Logo
1-10 декабря 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
О знаменитостях – и не только…
Лев Вершинин, Нью-Йорк

(Продолжение. Начало в №№ 224-231)

Глава девятая

Давно уже один мудрец сказал: «Ме­няются не времена, а люди». Вот и теперь многие и в бывшем Совет­ском Союзе, и новые эмигранты до того расхрабрились, что разносят в пух и прах вчерашних кумиров, классиков марксизма-ленинизма за их не только ошибки, но и дела гнусные, порождение фанатизма и ду­шевной слепоты. Они и в выборе средств борьбы проявили полную неразборчивость, и силой стремились загнать людей в мни­мый рай земной.

Всё так, всё справедливо, но где мы са­ми прежде были, куда глядели? Вот и бесспорно крупный социолог, безвременно ушедшая из жизни Цецилия Кин сочла нужным осудить в итальянской газете «Коррьере делла сера» покойного главу итальянской компартии Тольятти за беспрекословное повиновение в Коминтер­не приказам Кремля и за восхваление ста­линизма.

От суровых истин никуда не уйти. Толь­ятти и впрямь приложил руку к сокрытию письма основателя компартии Грамши, при­сланного из фашистской тюрьмы. В нем Грамши возмущался преследованиями Буха­рина, Рыкова, Зиновьева, Каменева и дру­гих большевиков из старой ленинской гвар­дии. Безусловно, писал Грамши, с ними можно и нужно вести полемику, но как с товарищами по партии, а не как с классо­выми врагами.

Только из памяти не исчезает эпизод из непостижимо далекого пятьдесят девятого года.

Я пришел в гости к Цецилии Исааковне Кин и увидел у нее худого, седовласого мужчину со шрамом на лбу. Напористым, сильным голосом он клеймил позором пала­чей, вершивших массовые убийства тридца­тых годов. А дальше гость впал в еще боль­шую ересь — объявил, что если Владимир Ильич был кристально честным политиком и человеком, то Сталин со временем пре­вратился в коварного честолюбца. Это он бесчестно принес великую идею в жертву своим неуемным амбициям. В последние же годы в нем и вовсе стали всё явствен­нее проявляться черты бонапартизма.

Цецилия Исааковна подтвердила — Ста­лин отступился от ленинских идеалов. А уж бонапартистские-то тенденции у него воз­никли много раньше — уже в конце двад­цатых годов.

Слушал я их обоих, и не покидала меня весьма печальная мысль: сколько же им нужно было отсидеть в тюрьме, лагерях и ссылке — а каждый из них пробыл там больше пятнадцати лет, — чтобы они хоть что-то поняли и чему-то научились?

Понятное дело, тот наш разговор не обошелся без спора о двадцатом съезде. Седовласый гость горячо доказывал Цеци­лии Исааковне и мне, что, хоть Хрущеву и не откажешь в мужестве, ему явно недоста­ет глубины и точности подлинно марксист­ского анализа истории.

Тут Цецилия Исаковна согласно кивну­ла.
- Что ни говорите, а сказалась его идейная неотесанность! — воскликнул гость, поблескивая россыпью золотых зу­бов.
- Своих у него не осталось, их все до одного выбили у моего друга садисты-следователи, когда выколачивали показания против скрытых троцкистов, — шепнула мне Кин.

Мою бывшую преподавательницу Маркову-Пешкову арестовали в 1938 году и в тюрьме при допросе выбили ей верхние зу­бы. Старого коммуниста, друга Цецилии Исааковны, чекисты схватили годом позже. И при первой же «беседе» выбили ему все зубы до единого. Прогресс, и явный, — на­лицо. Ну, а шрам на лбу появился после того, как его, полуживого, попытав жесто­ко, привели в карцер и бросили вниз голо­вой на цементный пол.

Он все это вынес, не согнулся и так и остался зрячим слепцом. Как во многом и сама Цецилия Исааковна Кин.

К великому несчастью, и в стране Со­ветской, и на Западе таких вот твердокаменных фанатиков было много больше, чем даже молчаливых неучастников чудовищно­го коммунистического эксперимента. Но и в ту пору почти повального, без­думного преклонения перед родиной побе­дившего социализма и ее вождем Сталиным нашлись в далекой Италии люди, так и не принявшие этого зловешего маскарадного представления.

К ним принадлежал и Витторио Страда. Великолепный, энциклопедически образованный славист, открывший для итальян­ских читателей Михаила Булгакова. Это ему вдова Булгакова Елена Сергеевна до­верила исключительное право первопечатания в Италии «Мастера и Маргариты».

Мало того, он познакомил итальянских филологов и фольклористов и с двумя «презренными формалистами» — достоевсковедом Бахтиным и отцом семиотики Лотманом, назвав их гордостью русского литературоведения. В отместку Страде, единственному из всех иностранных аспи­рантов, к тому же еще коммунисту, не дали защитить в Москве диссертацию на тему «Литературные теории России двадцатых годов». Обвинили его, прежде всего, в ко­щунственном пренебрежении к гениальным идеям Ленина о партийности в литературе и барском презрении к соцреализму. Осо­бенно усердствовал в низвержении страдизма квартет официальных и всемогущих тогда критических «орлов»: Метченко, Дымшиц, Щербина и Кочетов. Довольно легко и быстро эта четверка чистых заклевала «грязного ревизиониста» Страду. И все-таки, преодолев сильнейшую обиду, Витторио в 1963 году вновь при­ехал в Москву, уповая на благотворную хрущевскую оттепель.

Социализма и марксизма советского об­разца он не принимал на дух, но в идеалы коммунизма верил искренне и твердо. Ре­альную же возможность пойти, по образно­му выражению Ленина, «иным путем», счи­тал он, имеет лишь его родная итальянская компартия. Насчет СССР тогда иллюзий уже не питал, хоть и не знал, на какие злодейства способны эти защитники угнетен­ных и обездоленных. Что же до советской литературы, то в ней господствует, и дав­но, соцреализм, который один шутник мет­ко назвал сюсюреализмом, писал Страда.

Подобные откровенные высказывания устно и в статьях вполне закономерно привели советскую писательскую верхушку в тихое бешенство. В тихое – потому  что Страда, увы, пользовался большим уваже­нием многих крупных советских писателей, тогда еще не зачисленных ни в разряд кри­тиканов, ни тем более диссидентов, — Тен­дрякова, Виктора Некрасова, Каверина и, особенно, Твардовского. Однако в назида­ние другим с упрямым уклонистом надле­жало расправиться прилюдно, шумно и хле­стко. Из всего уже упомянутого мною квартета лучше всего справиться с этой нелег­кой задачей мог лишь Всеволод Кочетов. Ведь кроме глубинного цинизма и четкой пролетарской родословной, он был наде­лен еще и писательским талантом.

Ему-то и выпала честь показать всем остальным, сколь глу­по и опасно спорить с УРСом, как любов­но-уменьшительно называли итальянцы Со­ветский Союз.
И вот Кочетов с толком и с чувством продумал и осуществил хитроумный план­чик мести.

Поехал в 1968 году в Италию и прямиком из Рима направился в Венецию для встречи с Витторио Страдой. С какой та­кой целью? А с весьма даже благородной. Как он объяснил Страде, ему не терпится понять, в чем корень их разногласий. В сущности-то они друзья и даже идейные со­юзники, а значит, надо найти в итоге кон­сенсус. Тогда, оказывается, и родилось это мудреное словечко с множеством невиди­мых рифов.

Всегда доброжелательно-вежливый и корректный, а особенно вежливым он бывает, когда собеседник ему не слишком-то приятен, Витторио сразу повез гостя к мо­рю. Там в милом, скромном пансионе Страда в перерывах между прогулками по берегу моря, сытными обедами и ужинами пытался втолковать московскому гостю, что подлинный соцреализм вовсе не отнимает у писателя права на творческую фантазию. Кочетов ел, пил, слушал, изредка с Витто­рио соглашался, а чаще ему возражал, но очень спокойно и дружелюбно.

Вся беда в том, что истинный соцре­ализм, в основном, - со знаком плюс, а у Страды он чаще всего бывал со знаком минус. И это «математическое» различие нужно, ко­нечно же, устранить. Правда, жена Витто­рио, синьора Клара, родом из Москвы, во­все не к месту заметила, что плюс на минус дает минус. Но Кочетов мгновенно парировал, что мы и математику учили не по Ге­гелю.


Витторио и Клара Страда

Расстались хозяева и гость вполне мир­но и даже тепло, а затем... Долго ждать этого «затем» Страде не пришлось. В но­вом, 1969 году Всеволод Кочетов и в жур­нале, и отдельной книгой опубликовал мно­готысячным тиражом роман-памфлет «Чего же ты хочешь». В нем он изобразил Витто­рио Страду под именем Бенито Спада как подлого ренегата, сибарита и перевертыша. Недаром он исподтишка собирал в Италии компромат на своего хозяина-вене­цианца, наивно поверившего в искренность и порядочность пламенного борца за тор­жество плюса над минусом.

Ну, а что же Витторио Страда? По на­туре своей правдолюб, а по характеру тореадор, он в долгу не остался. В ответной статье назвал Кочетова Лаврентием Иоси­фовичем Берия и на фактах изобличил его в беспардонной лжи. И что для писателя страшнее страшного — показал стреми­тельно растущую с годами и одновремен­ной потерей совести бездарность сего пла­менного певца секретарей райкомов и гор­комов, а также простых тружеников. Имен­но их, людей труда, типы, подобные Стра­де - всякие там хлюпики в пенсне, ино­родцы и прочие отщепенцы, - пытаются накормить чужеземной отравой. Чего он, Кочетов, и все истинно советские люди костьми лягут, а не допустят.

Открытого, честного поединка Всеволод Кочетов не признавал. Как всегда он прибег к испытанным карательным мерам. Страда мигом попал в число особо опасных для страны лиц и, есте­ственно, стал «нежелательным элементом».
А насколько это отлучение от России было для него мучительным, говорит пись­мо ко мне от 5 ноября 1969 года:

«Дорогой Пев,
спасибо за твое письмо и присланные тобой книги (среди них и номера небезызвестного тебе журнала «Октябрь»). Как ви­дишь, я по-прежнему нахожусь в центре сильнейшей полемики, чем вовсе не гор­жусь. Ведь хотелось бы спокойно занимать­ся своей работой. Интересных новостей о себе и своей семье сообщить тебе затруд­няюсь. Это говорит лишь о том, что жизнь наша идет своим чередом. Поездка моя в Советский Союз при нынешней ситуации, да еще при «содействии» журнала «Октябрь», становится полной утопией. А нам с Кла­рой отчаянно хотелось погрузиться вновь в московскую жизнь и встретиться с друзья­ми. Что же, наберемся терпения. Так мне и надо! Впредь буду знать, как возить на отдых к морю подобных людишек!
Ну, а ты над чем работаешь? Пиши мне, не стесняясь, о всех твоих нуждах, мне будет только приятно тебе помочь, пославне­обходимые тебе книги. Передай самые доб­рые мои пожелания твоей семье.
Со всей теплотой, Витторио Страда».

К тому времени не полемика даже, а неравное противоборство убежденного сталиниста Кочетова с убежденным маркси­стом Страдой закончилось преданием по­следнего анафеме. Ведь и марксисты быва­ют разные — ручные и дикие, послушные и строптивые. Хочется лишь заметить, что и многие писатели-соотечественники прези­рали Кочетова, но, увы, и побаивались его крепко. Еще бы — он был литературным боссом, мстительным и хитрым. Легко и просто мог он обречь пюбого на вечное литературное забвение. Что не помешало одному поэту-сатирику и в брежневское безвременье сочинить и распространить среди друзей и знакомых такую вот эпиграм­му:

Живет в Москве литературный дядя,
я имени его не назову.
Скажу одно — был праздник в Ленинграде,
когда его перевели в Москву.

Где Кочетов, добавим от себя, на корот­кий срок возглавил «Литературную газету», а затем журнал «Октябрь», продолживший тогда худшие традиции октябристов.

Нет, мне известно, что о мертвых, а Всеволод Кочетов давно отошелв мир иной, хорошо или ничего. Только если справедливо, что без прошлого нет будущего, то как же не вспомнить о тех, кто, выражаясь языком мастерски подтасовывающего факты юдо­фоба Шафаревича, своей интеллигентофобией проложил дорогу нынешним чистопо­родным, весьма агрессивным псевдорадете­лям о судьбе России. Для истины тоже не существует срока давности.

Глава десятая

Дошел я в своих воспоминаниях до времен почти перестроечных и креп­ко задумался — идти ли дальше или вернуться назад? И выбрал второе. Раз уж я решил рассказать о знаменитостях и лю­дях с необычной судьбой, то разве можно не поведать о дорогом друге моем Примо Леви. На его долю выпали такие испыта­ния и беды, какие и в страшном сне себе вообразить нельзя. А он не сломался, все выдержал, смог даже рассказать о том в поразительной своей книге «Человек ли это», а мне — когда я сумел, наконец, по­пасть в его родной Турин.

Состоялась же наша первая встреча ле­том 1968 года. Лишь тогда разрешили после долгих лет сидения в невыездных от­правиться переводчиком на турнир фехтовальщиц — Трофей Мартини.

Привез я Леви и скромный подарок — подборку переведенных мною его научно-фантастических рассказов.

Маленький, сухопарый, седой как лунь, Примо Леви был необычайно подвижен и красив в каждом своем движении и жесте. Гостей он принимал сердечно, по-домашне­му. А в скромную его квартиру на Корсо Ре Умберто, 75, целыми толпами приходи­ли студенты и школьники. С одной-единственной целью — услышать от него рас­сказ о «вселенной мук», как сами узники на­зывали нацистский лагерь смерти Освен­цим, куда Примо Леви попал в конце вой­ны, в 1944 году. Было ему тогда, недавне­му химику в частной лаборатории, всего двадцать пять лет. Леви охотно рассказы­вал молодежи о старом и новом фашизме, участвовал в разных конференциях. Но где-то на донышке души хранилось такое, о чем он не хотел вспоминать, даже остав­шись наедине с самим собой.

Он и со мной был мягок и деликатен, но, видно, его, скупого на проявление чувств, не слишком разговорчивого и даже замкнутого, смущала вначале моя порывистость и резкость суждений. Только года через три мы с ним перешли на «ты», и протянулась  между нами незримая, но прочная нить безмолвного взаимопонима­ния, без которого немыслима истинная дружба. Помогло мне и то, что еще раньше я прочел его автобиографическую книгу о жизни в лагере — ведь и там тоже шла своя, чудовищная, но жизнь. До самого того радостного дня, когда советские войска принесли освобождение примерно двум тысячам чудом уцелевших узников.

Обо всем этом Примо Леви рассказал в своем всемирно известном романе «Человек ли это». Ну, а потом для немногих сча­стливцев, если их такими можно назвать, наступили замечательные и отчаянно-тяже­лые дни привыкания к обретенной свобо­де. Они учились жить заново, как малыши учатся ходить. Вот и о перипетиях отнюдь не скорого и не легкого возвращения из пе­ресыльного пункта в Белоруссии в родной Турин Примо Леви поведал своим читате­лям во второй книге воспоминаний «Пере­дышка».

Нет, Леви в лагерной литературе вовсе не был первопроходцем. Сразу после вой­ны в Советском Союзе, в Англии и в самой Италии появилось немало документальных свидетельств бывших узников Бухенвальда, Треблинки и Освенцима.

Вот только книга Примо Леви «Человек ли  это»  разительно  отличается  от всех остальных— она единственная в своем роде.

К немалому своему изумлению, я не нашел в ней ни описания зверств нацистов, леденящих душу сцен уничтожения в газовых камерах тысяч и тысяч женщин, старков и детей и всех ослабевших, не годных  к работе мужчин. Смерть в лагере была вещью повседнев­ной, обыденной и узников ничуть не пугала. Но от этого читателю еще печальней и беспросветнее.


Примо Леви, 1986 год

Даже самому Примо Леви со временем стало невмоготу рассказывать о бесконечной череде пыток голодом и непосильным трудом, когда мгно­венная смерть виделась как избавление от верного ада. И тогда он попытался вы­рваться из мира зловещих теней в мир фантастики. Там истории тоже нередко заканчиваются трагично, но порой они быва­ет веселыми и даже очень смешными. Правда, Леви настолько свыкся с лагерной темой, что не решился опубликовать улыбчивые — и это второе после его спасения чудо. Он и в Освенциме не утратил чувство юмора, — сочинял полные любви к людям рассказы не под своим именем, а придумал себе псевдо­ним - Ламиано Малабаила.

Вскоре, однако, был «разоблачен», и премию «Багутта» за сборник научно-фантастических рассказов жюри присудило имен­но писателю Примо Леви. Скромный, иной раз до робости, он сообщил мне об этом событии в коротеньком, автоироничном письме 15 января 1967 года:

«Дорогой Вершинин.
Совершенно для меня неожиданно на голову мне свалилась премия «Багутта». Поистине, мир полон сюрпризов. Посылаю несколько газетных заметок в надежде, что это поможет вам «пробить» мои «Естествен­ные истории». Хочется верить, что вы нако­нец-то получили и театральную версию мо­ей книги «Человек ли это».
С самыми теплыми пожеланиями. Ваш Примо Леви».

Автор одной из статей в миланской га­зете «Коррьере делла сера» отмечал, что Примо Леви вполне заслужил столь пре­стижную премию. При этом он, однако, задается вопросом, почему после первых двух автобиографических книг, проникну­тых высочайшим состраданием к узникам лагерей, а иногда даже к надзирателям, Ле­ви обратился к несколько абстрактному жанру научной фантастики.

С тем, что рассказы сборника «Есте­ственные истории», остроироничные, подчас с невероятными даже для этого жанра ситуациями, свежи и блещут выдумкой, нельзя не согласиться. А вот суждение жур­налиста о сострадании автора к людям в его лагерных книгах представляется мне достаточно спорным. С нацистами-охранниками и капо все более или менее ясно — для Примо Леви они изверги, не испытыва­ющие к узникам даже личной ненависти — велика честь для этой падали, годной лишь унавозить землю. Прежде всего потому, что большинство узников Освенцима, и среди них Примо Леви, — евреи, а уж их считать за людей может, по мнению нацистов, только буйнопомешанный.

Ну ладно, охранники-фашисты с ранне­го детства усвоили — они сверхчеловеки, которым априори всё дозволено. Но сами-то заключенные? Почему многие из них так быстро и безропотно утратили чувство соб­ственного достоинства и хоть долю честно­сти? — удивлялся Примо Леви.

Когда всех заключенных собрали на плацу и объявили, что один из них за по­пытку поднять вооруженное восстание бу­дет повешен, они долго не могли оправить­ся от потрясения.

В лагере, где каждый день узники сотня­ми умирали от голода и болезней, сами бросались на решетку с током, нацисты ра­ди уничтожения одного-единственного за­ключенного соорудили виселицу и не поле­нились согнать всех скопом на плац!

Такое в Освенциме случилось впервые. Узников поразили не только действия лагерного начальства, внезапно увидевшего в одном из них особо опасного для рейха преступника, а значит, и личность.

Невероятно другое — у храбреца-оди­ночки достало моральных сил обдумать план восстания и массового побега. Это когда все их помыслы лишь о том, где бы раздобыть лишнюю пайку хлеба. Иные ра­ди куска сахара и тощей луковицы готовы были донести на соседа по нарам. Промол­чать же о его смерти, чтобы тебе досталась его миска баланды, и вовсе считалось в по­рядке вещей — мертвые голода не испыты­вают.

А туг - человек мало что не пытался выжить любой ценой, так еще задумал спа­сти всех узников лагеря. Нет, он недаром удостоился от нацистов чести быть повешенным, а не брошенным в ров вместе с сотнями других живых скелетов!

Но особенно Примо Леви потрясло обесчеловечивание вчерашних врачей, адвокатов, журналистов, художников — ин­теллектуалов высокой пробы, одной силой ума, казалось бы, могущих противостоять фашистской системе низведения узников до состояния безропотных рабов.

Конечно, Освенцим был куда страшнее дантовского ада, но и там находились люди, не утратившие способность сострадать и помогать своим лагерным собратьям. Один из них, итальянец Лоренцо Перроне, буквально спас Примо Леви от голодной смерти. Перроне попал в лагерь как участ­ник Сопротивления, а значит, его не ждала быстрая, неминуемая смерть. Отменный каменщик, он вскоре стал «очень нужным», получавшим не одну, а несколько мисок су­па и даже колбасу. Он-то, рискуя жизнью, и приносил тайком Примо Леви в барак миску супа, в котором, о высшее наслажде­ние, плавали кусочки колбасы, слив и хлеб­ные огрызки. «Без этой, второй, спаситель­ной миски супа я бы точно не выжил», — писал потом Примо Леви.

Но сам я вовек не забуду эпизод из «Че­ловек ли это», когда узники из барака Ле­ви, готовясь к очередной селекции, пыта­ются привести себя в «презентабельный вид». Они долго и тщательно бреются, смы­вают с отекшего лица грязь и копоть, чи­стят башмаки, разглаживают рубахи — мо­жет, тогда их не отправят сразу в газовую камеру. А пожилые, утратившие даже ис­корку надежды заключенные подбадривают своих более молодых друзей или соседей по нарам. Горячо убеждают их, что они еше хоть куда, аж в грузчики годятся. Ну, а им самим, старой рухляди, наверняка скомандуют «направо» и поведут в газовую камеру.

Увы, таких случаев пронзительной доб­роты было немного — большинство подчинилось безжалостным лагерным законам выживания.

Примо Леви не пытается встать в позу сурового судьи. Он не торопится осуждать даже тех, кто выбился в «промитенты» — так в лагере называли заключенных, кото­рые и там умудрялись выслужиться перед нацистами. Этой пройде доставалась и бо­лее легкая работа, и лишний кусок хлеба, и место внизу. Примо Леви долгое время жил в одном бараке с Марселем Дассо - ловким, на­ходчивым французским евреем, благопо­лучно избежавшим газовой камеры. Его настоящая фамилия была Блох, после войны он перешел в католицизм и стал главой всемирно известной фирмы «Дассо» — той самой, что выпуска­ет истребители «Мираж».

Так вот, Дассо тоже проскользнул в промитенты. Нет, он не совершал особо подлых поступков, не доносил на соседей по бараку. Тем больше меня поразили сло­ва Примо Леви, когда мы впервые с ним свиделись и разговор зашел как раз о Дас­со.
— На редкость волевой, крепкий... — Леви помедлил секунду-другую, — человек. Но я бы не хотел больше с ним встречать­ся. — И после короткой паузы: — Да и работать в его фирме тоже.

Лишь много позже я понял причину не­приятия Леви этого далеко не худшего из промитентов. Моего друга отталкивала именно моральная изворотливость Лассо, владевшего редким искусством ладить и с заключенными, и с нацистской охраной. Тут недюжинный актерский талант и звери­ный нюх нужны. Потому я ничуть не уди­вился, когда Дассо — сверхуспеваюший промышленник — стал преспокойно прода­вать «Миражи» и Израилю, и его злейшим врагам Ливии, Ираку и Сирии, — для него моральным было исключительно то, что вы­годно фирме, а значит, и ему самому.

Вообще, как я заметил, Примо Леви предпочитал откровенных, проломных негодяев таким вот скользким, не ухватишь, хитрованам.
Сам же он был стеснительным, мягким человеком, не умеющим делать блистательную карьеру. После войны он вернулся в родной Турин и нашел работу в фирме Монтекатини, где возглавил химическую ла­бораторию. Днем корпел там над химичес­кими анализами, а ночью, когда дома все родные — старая мать, жена, сын и дочь — засыпали, садился за воспоминания.

Они и принесли ему всемирную извест­ность, ведь «Человек ли это» и «Передышка» были изданы во всех странах Западной Ев­ропы и в Америке. Только не в Советском Союзе. Все мои попытки их напечатать терпели полный провал.

На то были свои серьезные причины. Сразу после оккупации нацистами Севера Италии Примо Леви ушел в партизаны и был схвачен чернорубашечниками во время облавы. На допросе он сказал, что ушел в горы, спасаясь от преследований, которым подвергались евреи. Фашистский следова­тель сразу передал его нацистам, а те отправили Примо Леви в Освенцим - именно как зловредного иудея. А это, по рассказам самого Леви, с первого же дня лишало его почти всякой надежды уцелеть. Любого из евреев в Освенциме ждала участь трупа или горсти пепла. Мизерный шанс не по­пасть сразу в газовую камеру получали лишь ремесленники: слесари, столяры, портные, сапожники — да еще наиболее сильные инженеры, физики и химики. При­мо Леви как раз и принадлежал к послед­ним. Он еше до войны успел окончить уни­верситет и, несмотря на молодость, приоб­рел немалый опыт работы.

Шел 1944 год. Немцы под ударами со­юзников отступали на всех фронтах, и толковые химики нужны были им позарез. Так Леви, став «ценным евреем», избежал пер­вых массовых селекций. Потом он тяжело заболел, и немцы решили, что эти доходяги помрут еше до прихода советских войск. Оставляя лагерь, они всех мало-мальски здоровых мужчин отправили на марш смер­ти. А доходяги дождались-таки прихода со­ветской армии, и некоторые из них умудри­лись уцелеть и оправиться от, казалось бы, неизлечимого недуга. Сам Леви попал в Белоруссию на пересыльный пункт и в сво­ем романе «Передышка» с неподдельной симпатией рассказал о встречах с белорус­скими крестьянами. Разоренные войной и немецкой оккупацией, они делились с быв­шими узниками лагерей последней краюхой хлеба и драгоценными тогда спичками. Не все, конечно, но многие.

Все равно Примо Леви ни на миг не забывал, да и кто бы позволил ему о том забыть, что он еврей. Поэтому неудиви­тельно, что в романе «Человек ли это» он много и подробно рассказывает о трагичес­кой судьбе евреев в Освенциме – без разницы, богаты или бедны они были, умны или глупы, добры или злы, верующие или атеисты. Достаточно было получить на рукав жел­тую звезду Давида, и ты обречен на гибель.

Именно эта их, в отличие от других уз­ников, изначальная безысходность из-за одной лишь принадлежности к еврейству сильно смущала московских редакто­ров журналов и издательств.

Примо Леви, с его муссированием буд­то бы извечной еврейской проблемы в странах рассеяния, для нас неактуален, ут­верждали редакторы в один голос — и по­ди попробуй их переубеди.

Ах, переводчики доказывают, что Ле­ви — талантливый писатель европейского звучания? Прекрасно, его научно-фантасти­ческие рассказы мы охотно напечатаем.
Сам Примо Леви вовсе не был столь на­ивен, чтобы не догадываться, почему в Стране Советов его лагерные воспомина­ния остаются невостребованными.
— Понимаю, Лев, понимаю! Зачем пор­тить вашим обывателям сон и аппетит моими рассказами о судьбах евреев Освенци­ма, — сказал он мне при новой встрече. — Они хотят и дальше жить в блаженном не­ведении, и это их неотъемлемое право. Не так ли?

Я старательно и молча размешивал са­хар в стакане с крепким чаем.
— Думаешь, у нас на Западе мало таких добровольно-глухонемых? Их хоть отбавляй. — Леви отпил давно остывший чай и с печальной улыбкой заключил: — Считай, мне еше повезло, мои рассказы вы все-таки напечатали. Глядишь, со временем и «Пере­дышку» опубликуете. В этой-то книге евре­ев куда меньше, чем в «Человеке». А глав­ное, своих симпатий к людям вашей страны я ничуть не скрываю. Подождем, чего-чего, а терпения нам, евреям, не занимать.

Обнадеживать Леви я тогда не стал — стыдно все же притворяться эдаким простачком-оптимистом. Сказал только, что по­пыток своих не оставлю. Ну, а если хоть одна из стран-союзниц по лагерю социализ­ма напечатает «Человек ли это», у меня по­явится крупный козырь — наши до черти­ков не любят плестись в хвосте. И наконец мои надежды сбылись — в 1976 году «Че­ловек ли это» опубликовали в Румынии и Польше.

Увы, и эта радостная новость прорыва мне не облегчила. В Союзе еще готовы были публиковать «Дневник Анны Франк» — ежедневные записи еврейской девушки из Голландии, погибшей потом в нацистском концлагере. Но книгу о невиданном в истории геноциде против всего еврейского народа издать в стране победившего социализма так и не решились. Больно уж тема деликатная и опасная.

Прежде были крестовые походы с их -попутными, по дороге в Иерусалим, погро­мами и средневековая инквизиция. Но тогда еврей хоть мог принять христианство и тем спасти себе жизнь. А гитлеровские сат­рапы отправили в лагеря смерти сотни ев­реев, перешедших в другую веру, и среди них несколько монахинь. Недаром оба дик­татора, Гитлер и Муссолини, ненавидели церковь и Христа, как бы оспаривающего их собственную божественную суть и вы­сшее предназначение. Не случайно Муссо­лини в годы войны, беседуя со своим зятем Чиано, клеймил позором «этого еврея Хри­ста», который, мол, своим иудейским учением по­губил итальянский народ, превратив храб­рых воинов в слабых, трусливых людишек. Гитлер тоже отнюдь не жаловал церковь, только не католическую, а протестантскую. И она платила ему в ответ тайной неприяз­нью, на большее, понятно, не осмеливаясь.

Пролетали год за годом, а феномен нацифашизма, его глубинных корней оставался неразгаданным до конца. Ведь он не ук­ладывается ни в какие социологические и политические рамки. И что еще хуже — не поддается серьезному, логическому объяс­нению. Похоже, есть нечто темное и же­стокое в самой природе человека.
Ну, а Примо Леви, видно, устал ждать ответа на терзавший его днем и ночью вопрос: так человек ли это?

За свою жизнь я знал семь узников на­цистских лагерей и гетто, и все они были отмечены знаком обреченности.

Не избежал этой участи и Примо Леви. Смерть упустила его в Освенциме, но настигла 11 апреля 1987 года на лестничной площадке третьего этажа его дома, откуда он вниз головой бросился в лестничный пролет.

Прошлое оказалось сильнее его крепкой воли и спасительного инстинкта самосохра­нения.

За два месяца до самоубийства он при­слал мне из Турина поздравительную открытку:
«19.01.87 года. Дорогой Вершинин,
нет, я не получил отправленного тобой письма, а только открытку. Полностью разделяю твои новогодние надежды. Желаю тебе и твоим близким крепкого здоровья и удачи в работе и в жизни. Буду рад каждой вести о тебе, о том, как вы там живете и сбылась ли твоя надежда «пробить» и дру­гие мои рассказы. Жена моя тоже крепко жмет тебе руку и шлет сердечные поздрав­ления.
Твой Примо Леви».

Теплое, дружеское письмецо, никак не предвещавшее близкую трагедию. Тем внезапнее и горестнее стала для меня весть о смерти моего туринского друга.

С потерями друзей, а они неизбежны, надо бы, наконец, смириться, да вот не могу. Особенно когда человек сам лиша­ет себя жизни. Какое из ужасных воспоми­наний толкнуло Примо Леви на прыжок в бездну, откуда нет возврата?

Наверное, и на этот вопрос, как и сам Примо Леви на свой — остались ли мы людьми в безжалостно-кровавом двадцатом веке, — я уже никогда не найду ответа.

Продолжение следует

Количество обращений к статье - 3462
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com