Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
О знаменитостях – и не только…
Лев Вершинин, Нью-Йорк

(Продолжение. Начало в №№ 224-233)

Глава двенадцатая

Да,   итальянские  мои  воспоминания столь трагичны, что может сложить­ся впечатление, будто большой писа­тель вообще не может возникнуть без жизненных катастроф. Меж тем я хорошо знал двух чудесных итальянских писателей, Итало Кальвино и Альберто Моравиа, чья жизнь сложилась более спокойно. Начну с Итало Кальвино.

Когда Моисей наставлял свой народ, он требовал от него не поддаваться ни чувству зависти и злобы, ни любви и жалости. Су­дить всегда, говорил он, нужно только по справедливости.

Какое емкое и точное это слово — справедливость! Насколько бы стали люди лучше, проверяй они именно им свои мыс­ли и поступки.

Но вот незадача — почти каждый пони­мает справедливость по-разному; больше того, порой один и тот же человек со вре­менем начинает воспринимать ее иначе, чем прежде. Именно так и случилось с Итало Кальвино. Он изначально видел в служении справедливости, неотделимой для него от слова «коммунизм», цель и смысл всей своей жизни.

С ним, как и с другими итальянски­ми писателями, свел меня Анджело Мариа Рипеллино. А свое письмо о нем заключил такой вот грустной шуткой:
«Кальвино очень хороший писатель и прекрасный коммунист, а со временем наверняка станет прекрасным писателем и очень хорошим коммунистом. Конечно, ес­ли не убедится по пути, что коммунизм - любительская, ненаучная фантастика, кото­рой почему-то увлеклись лаже трезвые, ум­ные люди».

Анджело как в воду глядел.

В годы войны Кальвино храбро сражал­ся в партизанском отряде против своих и немецких фашистов и был убежденным, правоверным коммунистом. Его жизненный принцип был «сделать выбор - значит дей­ствовать». При этом всегда по велению со­вести.

Въедливая совесть его и подвела. Когда осенью трагического 1956 года защищать коммунизм венгерского покроя примчались в Будапешт советские танки и десантники, Кальвино выступил с публичным протестом. Он потом говорил мне, что после мучитель­ных раздумий понял: это была чудовищная, бесчестная акция.
Ну а отсюда всего один шаг до осозна­ния той горькой истины, что партийная дисциплина надела на его совесть намор­дник. И тогда он послал в свою любимую прежде газету «Унита» письмо о выходе из итальянской коммунистической партии.

«Честно признаюсь — я больше не в со­стоянии быть писателем, безропотно принимающим любые ее постулаты», — писал он.

А чуть раньше в журнале «Иностранная литература» появилась статья о чудесном писателе-коммунисте  и  преданном друге советской страны Итало Кальвино. Следом в редакцию полетело письмо одно­го весьма бдительного товарища. Он возму­щался от души таким откровенным прослав­лением оголтелого двурушника, тайного по­собника фашистов. Автор статьи, Цецилия Исааковна Кин, прочтя то гневное посла­ние, сразу поняла, какими это грозит ей последствиями. Она позвонила мне и по­просила прийти как можно скорее. Потом мы до поздней ночи сочиняли «оправда­тельное» письмо. В нем мы особо подчер­кнули, что Кальвино как был, так и остался убежденным антифашистом. Больше того, он вовсе не отвергает марксистское уче­ние, а лишь усомнился, правильно ли его применяют в некоторых восточноевропей­ских странах.

Объяснение наше, очевидно, показалось редакции журнала достаточно веским. Тем более что она вовсе не была заинтересова­на раздувать громкое дело. В итоге Кальви­но был вскоре реабилитирован.

Только не подумайте, будто в этом крайнем случае я прибег к тактике скрыто­го обмана. Кальвино был не из тех, кто го­ворит одно, думает другое, а делает третье. Веру в марксизм, который он воспринимал теперь как новую мораль, отвергающую ли­цемерные буржуазные традиции и догмы, он сохранял еще долго. До самых чехословацких событий, расстрелявших последние его иллюзии.

В 1964 году, когда венгерские страсти поулеглись, удалось опубликовать повесть Кальвино «Облако смога». Редакторы не возражали, ведь она была антибур­жуазная и, если называть ее сегодняшним языком, экологическая. Обо всем этом я написал Кальвино, попросив, однако, раз­решения сделать небольшие купюры. Там, где он сравнивал христианскую мораль с марксистской, находя, что обе они идеалистические, одухотворенные. Понятно, для тогдашних советских редакторов подобное сближение двух «религий» было неприемле­мым. В ответ я получил от Кальвино такое письмо:

«Дорогой Вершинин,
спасибо за приятные вести. А самое большое спасибо за то, что хотите переве­сти «Облако смога». Я считаю эту мою по­весть самой значительной из всех, и если она будет напечатана в Советском Союзе, это доставит мне огромную радость.
Вы просите у меня согласия сделать не­сколько купюр или смягчить мои умозаключения на страницах 561 и 562 из одно­томника моих рассказов и повестей.
Должен прямо сказать, что я весьма до­рожу высказанными мною там мыслями. Это — мое кредо стоической морали, кото­рая, по-моему, никак не противоречит морали марксистской. Мысль моя такова — христианская мораль находит свое высшее выражение в благородных поступках тех, кто не верит в рай и, уж во всяком случае, не задается вопросом, существует он или нет. Иными словами, находит «рай» в самом своем честном поступке, а не в посмертной награде. Точно так же и коммунистическая мораль особенно высока, когда человек на грешной земле ошушает себя счастливым уже потому, что поступает как коммунист. Знаю, отлично знаю, что идея моя спорная, но я и не настаиваю на своей непогрешимости. Тут все под вопросом. Но полагаю, что такая вот моральная проблема может вызвать интереснейшие, живейшие споры и в Советском Союзе.
А потому не даю согласия ни на малей­шие купюры в строках о морали. С сердечным приветом. Итало Кальви­но».

Как я уже говорил, Кальвино, убежден­ного революционера, добил разгром «пражской весны». Но то, что великий русский писатель Владимир Набоков называл «син­дром неучастия», появилось у него много раньше.

Впервые мы встретились с Кальвино в 1966 году в смоговом Турине, куда я приехал переводчиком со сборной советских фехтовальщиц — иностранная комиссия Союза писателей по-прежнему держала меня в невыездном карантине. Поединки рапиристок шли с утра до позднего вечера, и я не мог отлучиться из огромного зала «Палаццетто делло спорт» ни на час. Но один из организаторов турнира, глава отдела рекламы фирмы «Мартини», мой новый приятель Гастоне Фара, пообешал, что в последние два свободных дня он отвезет меня на своем «фиате» к Итало Кальвино.

Между прочим, с Фарой тремя годами позже произошла весьма любопытная история. Фирма «Мартини» надумала открыть в ресторане «Националы» свой бар и послала в Москву на разведку Фару. Весь день он вел многотрудные переговоры с «Интури­стом», а вечером я повел своего обессилев­шего гостя в ресторан «Арагви». И там Фа­ра поведал мне о своей мечте заядлого со­бачника. Кто-то из друзей рассказал ему, что в России есть кавказские овчарки, со­баки совершенно необыкновенные. Даже среди своих умных сородичей они отлича­ются особой смекалкой и редкой преданно­стью хозяину. Такого стража дома он и рвался приобрести.

В то время я преподавал итальянский язык на Всесоюзных заочных курсах. В мо­ей разношерстной вечерней группе была и москвичка Люда, по образованию учитель, по официальной профессии киоскер, а по неофициальной и куда более доходной — собачий парикмахер.

Утром я позвонил ей, и Люда охотно взялась достать Фаре эту чудесную собаку. Вот только раздобыть за пару дней еще и ветеринарное свидетельство трудновато. Но если у синьора Фары есть лишние джинсы, то все можно уладить. Лишние джинсы у Фары нашлись, и он стал думать, как везти собаку в самолете. С непрости­тельной для моих лет и уже седых волос наивностью я предупредил его:
— Гастоне, кавказская овчарка, верно, лучшая из всех собак нашей планеты. Не забудь, однако, она еще и здоровущая и съедает в день добрый килограмм мяса. А мясо в твоей Италии не дешево.

Фара посмотрел на меня в полном не­доумении.
— Лев, но для этого есть мороженое мясо.

В ответ я лишь кивнул головой — довод моего друга-инопланетянина был неотразим. Особенно если учесть, что в моей стране большинство населения лишь моро­женое мясо и ело.

А на другой день пришла телеграмма-молния из Турина — Фару по какому-то очень важному делу вызвали на родину. Так он и улетел без желанной кавказской овчарки, любящей мороженое мясо.

Возвратимся, однако, в Турин лета 1966 года. Кончился турнир, и Фара повез меня в гости к Итало Кальвино и его жене Чичите и их двухлетней дочери. Странной вышла у нас эта первая встреча. После обеда Чичита ушла кормить дочь, а мы с Итало остались в гостиной вдвоем. И тут я, кругом беспартийный, никакой не дисси­дент, считавший к тому же политику делом нечистым, принялся убеждать Кальвино принять активное участие в борьбе против засилья в Италии клерикалов.
А он, бывший партизан, человек дей­ствия, с юности политически на редкость активный, ответил мне, что дико устал от вечных схваток партийных гладиаторов. И с какой-то обреченностью заключил, что ему в Италии жить просто опостылело. Со временем она превратилась в страну всеоб­щего материального благоденствия и почти всеобщей моральной апатии. Скорее всего он вообще сбежит во Францию. Там хоть студенты еще не разучились сражаться с властями.

Год спустя Кальвино так и сделал — уехал во Францию и стал летучим писате­лем, беспрестанно кочующим между Пари­жем и Турином.

Ну а в тот раз я ему возразил:
— Ладно, не нравится тебе фиатовский Турин, переберись в Рим, как-никак столица, дружелюбная и веселая.
— Да ты что, шутишь? — вскинулся Кальвино. — Это же смешение гигантского
балагана с огромной бюрократ-канцелярией.

А через семь лет Кальвино, по его соб­ственному признанию, «эмигрировал» из Парижа именно в Рим. При новой, уже третьей столичной встрече я не преминул напомнить другу о его прежней весьма не­лестной оценке вечного города.
— Как же ты отважился, Итало, пере­браться в балаган? — спросил я.

Кальвино виновато улыбнулся.
— Все-таки в балагане жить приятнее, чем в этом жандармском Париже генерала де Голля. Он своих французов так отутю­жил, что и немцы могут позавидовать. И вообще, Лев, я убедился — у моих сооте­чественников столько недостатков, что это уже становится достоинством, — заключил он таким вот парадоксом.

До сих пор не пойму толком, почему Кальвино, человек замкнутый, немного да­же надменный и, похоже, недолюбливав­ший тех, у кого душа нараспашку, с первой же встречи со мной разоткровенничался и перешел на «ты». Меж тем он умел сохранять дистанцию и оставаться завораживаюше любезным. Быть может, он из преж­ней нашей переписки понял, что нараспаш­ку у меня эмоции, а душа на людях умолка­ет. Не исключено и другое — в ту трудную минуту смятения и поисков новых вечных истин ему очень хотелось выговориться.

Скорее всего, обе эти причины слились воедино, и свидетельством тому письмо, посланное почти вдогон. Оно содержит оценки характера и личных качеств автора воспоминаний, и за их точность я, разумеется, не ручаюсь.

«Дорогой Вершинин!
Я тоже был очень рад познакомиться с тобой и узнать тебя таким, какой ты есть: по характеру несговорчивый и одновремен­но благородный, ершистый и такой дружелюбный. Ты из тех людей, в котором сразу открываешь истинного друга. Таким ты по­казался мне и Чичите, проникшейся к тебе большой симпатией.
Весть о том, что мои «Космокомические истории» будут изданы в Советском Союзе, очень меня порадовала. Я, конечно, готов помочь тебе и другим переводчикам разре­шить все их сомнения. Не понял только, почему вы исключили именно рассказы «Знак в пространстве» и «В одно мгнове­ние». Они для вас слишком абстрактны?
Скоро пришлю тебе и второй экземпляр этой моей книги.
Приближается Новый год, и Чичита и я от всего сердца хотим пожелать тебе и твоей семье всяческих радостей. Твой Итало Кальвино».

Последний раз мы виделись с Кальвино в Риме в 1982 году, и тогда лишь стало мне ясно, почему из всего сборника «Космокомические истории» он считал самым значительным рассказ «Спираль». Ведь это был и символический знак его собственной судьбы. Вначале стремительный, во главе отряда партизан, бросок к заоблачной вер­шине коммунизма. И вдруг на полпути не­одолимое препятствие — валун под назва­нием «реальный социализм». С трудом, по­сле тяжких сомнений, он обогнул валун и стал спускаться вниз. Но не по главной до­роге, а боковой тропой, теперь уже в оди­ночестве. А когда наконец добрался до равнины, то прибежище нашел в литературе. Как он сам написал мне из Парижа — в рассказах, основанных на чистой логике, — быть мо­жет, это была ответная реакция на его ран­ние «чересчур пламенные» произведения. Ну а в жизни надежным приютом для Ита­ло стали семья и дом.

Странным образом и тут, при нашей римской встрече, Итало был со мной предельно откровенен. Разговор зашел о семье, по-моему все больше становящейся островком спасения для тех, кто потерпел жизнекрушение. В какой-то момент я сказал Кальвино:
— Хорошо, а почему ты, Итало, так поздно женился — все силы отнимали политика и творчество?

Кальвино поглядел на меня мрачно и не очень-то дружелюбно.
— Я что, похож на аскета?! Э нет, Лев, возлюбленными меня Бог не обидел. И признаться, тянуло меня все больше на мо­лодых аристократок — знатность любовницы в постели особо распаляет.

Я молчал, не понимая, к чему он кло­нит.
— Но как видишь, женился на женщине с ребенком, вовсе не знатной и совсем не богатой. — Лицо его просветлело. — И ничуть о том не жалею. Ведь для меня лучшая семья та, где в полном согласии живут зрение и слух. — Прочитав в моем взгляде изрядную ошарашенность, весело рассмеял­ся. — Пойми, Лев, я вовсе не шучу. Если твоя жена ежечасно, ежеминутно тебя не раздражает, а ты ее, то большего и желать нельзя. Ну а если ее не злит, как ты шумно сморкаешься, ешь машинально, не отрывая глаз от газеты, а ночью посапываешь, а те­бя не приводят в бешенство ее бесконечно Долгие сборы на прогулку, ее нарочито громкий смех при гостях-мужчинах, значит, вы и вовсе идеальная семья. А мне в Чичите и сейчас, через пятнадцать лет, все при­ятно.

Лучшей похвалы жене я не слыхал за всю свою жизнь.

Все равно Кальвино не мог, не умел от­городиться домом, семьей от бед и горе­стей окружающего его мира. Душа неспо­койная не позволяла. Он сам мне потом признался, что хотел быть «над схваткой», да не получается. И что совсем тяжко, с го­дами чувство внутренней неудовлетворен­ности только растет.

Дабы не обвинили меня в красивом вы­мысле, приведу еше одно его письмо.

«Турин, 19. 02. 1970 года. Дорогой Лев,
получил сборник итальянских рассказов. Наконец-то составитель отобрал много крупных писателей, разных направлений, которые прежде, насколько я знаю, у вас оставались несправедливо забытыми...
Сам я продолжаю делить свою жизнь между Парижем, где целиком посвящаю се­бя семье и работе, и Италией, где вступаю в общение со всеми слоями общества — оно сейчас, как никогда прежде, требует решительных перемен. Но я чувствую себя старым (это в сорок-то семь лет!) и в своих отношениях с внешним миром во всех сфе­рах все больше принимаю позицию сторон­него наблюдателя. Порой меня радует эта моя отстраненность, но чаше я испытываю из-за этого внутренний дискомфорт. Увы, стремление быть среди тех, кто действует, улетучилось, и, похоже, безвозвратно. Уш­ло вместе с молодостью, и теперь я ощу­щаю потребность не вступать в прямой контакт с переменчивым временем.
Мы с Чичитой вспоминаем тебя с большой симпатией и надеемся вскоре увидеть­ся вновь. Твой Итало Кальвино».

Со дня его внезапной смерти прошло уже четырнадцать лет. А мне до сих пор не верится, что этот невероятно стойкий, муд­ро-рассудительный человек ушел из жизни столь несправедливо рано. Всего в шесть­десят два года, в расцвете творческих сил.

Но как то ни печально, есть в его смер­ти своя предопределенность. Ведь послед­ние годы он жил на разрыв и был не в ла­дах с самим собой. Не мною первым под­мечено, что интроверты, люди сильной во­ли, не дающие выплеснуться наружу эмоци­ям и страстям, идут по избранному ими пу­ти уверенно и твердо. А потом вдруг пада­ют как подкошенные. Главное же, Итало Кальвино, как писатель во многом, а как человек целиком, был связан с поколением войны и Сопротивления. Все они вначале испытывали лучезарные надежды и облада­ли несокрушимой верой, а в пятидесятые и шестидесятые годы их постигло тягчайшее разочарование.

Не мудрено, что стать спо­койным, невозмутимым наблюдателем Каль­вино так и не сумел и во всем разделил со своим поколением обманутых бойцов-иде­алистов его трагическую судьбу.

(Окончание следует)

Количество обращений к статье - 2206
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com