Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Горе луковое
Григорий Канович, Бат-Ям

Имя у него было не еврейское, а княжеское - Игорь.
- Вы, наверно, подумали, что мои родители назвали меня в честь  русского князя Игоря. Так вы таки не угадали, - произнес он скрипучим, как будто заржавевшим голосом, когда я с ним познакомился и спросил, как его зовут. - Пока семья жила на Украине, в Житомирской области, в местечке Рогачев, у меня было другое, даже библейское имя – по-здешнему Ицхак, как у нашего праотца, а по-тамошнему - Исаак... Так в свидетельстве о моем появлении на свет и записано: Исаак Шлосберг, одна тысяча девятьсот двадцать пятого года рождения и так далее, и так далее...

Игорь-Исаак вдруг замолк, устыдившись своей болтливости, оглядел меня печальным, тлевшим, как догорающий уголек в печи взглядом и тем же скрипучим голосом, так и не справившимся на протяжении восьмидесяти с лишним лет с неподатливой и злополучной русской буквой «эр», промолвил с некоторым вполне простительным сомнением:
- Вы тоже еврей?
- Со всех сторон тоже, - с улыбкой подтвердил я свою необратимую причастность  к древу Израилеву.
- Стало быть, Исаак и ваш праотец...
- В известном смысле мы все без исключения его прямые потомки.

Истосковавшийся, видно, по общению с людьми, Игорь-Исаак заметно приободрился от моего ответа и, не отрываясь от поденной работы – очистки лука от ненужных стеблей - выдал мне авансом  щедрую и безвозмездную похвалу:
- Приятно побеседовать с интеллигентным человеком. Если вам не жалко своего времени, то пока ваша вторая половина закупает у Йоси овощи и фрукты, я могу вам быстренько поведать о том,  как все было с моим именем и как вообще все было со мной в жизни  после того, как родители надумали  меня, мальца из тихого украинского Рогачева увезти в первую, простите за выражение,  еврейскую республику.
- Куда, куда?
- В тайгу... К бурым медведям.  Слышали, небось, о таком городе - Биробиджане?
- Как же.. Кто из нас не слышал. Город знаменитый на весь подлунный мир, - съязвил я.
- Мой отец, да будет ему земля пухом, - не обращая внимания на мою язвительность, хриплым баритоном продолжал выводить  Игорь-Исаак, -  был человеком многогранным: с одной стороны, он состоял на учете в большевистской партии, а с другой, хотите верьте-хотите нет, был подпольным евреем. 
- Бывают же на свете такие чудеса
- Он ухитрялся плясать на двух свадьбах одновременно – на украинской отчебучивал гопака, а на еврейской - «а шереле», - усмехнулся он, орудуя с какой-то сладостной мстительностью длинным ножом, как казачьей саблей, и опасливо, исподлобья глядя на меня, как будто хотел удостовериться в том, сбегу я от него или нет. – А умер он в тридцать седьмом, но не в лагере на Колыме как враг народа, а на бюро еврейского обкома партии от кровоизлияния в мозг. Уже после Отечественной войны, рассказывала мне мама по секрету, что в праздники - на Рошашоне и Симхес Тойре мой батька спускался в погреб якобы за солеными огурцами или маринованными грибами и, надев спрятанный в окованном железками сундуке талес, принимался, шепотом молиться по молитвеннику деда Шмуля-Бера, который до революции был старостой местной синагоги.

Игорь-Исаак вдруг громко чихнул, извинился, снял кожаный картуз с задиристым козырьком, вытер рукавом куртки-штурмовки изрезанный морщинами лоб, затем мясистый  нос картошкой и не спеша стал разматывать свою летопись дальше.
- Так вот. Когда товарищу Сталину взбрело в голову создать для лиц еврейской национальности в дремучей дальневосточной тайге что-то похожее на самостоятельную республику, отец тут же попался на этот крючок и одним из первых записался в добровольцы, которые по зову друга и учителя всех народов на свете скопом ринулись из уютного Рогачева в неизвестный Биробиджан осуществлять его задумку. Вы слушаете меня?
- Да, да, - с излишней  уверенностью ответил я. - То, что вы рассказываете, очень интересно.
- Отец тут же собрал свои «бебехес», то бишь  пожитки, и со всей мишпохой пустился в дорогу. Тогда еще  Биробиджана как города в помине не было. Был паршивенький поселок, населенный не евреями, а малярийными комарами. Ни вокзала, ни поездов – пустырь. На перроне чернела только наспех сколоченная будка путевого обходчика... Жизнь пришлось начинать не с нуля, а с минуса. И мы в сыром деревянном бараке с минуса ее и начали... - Игорь-Исаак вдруг спохватился и неожиданно погасил свой тронутый ржавчиной голос, как свет в комнате.

- А что было потом? –все-таки осведомился я скорей из вежливости, чем из любопытства.
- Тут надо долго рассказывать, - буркнул он, словно усомнившись в искренности моей готовности выслушивать его семейные байки. - Если вас действительно заинтересует моя история, то я охотно продолжу ее  в следующий раз, когда вы с женой  снова придете к Йоси закупаться...
- Придем. Мы сюда каждую среду подкатываем на своем  верном «Вольво» и закупаем на целую неделю.
- «Вольво?», -  вытаращил глаза Игорь-Исаак и стал озираться по сторонам..
- Раньше у нас с женой был «Мерседес-Бенц». Но у него отлетело колесико, и мы сменили его на  «Вольво», - сказал я и, улыбаясь, кивнул на стоявшую неподалеку брезентовую тележку. - Докторов надо слушаться. После операции на сердце мне категорически запретили  поднимать тяжести. Вот и катаем с женой свою поклажу по Земле обетованной.
- «Вольво», «Вольво»... - Игорь-Исаак несколько раз  попробовал  на зуб это смачное, но непривычное слово. - Надеюсь, вы не приревнуете вашу вторую половину ко мне, я уже давненько уволен женским полом в запас – но, признаюсь честно, на вашу жену я сразу глаз положил. Вы же знаете – сотни женщин за день приходят к Йоси за покупками, но позвольте через вас передать вашей спутнице мой скромный мужской комплимент: уж очень она выделяется среди большинства покупательниц!
- Спасибо, - сказал я,  не став допытываться, что же мою жену так выделяет среди других покупательниц. Не поинтересовался я и тем, почему для своей уличной исповеди он из всех говорящих по-русски горожан, которые снуют мимо или заходят в лавку зеленщика, выбрал именно меня. В собеседники я сам вроде бы не напрашивался, держался в сторонке от лотков с израильской плодоовощной роскошью и молчал. Может, он меня выудил из людского потока потому, что я загляделся на его необычную одежду – матросскую тельняшку под распахнутой фланелевой рубахой, на его короткие волосатые руки, украшенные поблекшей татуировкой – перекрещенными морскими якорями и судовыми вымпелами, на огромную картонную коробку, из которой Игорь-Исаак извлекал одну за другой дородные луковицы с длинными, жухлыми стеблями и ловко совершал над ними обряд обрезания.

К негаданному удовольствию Игоря-Исаака у Йоси что-то приключилось не то с электронными весами, не то с кассовым аппаратом, и моя жена застряла со всеми своими покупками у прилавка. Она издали подала мне знак, чтобы я набрался терпения, и я знаком ответил ей «окэй».

- Цивилизация подвела. Или, как говорил один мой знакомый армянин, сифилизация, - обрадовано  выдохнул помощник зеленщика  Йоси по луку и расхохотался, обнажив железную изгородь вставных зубов.
- Мой отец, как и здешний Бен-Гурион -  я, между прочим, два года подряд снимал угол на шумной набережной его имени - мечтал, чтобы все евреи собрались в одном месте и говорили друг с другом на идише: и секретари обкома партии, и врачи, и милиционеры, и продавщицы... - Не спуская  с меня, своего случайного слушателя, налитых благодарностью глаз, он продолжал упиваться собственным красноречием, и, как заправский фокусник в цирке, умело жонглировал передо мной остро наточенным ножом, от которого шел резкий запах слезоточивого, небрежно разрубленного лука. - Он хотел, чтобы даже собаки и коровы понимали идиш. Это тут в Израиле, если кликнешь дворнягу или овчарку на мамэ-лошн, они в недоумении  от тебя морду отворачивают. Что это, я вас спрашиваю, за еврейское государство, где на родном языке ни с кем договориться невозможно?
- Ну уж ни с кем! Зачем перебарщивать? Есть еще в нашем городе уйма стариков, которые говорят на идише лучше, чем на иврите.
- С этим контингентом я уже всласть наговорился – и за игрой в домино  на набережной, и в карты. А мне хочется  поговорить с глазу на глаз с теми, кто у руля, а не с такими пенсионерами, как я... Ведь от них  -  от всяких там министров и депутатов - зависит, куда покатится моя здешняя жизнь и жизнь моей дочери – матери-одиночки. Иногда хочется кое-что, кроме «беседер» и «бокер тов», сказать и моему работодателю Йоси, хорошему, прямо скажем, человеку. Не прими он меня в работники, я бы, наверно, давным-давно подох с голоду. На арабском с ним калякают, он все понимает - из Египта он, из Александрии, а на идише Йоси - ни бэ, ни мэ. И в капут холиме секретарши на идише – тоже ни бэ, ни мэ. Хорошо еще, что там к русскому доктору на прием попасть можно. У моей жены семь разных болезней. Не ходить же ей в поликлинику со своим переводчиком? - распалился Игорь-Исаак, забыв и про дальневосточную тайгу, и про израильские власти. - А вы, если это не секрет, кто по профессии - случайно не доктор?
- Нет.
- Жалко. Доктора, по-моему, - это единственные евреи, которые умеют не только говорить без остановки, но и слушать, что другие им говорят. И хотя вы не доктор, но слушать вроде бы умеете.

Он с тем же пылом и  почти с детским простодушием говорил бы со мной до самого вечера, до конца своей работы, не скупясь на ни к чему не обязывающие стариковские похвалы, но тут из-за  прилавка раздался зычный и властный голос Йоси:
- Ицхак!
- Извините, хозяин зовет, - Игорь-Исаак поднялся с низенького пластмассового стульчика, отложил остро наточенный нож, расправил свои широкие матросские плечи и перед тем, как скрыться, не без гордости бросил: - Я у Йоси не только луковые стебли срезаю, я еще и бобы вылущиваю, и фрукты аккуратно по лоткам раскладываю, и территорию от мусора подметаю, а при необходимости и покупки людям на каталке отвожу. Порой приходится подниматься с ношей на четвертый этаж без лифта. Моя Гитл говорит, что когда-нибудь меня найдут мертвым  на чужой лестнице, как брошенный папиросный окурок.

- Ицхак! – снова крикнул Йоси.
- Рак рэга, рак рэга! (Минуточку, минуточку!) – выпалил Игорь-Исаак, израсходовав чуть ли не весь свой запас слов на госдударственном языке. За восемь лет горемычной жизни в Израиле он с трудом усвоил только наименования овощей и фруктов и учреждений, в которые они регулярно вместе с Гитл, страдавшей семью репатриировавшимися с ней болезнями, обращались за помощью, хотя все ивритские названия он на русский лад весело и безбожно  коверкал: типа «петух леуми», «капут холим»...

Услышав зов хозяина, Игорь-Исаак впрягся в железную каталку с картонкой, битком набитой отборными дарами израильской  природы, и покатил по указанному на смятом клочке бумаги адресу. На углу Игорь-Исаак вдруг остановился, вытер запотевший лоб, молодецки подтянул штаны, перепоясанные широким кожаным ремнем, огляделся и, словно не с суши, а с палубы покачивающегося на волнах катера, издали обеими руками помахал мне и моей жене  - мол, мы с вами не расстаемся, скоро, с Божьей помощью, снова причалим к лавке благодетеля  Йоси.

Мы и впрямь расстались с ним ненадолго, и я, чего греха таить, был рад нашей новой встрече. Игорь-Исаак притягивал к себе не столько рассказами о его нынешних злоключениях на земле Обетованной и даже не о задуманной в таежном краю товарищем Сталиным мнимой еврейской республике, сколько   удивительным  сочетанием черт своего характера – прямодушием и простонародной хитрецой, насмешливым отношением к себе и безмятежным отчаянием.

- По правде говоря, я вас очень ждал, - признался он, когда через неделю наше «Вольво» подкатило к причалу. - Лучше всего, конечно, закупаться не в среду, а в пятницу. В пятницу Йоси всё отдает за гроши – по шекелю. Правде, в лавке тогда дикие очереди. Но тем, кто оттуда, - обрезатель лука показал своим ножом на Восток, в сторону воображаемой России, - они не страшны. Мы ведь с вами в очереди родились и там всю жизнь смирненько простояли за счастьем, как за докторской колбасой. Не так ли?
- Кто стоял, а кто и через заднюю дверь все сорта колбасы получал, - сказал я уклончиво.
- Это верно. Может, все-таки присядете? В ногах правды нет, - желая как можно дольше задержать меня, предложил Игорь-Исаак. - Ваша жена пока что только авокадо и помидоры на веточках взяла, а  ведь ей еще надо за остальными фруктами и овощами  всю лавку обойти, я со своего наблюдательного пункта за ее передвижениями все время одним глазом подглядываю. - Он хохотнул, протер тряпкой пластмассовый стул и подвинул  его ко мне.

Я сел. 

- На чем  же мы в прошлый раз с вами остановились? - по-учительски спросил он, закончив обрезать луковые стебли и приступая к другой процедуре - вылущиванию бобов.
- На том, что в Израиле идиш не в большом почете. А разве в  Биробиджане на нем все жители говорили?
- Не все. Но евреи - все. Я жил в бывшей казачьей станице Бабстово, работал в  совхозе агрономом, у меня был свой дом, приусадебный участок, сад... Но я не об этом. Так там в глуши и председатель, и мои соседи, и даже домашние животные понимали на идише. Моя корова Манька, она же Мария Ефимовна все понимала. Бывало, встанешь утречком, зайдешь в хлев, скажешь ей «Гут моргн, тайере Мария Ефимовна» - «Здравствуй, дорогая», и она в ответ благодарно промычит  «Му-му». А ведь это по-коровьи  на идише ничто иное, как «Доброе утро, Исаак Самойлович», и, растроганная, уткнется белой мордой в твою грудь. Но то, что идиш тут, в стране евреев, в загоне, это, я скажу вам, еще полбеды. С такой бедой, как говорила моя мама, еще можно переспать. Беда совсем не в том.
- А  в чем?
- А в том, что у старого бедного еврея нет своей крыши над головой, - сказал Игорь-Исаак, и в его глазах вдруг прибавилось осенней мглы и печали. - За восемь лет я сменил в Израиле четыре города и семь квартир с семью разными хозяевами. Один был из Венгрии, другой - из Марокко, третий - из Ирака, четвертый - из Литвы, пятый - из Германии, шестой - из Румынии и седьмой - из Йемена. Полный, так сказать, интернационал.
- Какой же, простите, интернационал, они же все до единого евреи, - возразил я.
- Евреи? – передразнил меня Игорь-Исаак. - У них у всех  одна национальность - шкуродер. Выложи каждому за месяц две тысячи пятьсот шкаликов и живи себе  не горюй в двух тесных, не беленых клетушках. Когда однажды я все же попытался с моим румыном поторговаться, чтобы он по-братски снизил на сотню-другую  плату за квартиру, он  с усмешкой сказал: «В Израиле только за небо  не надо платить ни одной агоры, оно наше общее и  принадлежит всем евреям мира, а все остальное чья-то частная собственность – Моисея или Якова, Шейне-Брохе или Сарры, Ишая или Овадьи». Как вам нравится такое заявление?
- Что тут скажешь,  этот румын  - наглый товарищ.
- Как вы уже, наверно, успели заметить, я за словом  в карман не лезу. Оно всегда у меня наготове, - похвастался Игорь-Исаак. - Когда мой румын заломил за аренду совсем сумасшедшую цену,  я не сдержался и в ответ ему по-моряцки рубанул, что небо, конечно, просторней, чем его облезлая квартирка, но я туда, поближе к Господу Богу, пока переселяться не собираюсь. Правда, и он, прохиндей, в долгу не остался: воля твоя, сказал, каждый выбирает себе место под солнцем не по вкусу, а по карману. И помни, Ицхак якари, то бишь, дорогуша: в Израиле по-братски только хоронят, - Игорь-Исаак задумался, почесал затылок, заросший седым репьем, и выдохнул: - А ведь как подумаешь, он, сукин сын, прав, ничего не поделаешь - если у тебя в карманах ближневосточные ветры гуляют, ты ни на чью поддержку и защиту не рассчитывай.

Я слушал его с искренним сочувствием и сетовал на свое бессилие помочь ему в  жилищных делах. Мне вдруг захотелось хотя бы попытаться перевести стрелку в разговоре с того, что его возмущало и угнетало, на  то, что могло, пусть и  не надолго,  пробудить  в нем другие, более радужные воспоминания.
- А эта ваша тельняшка – откуда она,  из Биробиджана? - как бы невзначай спросил я.
- Оттуда, оттуда, - обрадовался он. - Я ношу ее, как  талисман. Кажется,  один только раз в шкафу оставил – когда Леночка замуж выходила. Гита уговорила меня надеть на свадьбу купленную в Хабаровске белую сорочку с галстуком. Галстуки я в жизни не носил. На селе, сами знаете, некому в галстуках показываться. Если бы знал, что моя дочка через год со своим буяном и гулякой Павликом разведется, обязательно надел бы тельняшку. Как знать, тогда, может статься,  и не дошло бы до развода.
- Вы, что,  в молодости моряком были?

Игорь-Исаак рассмеялся и плутовато глянул на меня.
- Всю войну, представьте себе, на подводной лодке номер  семнадцать-семнадцать за япошками охотился. Две медали за храбрость, которую не очень проявлял, имею и один орден - Красного Знамени. Ветеран Великой Отечественной... Капитан первого ранга Кузнецов, бывало, подшучивал надо мной: «Ты, Исаак, у нас редчайший экземпляр – ты единственный и, может быть, последний еврей на всем Тихоокеанском флоте, тебя надо холить и беречь. – Игорь-Исаак встал, отнес корзину с вылущенными бобами в лавку, сдал ее  своему благодетелю Йоси и через минуту вернулся, опустился на  свой низенький стульчик, достал из кармана полотняных штанов пачку дешевых сигарет, закурил. И когда  синий табачный дымок поплыл над его картузом, под которым стыдливо пряталась золотистая, смахивающая на спелый украинский подсолнух лысина, повторил: - Ветеран!.. Но тут таких, как я, ветеранами не признают, хотя я и привез с собой все документы, подписанные контр-адмиралом Авдеевым.
- Как это не признают? Тут ветеранов уважают.
- Кто с немцами бился, тех в Израиле действительно уважают,  я не спорю, те и впрямь не в накладе, у них и от «петух Леуми» пособие приличнее, и в очередь за жильем их ставят впереди других... А вот если ты, например, сражался не с фрицами под Сталинградом или Курском, а гонялся по Тихому океану за этими узкоглазыми, то такому фронтовику никакой добавки к пособию не положено. Тогда на  ветеранские льготы права не имеешь. Можешь только наравне со всеми в параде девятого мая участвовать и всем свои медали демонстрировать. Разве это справедливо? Куда я только ни жаловался: и в газету «Новости недели» писал, и к русским депутатам, не буду называть фамилии, дважды на прием в Иерусалиме  записывался, даже на девятку пробился - ну на этот канал, где Левинзон по пятницам хохмит и старые еврейские анекдоты рассказывает. Так телевизионщики сказали: «Ваша проблема имеет большое значение,  выступите, пожалуйста, у нас и объявите всему русскому народу Израиля о своих обидах...».  Вы ведь этот канал тоже смотрите?
- Каюсь – не смотрю.
- Но выступить не довелось – я  загрипповал и после  поездки в Иерусалим почти месяц провалялся в постели.

Как я ни старался отвлечь Игоря-Исаака от выпавших на его долю неизбежных горестей, направить разговор в другое русло, мне так и не удалось. Он по-прежнему с завидной настойчивостью  возвращался к тому, что наболело на душе и что подстрекало его мысль к новым жалобам и обвинениям.

Но то, чего я не смог от него добиться, сделал за меня обрушившийся на город ливень. Он хлынул внезапно и, подхлестнутый штормовым ветром, принялся наотмашь бить по крышам и соседним деревьям. С каждой минутой  дождь становился все яростней и жестокосердней, загоняя под навесы толпы вымокших прохожих. Лавка Йоси  вдруг на глазах превратилась в место добровольного тюремного заключения – ни выйти оттуда нельзя было, ни войти.

- Бедная моя Гитл! Промокнет в парке Рабина до нитки, и к семи ее болезням прибавится восьмая - воспаление легких. Этого нам только для полного счастья не хватало. Я говорил ей: «Возьми, Гита, зонт». А она: «Зачем мне твой зонт? Солнце светит. Ты что - солнцу не веришь?». Игорь-Исаак вздохнул, глянул с упреком на ненадежное небо, затянутое давно не стиранными одеялами туч и, обращаясь скорее к Господу, чем ко мне, пробурчал: - По правде говоря, я теперь никому не верю. Вера – это славная забава, но не для бедных людей, которых всегда и всюду обманывают, а для богатых, которые их, доверчивых, обманывают.
- Тут уж вы, любезный, хватили через край. Бедный без веры, по-моему, еще бедней, - сказал я.
- В Сталина верили, в народного артиста Советского Союза Горбача верили, в Израиль верили. И что из нашей веры вышло? Пшик! – вскинулся Игорь-Исаак.
- Зачем же вы, позвольте вас спросить, сюда приехали? Сидели бы  на месте со своей Марией Ефимовной, которая понимает на идише, - рискуя навсегда лишиться собеседника, не выдержал я и тут же пожалел. А вдруг он справедливо обидится  и больше при встрече  не скажет ни одного слова.

К моему изумлению, Игорь-Исаак отнесся к провокационному вопросу не только с похвальной снисходительностью, но даже с  благодарностью, как будто давно его ждал.
- Вот интересно, тот же  самый  зловредный вопрос  постоянно задает мне и  моя благоверная Гита, дай Бог ей здоровья, - сказал он беззлобно.
- И что вы ей, если не секрет,  отвечаете? – осмелел я,  услышав, что  у меня нашлась серьезная союзница.
- Что отвечаю? – он призадумался и с достоинством объяснил: - Надеялись, что  наша Леночка среди такого количества евреев, наконец, найдет достойную  пару, не такого мужа, как это русак, ветрогон Павлик, а еврея, хоть из Йемена, хоть из Румынии, только бы он был порядочным че-ло-ве-ком... Потому и поехали. – Он  облизал губы, шмыгнул носом и продолжал. - И еще поверили, что тут самая лучшая в мире медицина и чудотворные лекарства ... не то, что в аптеках Биробиджана – валидол-валокордин, валокордин-валидол... вот и весь ассортимент... Может, Бог даст, говорил я, у тебя, Гита, болезней наполовину убавится...

Тем временем дождь изрядно устал и, умерив свою удаль, решил сделал передышку. В недрах туч замелькали голубые лоскуты просветов. Народ, загнанный хлесткими водяными струями в лавку, стал понемногу  расходиться.

Заторопился и я.
- К сожалению,  должен прервать наш разговор на самом интересном месте, - сказал я, двинув  свое «Вольво» навстречу нагруженной жене.
- Как когда-то говорил мой тезка - диктор Игорь Кириллов , вторую серию фильма «Горе луковое» вы увидите через неделю. Это моя Гита так прозвала меня тут, - не огорчился велеречивый помощник Йоси.

Когда  я пришел через неделю, то Игоря-Исаака не обнаружил - низенький пластмассовый стульчик был задвинут под лоток с картошкой. Отсутствие Игоря-Исаака озадачило и расстроило меня.. Неужели с ним, с этим говоруном в тельняшке, что-то случилось, подумал я и решил, расплачиваясь с Йоси за покупки, справиться о моем знакомом.

- У Ицхака жена умерла, - сообщил Йоси, выбивая  какой-то увешанной серьгами и окольцованной даме длинный подробный чек. - Аткафа лев. Не знаю, как это  будет по-вашему.
- Инфаркт.
- Да будет благословенна ее память. Но это мы все когда-нибудь сделаем, - ставя на весы мешочки со свежими овощами и фруктами, утешил меня крепко сбитый, вечно улыбающийся Йоси. - Приходи в среду – Ицхак будет. Работа - не человек, она не умирает.

Я поблагодарил его и стал ждать среды.
Йоси меня не обманул. Сгорбленный, съежившйся, как озябший воробей, Игорь-Исаак сидел на прежнем месте  и занимался тем же делом - отсекал  ножом от луковиц увядшие стебли. Увидев меня, он молча и скорбно со мной поздоровался.

- Примите, Исаак,  мои соболезнования, - сказал я. - Простите, не знаю вашего отчества.
- Исаак Самойлович.
- Сколько лет вы с вашей женой прожили вместе? - поинтересовался я, как бы извиняясь за банальную торжественность своего сочувствия, хотя на самом деле искренне разделял обрушившееся на него горе.
- Шестьдесят два. В позапрошлом году мы с ней скромно отметили нашу бриллиантовую свадьбу. Выпили вина, посмотрели концерт Аллы Пугачевой и легли рядышком, как молодожены, в постель... - Игорь-Исаак отложил нож, вынул из штанов носовой платок, протер слезящиеся глаза: - Одно счастье - сама  долго  не мучилась и не стала  мучить тех, кого любила.
- Какое же это счастье? Счастливой смерти не бывает, - воспротивился я.
- Бывает, еще как бывает... Моей Гите, это страшно вымолвить, повезло... Она  и ее товарка из Бухары Мирра преспокойненько сидели на скамеечке в парке Рабина и отгадывали кроссворды. Моя жена когда-то в школе преподавала географию, и Мирра частенько обращалась к ней за помощью. В тот день Мирра спросила, знает ли Гита название города на Волге из семи букв по горизонтали. И, может быть, Гита  и ответила бы, но тут, видно, вмешался сам Господь Бог. Он ведь на все вопросы рано или поздно дает окончательные ответы – и по горизонтали, и по вертикали...
- Что верно, то верно, - поддержал я Игоря-Исаака, проникаясь к нему все большим состраданием. - Как ни улепетывай от судьбы, она  все равно тебя догонит. Может, я могу вам чем-нибудь помочь?
- Вы и так мне помогаете. Когда приходите, всегда останавливаетесь, разговариваете со мной, слушаете  меня, старого болтуна. Сидишь тут целыми днями и никто тебе даже «Здравствуй» не скажет. А что до помощи, то мне уже помогли, и вы ни за что не угадаете, кто, - он снова окинул меня своим  печальным, дотлевающим взглядом.
- Кто же, кроме Йоси, мог вам помочь?
- Про Йоси вы угадали. Он мне за хорошую работу тысчонку на мацеву, то бишь на памятник, решил отстегнуть. Но Йоси - это Йоси. У него сердце доброе. Он не жмот. А вот поступок  этого шкуродера-румына у меня в голове не укладывается. На второй день после похорон пришел к нам с Леночкой и сказал на идише: «Ду мейнст аз мир зайнэн вилде хаес?», то бишь, «Ты думаешь, что мы дикие звери?», а потом: «Ду золст висн, аз мир хобн эх а вагон дрэк до уфгеэсн» -  «Чтоб ты таки знал, что мы тут тоже вагон дерьма съели». Сначала я не мог взять в толк, к чему он клонит. Но потом он облапил меня и пробасил: вот что я, Ицхак, решил,  можешь за последний  месяц этого квартала мне ничего не платить, лучше потрать эти шекели на памятник твоей  покойной жене... Такого благородства я от него, ей Богу, не ожидал. И вместо того, чтобы сказать ему спасибо, я первый раз при чужом человеке заплакал. А Утесов, если  помните,  пел «Моряк не плачет». Плачет, порой навзрыд.
- Жаль, что не могу присоединиться к этому благотворительству, - давясь от неловкости, промолвил я.
- Ну что вы, что вы... Не может быть и речи. Вы же не лавочник и  не домовладелец, - успокоил он меня.
- Увы.
- Доброе слово иногда дороже денег. На памятник хватит, а больше мне  ничего от других не нужно... – он помолчал и снова вытер носовым платком предательские слезы. - Съедемся с Леночкой и как-нибудь проживем. Фруктами и овощами я обеспечен до гробовой доски... Каждый день перед закрытием лавки Йоси говорит: «Бери, Ицхак, что твоей душе угодно и ешь, сколько влезет, только не смей другим продавать...». Мой организм, скажу я вам,  уже весь состоит из витаминов и печали...
- Печаль – плохой витамин.
- Я знаю. Но какого еврея жизнь не подкармливает печалью?  - сказал он и тут же оборвал себя. - Кажется, я вас задерживаю.
- Нет, нет. Жена на работе, а я бездельничаю. Я ведь тоже  уже на пенсии или, как тут говорят, еврей-нахлебник.
- Ну,  раз у вас одна минуточка есть, я доскажу вам свою историю до конца.

Я кивнул.
- Совсем недавно я был готов вернуться в Биробиджан, в свой совхоз в  Ленинском районе... Теперь я никуда не уеду. Меня только война  когда-то разлучала  с Гитой, но смерть теперь уже нас не разлучит. Внуку Борьке семнадцатый год пошел, скоро его в армию призовут. Может, говорю, на еврейский военно-морской флот; потом парень демобилизуется, выучится, скажем, на компьютерщика, заработает приличные денежки и оплатит  все расходы на дедов памятник... без всякой посторонней помощи. Он меня любит. Замечательный он парень, дай Бог такого каждому еврею.

Я его не перебивал. Игорю-Исааку хотелось поделиться со мной своими радостями и горестями, излить душу - облегчить  от всего того, что наслоилось на нее за восемь тяжких лет жизни в стране, о которой он раньше не имел никакого представления и которая на поверку оказалась совсем не похожей на ту, куда он  из морозного Биробиджана с такими радужными – медицинскими и свадебными - упованиями отправлялся.
- Нет, нет, теперь я никуда не поеду, хотя, чего греха таить, раньше не раз грозился собрать манатки и махнуть обратно. В тайгу... к дикому винограду, к черной смородине. Таких ягод в целом свете нет. Каждая ягода, как брошь из черного жемчуга. Леночка меня отговорила, – сказал он с грустью. - Ну я и остался тут лук чистить и между делом поносить здешние порядки. Я бы, наверно, раньше Гиты отдал концы, если бы не  мое  сильно действующее  лекарство - сны.
- Сны? – пожал я плечами.
- Да, да, сны. Благодаря им я, можно сказать, не сковырнулся и понял, за что надо ухватиться и какая пора в моей жизни самая лучшая.
-  Какая же? Вы меня просто заинтриговали, - сказал я.
- Не ломайте зря голову, - сказал Игорь-Исаак. - Самая лучшая пора в моей жизни – это ночь. Днем я живу на Ближнем Востоке с этим надменным румыном, с этими арабскими террористами, которые взрывают автобусы и обстреливают города, с этими  проворовавшимися нашими министрами, а  по ночам без всякого билета и багажа  переселяюсь отсюда снова на Дальний Восток, в Биробиджан, в свой совхоз, в тайгу или на подводную лодку семнадцать-семнадцать. И снова молод, у меня даже намека на лысину нет, в моих лохмах можно легко спрятать  цыпленка, жива Гита, Леночка с портфельчиком и шикарным розовым бантом на голове спешит в школу. Я  поутру с подойником  вхожу в хлев, и добродушная Манька тычется в мою грудь своей белой мордой  и ласково  мычит, как будто  приветствует меня и спрашивает по-еврейски: «Ицхак Самойлович, что слышно на белом свете?». И я ей на идише шутливо отвечаю: «Двигаемся, Мария Ефимовна, каждый Божий день вперед и только вперед, перевыполняем пятилетку и  неуклонно повышаем надои молока, которого почему-то  пока нет в наших магазинах...». По вашему лицу вижу, что я  вам  уже давным-давно надоел своей старческой болтовней, а вы покорно терпите.
- Что вы, что вы!... Наоборот.
- Как это вам ни покажется смешным, но во сне я всегда -  храбрец, никого и ничего не боюсь. Режу правду-матку в глаза самому высокому  начальству  области... всем хозяевам и министрам.
- Во сне у всех у нас хватает смелости. Не то, что наяву. Слава Богу, что наши сны еще не научились подслушивать и расшифровывать, как донесения...

Игорь-Исаак достал из куртки завернутый в целлофан бутерброд с сыром и вгрызся в него железными зубами, вставленными бабстовским стоматологом.
- Извиняюсь, я должен немного перекусить, пока хлеб от жары окончательно не зачерствел, а голландский сыр не расплавился...
-  Ешьте на здоровье. Не стесняйтесь. 
- Еще раз прошу прощения за болтливость. В моем возрасте перед тем, как замолкнуть навсегда, хочется выговориться. Так уж вышло, что по доброте сердечной вы оказались моей жертвой. Боюсь, что после всего, что я за все эти дни вам наболтал, вы поменяете зеленщика и будете свое «Вольво» катать в какую-нибудь другую лавку.

Лавку Йоси мы с женой не поменяли, отправляемся туда каждую среду, но с тех пор Игоря-Исаака там больше ни разу не встретили.

Когда я обратился к вечно улыбающемуся Йоси с вопросом, куда девался его симпатичный работник Ицхак, он только развел своими мускулистыми руками и на доступном мне облегченном иврите добавил:
- Разве спросишь у перелетной птицы, где она завтра совьет свое гнездо? Ицхак, наверно, съехался с дочкой и внуком. А она на севере, в Галилее, сиделкой в доме престарелых работает. Он называл город, но я, честно говоря, забыл. 

На низеньком пластмассовом стульчике Игоря-Исаака Шлосберга сидел незнакомый мужчина, с виду его одногодок, в соломенной шляпе  и в плотной майке с витиеватой английской надписью на груди “Reach for the summit” («Стремись к вершинам!»). Тем же длинным остро наточенным ножом он неторопливо, по-профессорски срезал луковые стебли и негромко, для воодушевления,  безумолчно напевал себе под нос старинный русский романс про очи черные и прекрасные.

Я стоял неподалеку от него и следил за движениями его руки, на которой красовался большой вычурный перстень с изображением наяды. Время от времени наши взгляды сталкивались, и я по его бледному, непроницаемому лицу тщетно пытался угадать, кем он был до своего появления на Земле обетованной и какую пору в своей жизни он считает лучшей: то ли день, который плодит одни заботы и невзгоды, то ли ночь, которая в сновидениях - до утра – отменяет все утраты и невзгоды и возвращает бездомным крышу над головой, а разуверившимся - спасительную веру в то, чему наяву, увы, уже не дано сбыться...

Декабрь-январь 2008-2009

Количество обращений к статье - 2675
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com