Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Израиль
"И возвратятся сыны..."
Лея Алон (Гринберг), Иерусалим

В пейзаже Иудейской пустыни угадываешь следы борьбы: ветра, воды, камня. Куда ни бросишь взгляд - обнажившиеся террасы, рыжие каменистые плато, пепельные холмы, уходящие вдаль, скалы  с изломанными вершинами. В пору дождей тяжёлые потоки воды обрушиваются с гор,  вырывают камни из привычного ложа и бросают где-то по ходу движения. Ветер тоже показывает свою власть над Иудейской пустыней: летом приносит жаркое дыхание, зимой, злой и холодный, забирается в расщелины скал, пещеры, кроны деревьев. Скалы то приближаются к  дороге, прикрывая собой, как стеной, горы, то  отдаляются. Иногда их вершины причудливой формы - вода и ветер боролись с ними. И, отступив, пошли каждый своей дорогой: вода ушла в землю и напоила её влагой, ветер разгулялся на просторе и затих где-то на вершине холма.

Эта дорога будит во мне фантазию. Я чувствую себя ребёнком, которому дали лист бумаги и краски, он смешал все цвета, и мир  его воображения обрёл яркость и красоту. Было время, когда я часто проезжала эти места. Мой путь лежал в Рехелим - маленькое поселение, где в то время жила дочь с  семьёй. Помню, как жадно всматривалась в пейзаж за окном автобуса, всей полнотой души радовалась встрече с землёй, глазом выхватывая детали, - то   одинокое деревце на вершине скалы, чудом пробившееся к жизни, то гряду холмов-близнецов, то стадо коз, разбежавшихся среди камней. Пейзаж менялся где-то после Офры. Иудея незаметно переходила в Самарию. Казалось, тебя сопровождают всё те же картины, но вот куда-то отдалились от дороги холмы, стали выше, величественней, ушло впечатление первозданности, и на смену  рыжевато-пепельному цвету скал и камня пришёл зелёный. Деревья  взбирались вверх по холмам и издали были похожи на зелёных барашков, рассыпавшихся по склонам. Масличные плантации излучали  серебристый свет. Старые маслины - кряжистые,  с коричневыми, раздавшимися вширь стволами, чередовались  с молоденькими посадками. Совсем  близко к дороге - арабские виллы. Земля рядом с ними - распаханная, ухоженная. Всё вокруг дышит покоем. Но этот пасторальный вид обманчив, и нередко в нашу машину летели камни. Арабские мальчишки, взобравшись на холм, поджидали еврейские машины по обеим сторонам дороги. Целились, и когда  попадали, машина вздрагивала, но не останавливалась, а неслась вперёд, чтобы скорее проскочить опасное место. Мальчишки привыкли, что евреи не реагируют, и наглели всё больше. Эта дорога, которую я так часто проезжала на протяжении трех лет, вызывала много мыслей. Иногда уводила в далёкое прошлое, иногда возвращала к настоящему.

Когда Давид, юный пастушок, услышал  как Голиаф глумится над Израилем, как унижает его святыни, он не думал, что перед ним закованный в доспехи великан, - но устремился ему навстречу, готовый к сражению. И победил. Мы отступаем без борьбы, унижая самих себя, пробуждая в арабах чувство превосходства и уверенности  в своих силах.

У подножья холма, на который взобралось поселение Рехелим, были  всё те же пасторальные виллы, всё та же ухоженная земля, всё та же тишина и покой. Но именно отсюда, из этих вот пасторальных вилл, стреляли по автобусу, который вышел из Шило по дороге в Тель-Авив, когда  погибла Рахела Друк и водитель автобуса Ицхак Рофе. 12-летний Харэль Бин-Нун был ранен в грудь, операцию ему делали прямо в поле, пулю из груди извлекали без анестезии, без антисептиков. Тогда он выжил... В ту ночь осиротело одиннадцать детей. У Рахелы осталось семеро, у Ицхака – четверо. После похорон подруги Рахелы не вернулись домой. Они собрались на месте убийства. Их вела одна мысль: именно здесь, на возвышении, где пролилась еврейская кровь, создать новое поселение. Под   непрекращающимся осенним ливнем, когда ветер вырывал колья палаток, женщины днём и ночью несли свою вахту. Но куда тяжелее была борьба  с армией, подчинявшейся силе приказа. И тогда к палаткам приковывали себя цепями, чтобы их не могли оторвать от этой земли.


Рехелим сегодня

Я попала в Рехелим на одном из этапов борьбы - вместе с  группой  религиозной молодёжи, присоединившись к молодой паре – своей дочери с мужем. Никогда прежде не приходилось быть свидетелем рождения израильского поселения. Я видела их уже устоявшимися, прошедшими этап становления. Зато хорошо помнила целинные земли Казахстана. Когда-то, на одном из воскресников, своими руками посадила саженец в ту задубевшую бурую почву. И он принялся, и остались там, в том чужом краю, который так и не стал домом, моё деревце, мой корешок. Земля Рехелим была словно прошита камнем, шаг нельзя было сделать, чтобы нога не споткнулась о камень. С трудом верилось, что здесь когда-нибудь вырастет деревце. Вокруг возлегали горы. Казалось, они приближаются к Рехелим и окружают его надёжной стеной. Но горы были далеко, а Рехелим окружала колючая проволока. Внутри стояло несколько армейских палаток, в которых жили солдаты охраны. На субботу приезжали религиозные ребята, чтобы поддержать борьбу за право Рехелим на жизнь. И суббота с ними, на лоне природы, была наполнена светом и теплом.Такой она и осталась во мне...

Мы уезжали последними. За нами закрылись железные ворота, машина, подскакивая на камнях, спустилась вниз, к асфальтовой дороге. Оглянулась назад: белел камень-памятник с именами Рахелы Друк и Ицхака Рофе, на фоне неба чётко вырисовывалась солдатская вышка с израильским флагом – и в этой тьме по-особому одиноко, осиротевше выглядело поселение, где всего час назад звучали песни,  и у синагоги-караванчика в лучах заходящего солнца молилась группа парней. Странное это было чувство: будто предали живое существо, бросили одного среди чужих и ушли навсегда.
А спустя полтора года дочь сказала, что в Рехелим живёт уже три семьи. И они хотят перехать туда, чтобы поддержать их. "Нет, -крикнула я. – Нет!".

"Мама, если мы оставим Рехелим, арабы тут же захватят  холм и будут обстреливать наши машины. Кто-то должен удержать эту высоту". Мне было страшно представить, как она, начинающий врач, с ночными дежурствами, со стажировкой в иерусалимской больнице, будет возвращаться по этим дорогам домой. Её муж, занятый исследовательской работой в Бар-Иланском университете, задерживался порою до глубокой ночи.

Но они переехали. Нужно было обмануть бдительность солдат, которым был дан приказ не допустить вселения новых семей. Холодильник перевозили тайно:  в машине для починки генератора. Большую часть вещей оставили на складе в поселении Эли, в крохотной комнатке линейкой вымеряли каждый сантиметр, чтобы уместить  диван, холодильник, стол. Позже "прихватили" ещё пару метров земли и нелегально пристроили комнатку для люльки сына. Это был единственный нормальный, хоть и маленький, дом. Три другие семьи жили в армейских  палатках. Выложили по форме палатки деревянные стены и потолок, и жили. Однажды ветер сорвал брезент, и палатки остались стоять "оголёнными", как человек в стужу без верхней одежды. Разогнуться во весь рост  можно было только в середине странного этого строения. Особенно трудно приходилось Катриэлю. Высоченного роста, зайдя в дом, он должен был постоянно сгибаться. Пожалуй, это был единственный случай, заставивший его согнуться. Второе поколение поселенцев, Катриэль и Цофия, переехали в Шомрон  с Голан первыми и жили полгода совершенно одни с маленькой, родившейся уже здесь дочерью. Без воды , - воду привозили в цистернах, она нагревалась на солнце  до состояния кипятка и её невозможно было пить, - без света: генератор постоянно выходил из строя, без телефона, без нормального дома.

В те дни, когда я приезжала из Иерусалима и оставалась на ночь, страх закрадывался в сердце. Житель города, я с тревогой вглядывалась во тьму: кто знает, что творится в этой тишине -  поселение на четыре семьи в окружении арабов и небольшая армейская база в десяти минутах от него...

Ночью Рехелим тонул во мраке. Только звёзды на небе, да вокруг, на холмах, огоньки арабских деревень. Рождалось чувство затерянности и одиночества. Но уже утром я первой встречала рассвет. Солнце повисало где-то  над горами, оставляя мягкий желтоватый след на небе, а чуть позже заливало мир таким  сияющим светом, что  мой  страх таял, уступая место душевной лёгкости и свободе. В такие минуты бывало стыдно признаться себе,  что за каждой тенью, пробежавшей по полу, чудился террорист, что не раз за ночь проверяла люльку внука, спавшего рядом с окном. 




Открытие баскетбольной площадки в Рехелим

Мне было тепло  среди этой молодёжи. Открывались двери, и  начиналась перекличка голосов: всё на одном пятачке, всё рядом. И всё впервые. Первая самодельная детская площадка. Первое посаженное деревце. Первый кустик роз. Его посадили среди камней и колючек, он был так беспомощен и нежен,что, казалось, не выдержит резкого порыва ветра, но он рос, прибившись к стенке дома. Видно, чувствовал, как нужен здесь, на высохшей этой, не помнящей руки человека земле. Пока ещё нет детского сада, но уже есть четверо детей. Почти все они родились  здесь. Это их дом, и когда машина возвращается из города, подпрыгивая на камнях, мой внук, едва начавший говорить, комментирует: игану ха-байта (приехали домой).

Здесь, в Рехелим, среди камней и колючек, справляли его первый день рождения. Позже, когда родилась внучка, привезли караван для новой синагоги. Было чувство первой маленькой победы. Кто-то шил занавеси, кто-то красил перегородки между мужской и женской половиной. И когда давали имя ребёнку, в синагоге царила атмосфера праздника. И мой папа, забыв, что вокруг все говорят на иврите, разволновавшись и прорываясь сквозь весёлый шум, кричал: "Дорогие мои, дорогие мои, вы не знаете, как мне хорошо с вами". И пытался рассказать, как в молодые годы плавал на "Щуке" - одном из первых образцов советских подлодок.

Но новая синагога не означала признание поселения. Оно по-прежнему оставалось нелегальным. Пока у него было только имя и никакого права на существование. Всего лишь Вахта Памяти. Трижды менялось правительство: Шамир, Рабин, Нетаниягу, но отношение к еврейскому поселению, возникшему на месте убийства, не менялось. Оно оставалось вне закона.

Я вместе с ними переживала все этапы борьбы. В Ицхар, разбросанный на шомронских холмах неподалёку от Рехелим, пришли солдаты с тракторами и бульдозерами и в  один день снесли все дома, построенные без официального разрешения. Это как эхо  отозвалось в Рехелим: они - следующие. Было ясно: нельзя сидеть и просто ждать, когда придут разрушать. Борьбу нужно вести через Кнессет, заручиться поддержкой тех депутатов, кому дорога земля Эрец Исраэль, кто понимает, как важно сохранить Рехелим. Если раньше они были в "тени", старались как можно меньше привлекать внимание, то теперь тихое поселение вышло на "свет". После личных встреч со многими депутатами поселенцы хорошо знали, на чьё обещание можно рассчитывать, кто действительно хочет помочь.

Рехавам Зеэв (Ганди) поставил Нетаниягу условие: "Не подпишу бюджет, пока правительство не узаконит  Рехелим". Нетаниягу вынужден был принять условие. Но пройдёт ещё  два года, прежде чем Рехелим получит  статус поселения. С момента трагедии, происшедшей на этом холме, прошло восемь лет...

Однажды в промозглый осенний день я  ждала попутную машину в Иерусалим неподалёку от поселения Тапуах. Цомет (перекрёсток) Тапуах - в пяти минутах  езды от Рехелим, одна из жизненно важных артерий страны. Автобус из Иерусалима в Ариэль минует его по нескольку раз в день. Он связывает Гуш-Дан с поселениями Иудеи и Самарии, с Иорданской долиной. Десятки машин, еврейских и арабских, встречаются здесь и тут же разъежаются в разные стороны. Иерусалим, Петах-Тиква, Хеврон, Рамалла, Шхем - Израиль и автономия сталкиваются на этом перекрёстке. Для евреев предусмотрительно приготовлено бетонное заграждение. Едва я к нему приблизилась, солдат с автоматом за плечом подошёл и молча  стал за моей спиной. Арабы спокойно минуют перекрёсток. Вот прошествовал высокий феллах в длинном бурнусе и белой куфие. Мальчишка на сером ослике повернул в сторону близких полей.

Стоя здесь, хорошо чувствуешь израильскую реальность. И первая мысль при взгляде на бетонные заграждения, на солдата, стоящего за твоей спиной, – мы прячемся, а они по-хозяйски шествуют своей дорогой. Два народа сталкиваются на перекрёстке, две религии, две жизненные философии. Одна заповедала: не убий! Другая объявляет джихад, священную войну евреям, - и араба за убийство еврея возводят в ранг святого. Да, здесь мы встречаемся всего на считанные минуты. И дороги разъединяют нас. Но жизнь связала нас неразрывными узами. И за годы этого тяжёлого соседства  произошло немало кровопролитных столкновений. В одном из них   погиб Харэль Бин-Нун - тот самый мальчик, которого ранили при нападении на автобус. Тогда он выжил, но прошло неполных семь лет и арабы убили его и Шломо Либмана во время их патрулирования в поселение Ицхар, где они жили.

В Рехелим хорошо знали и любили Харэля. В память о нём моему младшему внуку дали имя Яир-Харэль. Хар-Эль - гора Бога. С возвышения  всегда открывается даль, которую не увидишь на ровном месте. Этот мальчик, перенёсший тяжелейшее ранение при обстреле автобуса,  не бежал из поселения, не искал другого пути, но по-хозяйски шёл по этой земле, строил дома, защищал её.

Не раз бывали мгновения, когда мне дано было почувствовать, какого мужества требует от молодых людей их выбор. Был одиннадцатый час ночи. Мы ехали из Рамат-Гана в Рехелим. Вначале дорога была широкая, хорошо освещённая, рождалось ощущение праздничности от яркого света фонарей, множества огней по обеим её сторонам. Проехали Рамат-Ган, Петах-Тикву, миновали Рош ха-Аин, потом поселение Оранит... И потянулась длинная, узкая, совершенно неосвещённая дорога. Арабские деревни приближались к ней почти вплотную. Горы, тонущие во тьме, производили гнетущее впечатление. Исчезли дневные краски, радовавшие глаз, и  на их место пришла густая темнота. В небе плыл месяц - единственная светлая точка на нашем пути. Поселения Шаарей-Тиква, Баркан, Элькана находились уже за зелёной чертой.

Где она, невидимая граница, зелёная черта, которой дана такая власть над нашим сознанием и над нашей землёй? Это был очень короткий и вместе с тем такой длинный путь... И невольно думалось: жить здесь, возвращаться с работы, подвергая себя  постоянной опасности, ради ещё одной горы, ради ещё одного куска земли, не выехать, когда вздумается, на концерт или в театр. И  подавлять в себе тревогу: не зряшны ли твои усилия, не вернут ли завтра твою гору по новому соглашению?

Много лет назад, едва лишь зародилось поселенческое движение, ныне покойный профессор Иешаягу Лейбович предсказывал: "Я абсолютно уверен, что после краха этого мессианского безумия, - а оно наступит весьма скоро, едва только Вашингтон прикажет нам уйти с территорий, - люди Гуш-Эмуним будут первыми йордим, ибо они тотчас потеряют интерес к маленькому бедному еврейскому государству".

Как много лжепророков было на этой земле и с какой  непререкаемой убеждённостью они пытались разрушить духовную основу нашей веры и физическое благополучие страны. Но Израиль  подчинялся иным пророчествам. И они определили его путь в мире.  Прошло уже почти два года, как пал Гуш-Катиф. Да, именно пал. От наших собственных рук. Как падает дерево, подрубленное под корень. В Гуш-Катифе вырвали корни, выкорчевали - с могилами, с кровью, с болью.Такие раны остаются надолго...

Помню один из последних этапов борьбы - поход к деревне Маймон. Земля спала, тиха и беззащитна, в этот ночной час. И только луна, похожая на огромный яркий фонарь, освещала опустевшие поля, растянувшиеся далеко вокруг. Людской поток, которому перекрыли все дороги к деревне, нашёл путь, лежащий в стороне от автобусной трассы. Припарковав машины перед первым полицейским заслоном, люди шли по просёлочной дороге. Путь предстоял неблизкий : несколько километров по полю, в ночной темноте, не зная дороги. Шли, растянувшись длинной цепью, переговаривались друг с другом, уточняя, как идти дальше. Рождалось особое чувство к земле. Поле, которое обычно видишь издали, проездом, лежало под твоими ногами. Ты ощущал неровность земли, густой слой пыли, скошенные, но кое-где оставленные травы. Ночную тишину  нарушали лишь голоса людей. Было много семейных пар с детьми в колясках и на руках, пожилых людей,тяжело ступающих по тёмной просёлочной дороге, но больше всего было молодёжи. Поселенцев. И молодые эти люди пробудили во мне неожиданную ассоциацию. Вспомнился диалог Моше с фараоном. Именно детей не хотел отпускать фараон. Дети нужны были ему. От них, подрастающего поколения, зависело, быть нации свободной или оставаться рабами.

И тогда  сказал Моше: "С отроками нашими и со старцами нашими пойдём, с сыновьями нашими и с нашими дочерьми...". Одно поколение передавало  эстафету другому, потому и шли все вместе: старики и молодёжь. Возвращение на землю праотцов - возвращение к корням. А корни дают силу и травинке, и большому дереву.

...Суббота давно ушла, оставив в душах людей печаль расставания. Уложив детей, они собрались вместе, чтобы послушать Ицхака Фукса, композитора и исполнителя своих собственных песен, приехавшего в Рехелим из Иерусалима. Светил одинокий фонарь. Вдали темнели горы. Он пел, и это долгое протяжное, тревожное  "ая-яя"  будто растворялось в воздухе. Он пел о бурях в душе, о небе, о себе и о нас, идущих такими разными путями к самим себе. В его песнях не было покоя, как не было покоя в природе, окружащей нас. Казалось, эта музыка родилась под небом Шомрона, где в самой природе ощущалось сила и непокорность. И сейчас, подхваченная ветром, возвращается к  своим истокам.

Позже Ицхак Фукс скажет мне: "Вспомни, сколько страданий прошла душа царя Давида. Разве знала она покой и разве покой - удел человека? И разве путь к радости не лежит через боль?".

Но этот разговор будет позже, а пока он поёт, и ночь окутывает горы, и ветер всё злее рвёт флаг на вышке, и всё ощутимей контраст между неустроенностью жизни и духовной высотой, на которую поднялись эти молодые люди. И так неслучайно звучат слова пророка Амоса: "И нашлю Я голод на землю: не голод хлеба, не жажду воды, но лишь жажду слушать слово Господне." И, внимая ему, вспоминаю Шило, синие холмы в лучах  розового заката. И развалины Тель-Шило, которым три тысячи лет. И пророка Эли, и Хану с её мольбой о ребёнке. Сюда  привела она своего маленького сына, будущего пророка Шмуэля. Но опустели эти холмы, когда Ковчег Завета попал в руки филистимлян, и был разрушен переносной Храм, простоявший в Шило более трёхсот пятидесяти лет. Словно облако скорби опустилось на народ Израиля.

Для нас, евреев, духовная основа подобна ветру для паруса. Нет её –мы теряем свою силу. Возвращение на землю праотцев - возвращение к корням. А корни дают силу и травинке, и большому дереву.

... И вновь я в Рехелим. После долгой разлуки... Стою на месте, где была палатка Катриэля и Цофии. Сейчас их дом в стороне, на том холме, который когда-то был за колючей проволокой. А рядом с ним  такие же красивые светлые дома с красными крышами.

- Помнишь, - говорит Катриэль, - здесь была граница Рехелим. А вот здесь стояла скала. Видишь, - показывает он мне, - всё отсюда очень близко: Маале Левона, Эли, Гиват-Харэль, Шило...

Над нами зелёная беседка, и гроздья винограда почти касаются головы. В ящиках с землёй рассада: много ярких весёлых цветов, для которых уже приготовлен участок. Ветер приносит дыхание земли и хвои, и слышатся мне в его шёпоте слова псалма Давида: "И будет он подобен дереву, посаженному у потоков вод, которое плод свой даст вовремя и лист которого никогда не завянет, и всё, что он сделает, будет успешным".

Это о них - о людях, чьи корни питает родная почва.

Возвращаюсь в Иерусалим. Машина спускается с холма на ровную хорошую дорогу. Оглядываюсь назад. Белеет камень-памятник с именами  Рахелы Друк и Ицхака Рофе. И на высоком холме светятся весёлыми огнями окна больших светлых домов с красными крышами...

Количество обращений к статье - 2315
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com