Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Рука cудьбы,
или Как это делалось в Одессе
Борис Гулько, Нью-Джерси

Весной 1971 года закончилось моё образование на факультете психологии Московского университета. Закончилось неожиданными трудностями при распределении. Неожиданными, потому что психология в ту пору входила в моду, и каждому начальнику хотелось иметь в своей конторе психолога.

В день распределения ко мне подошла белобрысая девочка из параллельной группы. Она делала дипломную работу в лаборатории медицинской психологии, устроилась туда и теперь пришла помочь своей начальнице.

- К нам в лабораторию хотят принять одного человека, - сообщила она, - и они хотят - непременно мужчину. Только... ты кто по паспорту?
- По паспорту тоже, - подтвердил я.
- Жаль, - вздохнула девочка, - нам как раз нужен мужчина.
- Однако мои еврейские недостатки перевешивают мои мужские достоинства, - удивился я неожиданному сальдо.

Ещё две возможности не материализовались, несмотря на то, что им решительно был «нужен мужчина». Меня эти потери не огорчали. Я определённо не хотел идти работать туда, куда не принимают евреев.

Честно говоря, я вообще не очень-то хотел идти работать. Весь день распределения в голове крутился анекдот о двух пожарниках, загорающих на крыше родной пожарной части. «А хорошо бы найти работу, чтобы совсем ничего не делать», - говорит один. «И охота тебе рот раскрывать», - отзывается второй». Нет, я был не столь ленив. Но я хотел играть в шахматы, а не ходить на работу.

Всё же какое-то распределение я должен был подписать. И я распределился на электро-ламповый завод. Это было безобразно далеко от дома, где-то за Андрониковым монастырём. Я поехал посмотреть на кота в мешке, которого себе подписал.

В цеху, в который меня привели, пахло мокрой глиной. «Наверное, это запах силикона для полупроводников», - подумал я. Начальница чего-то, которая была на распределении и наняла меня, смущённо объясняла: «Две автоматические линии, которые мы купили у французов, стоят. Испортились из-за нашего сырья». Я хотел посоветовать им попробовать силикон вместо мокрой глины. Но не был уверен: может быть, это одно и то же? И зачем им нужен психолог? Исследовать национальную психологию и примирить «острый галльский смысл» с тем, что «умом не понять и аршином не измерить»?

Я пошёл к занимавшейся распределением на нашем факультете Анне Григорьевне искать что-нибудь другое. Она симпатизировала мне и, видимо, сама не чужда была проблем, перевешивавших мои мужские достоинства.

- Появилась заявка с биофака, - сообщила она, - работа по договору.
Это означало, что я не становлюсь штатным работником университета и не испорчу ему показатели национального состава.

Ленинские в ту пору – до и после – Воробьёвы горы – были одним из моих любимых мест в Москве. Несмотря на слащавую песню, в годы моего раннего детства часто лившуюся из радиоприёмника: «Друзья, люблю-ю я Ленинские го-оры...». Биофак, располагавшийся там, был окружён садами кафедр растениеводства и ботаники. По прохладным,  сумеречным коридорам четвёртого этажа, на котором находилась кафедра физиологии Высшей Нервной Дятельности, бесшумно проплывали аспирантки в драных халатах и пробегали сбежавшие от эксперимента крысы с вживлёнными в их головы болтающимися электродами. Я как-то связывал дыры в халатах с агрессивным характером крыс.

Типичный пример неправильной логики. Дыры наверняка происходили от жизни, то есть от старости халатов. Но, конечно, никак не аспиранток.

Особенно понравилась мне на кафедре физиологии ВНД комната №24, из которой пришла заявка. Комната эта была постоянно заперта. Но так как заявка из неё пришла,  какие-то люди с ней должны были быть связаны. Я провёл расспросы в соседних комнатах. Да, в комнате  №24 иногда кто-то бывает. А так как в ней сейчас никого нет, люди эти находятся в другом месте, и скорее всего – дома!

Я не мог упустить такую работу и провёл несколько дней в дозоре в коридоре перед комнатой №24. Я стал узнавать всех аспиранток в драных халатах и, кажется, даже некоторых крыс с болтающимися электродами.

Наконец, в ту комнату пришёл человек. С лысым черепом и встревоженными глазами, начальник группы, кандидат наук Константин Иорданис. Позже оказалось, что, несмотря на свою фамилию, он никакой не иорданец, а грек, участник войны.

Беседа наша была предельно короткой.
- У вас есть возможность доставать приборы? – спросил меня Иорданис. Комната №24 и впрямь была вся заставлена приборами.
- Нет, - в растерянности ответил я. «Получится ли у меня участвовать в работе, требующей такого количества сложной техники?» - пронеслась тревожная мысль. Несмотря на мою частичную профнепригодность – по части доставания приборов – Иорданис меня принял. На электроламповый завод ушло письмо с факультета, что я к ним не приду.

Вскоре выяснилось, что я зря тревожился по поводу  приборов. Когда прибывал очередной, Иорданис, поигравшись с ним денёк, отправлял его на верх пирамиды уже пылившихся в комнате №24, и забывал о нём.

Писать об Иорданисе плохо я не могу. Он – фигура трагическая. Где-то через год после нашей беседы о приборах – предчувствовал, видно, их роль в своей судьбе, Иорданис полетел в командировку в Харьков. При подлёте приборы забарахлили, и самолёт разбился. Среди погибших  пассажиров оказалось много известных людей, даже какие-то иностранцы. Небывалая вещь в то время – о катастрофе сообщили газеты. В моих ощущениях это событие отметило начало заката. И моей карьеры младшего научного сотрудника, и моей жизни в СССР, да и самого СССР. Кульминацию этого заката отметила  другая катастрофа – Чернобыльская. Начало процесса полураспада в окружающую среду ядерного горючего Чернобыльской АЭС, да и распада СССР, совпало по времени с моей эмиграцией.

*          *          *

Работа нашей группы продолжалась после ухода из этого мира Иорданиса. Продолжалась, тем не менее, столь же безмятежно, как и при нём. Я научился проводить исследования, которые требовались Заказчику. Первый шаг: вы должны понять, что вашему заказчику требуется доказать. Второй шаг: вы строите эксперимент, из которого вытекает нужный вам вывод. Если вам потребуется доказать обратное доказанному, эксперимент нужно будет строить по-иному. Навык такой научной работы у меня сохранился. И сейчас, когда я читаю о сенсационных открытиях, как то: люди, спящие меньше, живут дольше, я вижу, как построить исследование, чтобы доказать это. И, естественно, как доказать обратное.

Что толку с такого умения? Немного. По крайней мере, меня не завораживает фраза «Наука установила...».

Время от времени я ездил в командировки к Заказчику в Жуковское под Москвой. А заказчиком нашим был Лётно-Испытательный институт, тот самый, который запускал космические корабли. Моей самой несерьёзной формы допуска к секретам хватало на то, чтобы позвонить из проходной дававшему нам заказы Тяпченко, и потом погулять с ним по парку, примыкавшему с внешней стороны к забору института.

Как- то Тяпченко сказал мне:
- Ваша группа опережает по количеству внедрённых исследований два института инженерной психологии, которые мы содержим. У вас таких исследований два, у них – на два меньше.

После такой похвалы я решил не предупреждать своих сотрудников, когда собрался уезжать на очередной турнир. Я надеялся, что моё отсутствие не будет замечено – время сдачи очередного исследования было не близко. Но когда через три недели я появился в комнате №24 загорелый и довольныый, последовало замечание:
- Что-то в день зарплаты тебя не было видно.

Помянутая зарплата у меня была невелика – 87 рублей после изъятия налогов, по курсу чёрного рынка того времени – около 22 долларов. Если, как я, жить с родителями и быть неженатым, ещё не так плохо. А учитывая сказанное о моей работе, кому было нужно, чтобы младшие научные сотрудники женились и размножались?

*            *            *


Борис Гулько

Турниром, ради которого я почти незамеченным покинул биофак, было первенство спорт-общества «Буревестник» и проходило оно в сентябре 1972 года под Одессой в Черноморке, в объединённом доме отдыха Одесской обувной фабрики и Львовской консерватории. Возможно, за давностью лет я перепутал, и консерватория была Одесской, а обувная фабрика – Львовской. Для моего повествования это не так важно.
В аэропорту встречал нас, московских участников, организатор турнира, одесский кандидат в мастера Миша Малер. Организовывать этот турнир у Малера была прямая корысть – он планировал выполнить в нём норму мастера.

Звание мастера имело в ту пору для шахматистов, наверное, из-за трудности  его достижения тогда, несказанную привлекательность. Иные стремились к этому званию всю жизнь и не достигали его. Когда я стал мастером в 1965-м году, на моём удостоверении красовался номер 36. Девальвируют не только деньги. Сейчас в России гроссмейстеров раз в 20 больше.

Отдельную привлекательность представлял значок мастера спорта. Его можно было привинтить к пиджаку и красоваться перед девушками. И совсем не обязательно было сообщать, что ты мастер спорта по шахматам, а не, скажем, по самбо. Хотя, конечно, могла выдать фигура.

Рассказывали, что Яков Рохлин, один из организаторов советского шахматного движения и автор подписи на плакате, украшавшем в те времена  все шахматные клубы бескрайнего Советского Союза: «Шахматы – это гимнастика ума. В.И. Ленин», выполнив где-то  в середине 30-х годов норму мастера, даже сшил себе специально под мастерский значок костюм. Потом ему, правда, в звании по каким-то причинам отказали. Рохлин дожил почти до ста лет и умер кандидатом в мастера.

Мне как-то пришлось защищать свой мастерский значок от хулиганов. И я отстоял его, показав себя настоящим мастером спорта, правда, не по самбо, а по бегу.

Была у Миши Малера корысть и прозаичнее, чем значок. В ту пору в Одессе расцветал, могучий как ильфопетровский трест «Геркулес», областной шахматный клуб под руководством легендарного Пейхеля. При этом клубе можно было жить припеваючи, давая, например, сеансы одновременной игры в бесчисленных домах отдыха одесской округи. Но для этого надо было иметь звание мастера.

Для помощи в выполнении поставленной задачи к Мише Пейхелем был прикомандирован Костя Школьник, сильный шахматист, который через 12 лет после описываемых событий завоюет серебряную медаль в первенстве СССР. А в то время Костя после окончания института отбывал год воинской повинности в спортивном батальоне. И как ни вольна была жизнь в спортбате, пребывание в доме отдыха, конечно, скрасило ему жизнь. Расплачиваться за это скрашивание Школьник должен был тем, что во время партий он должен был стоять у столика Малера и давать тому «маяки».

«Маяками» на одесском шахматном жаргоне назывались подсказки. Скажем, почесал Костя левое ухо – ходи конём, расстегнул верхнюю пуговицу гимнастёрки – слоном. Возможностей много.

Спальные корпуса дома отдыха были обращены задами к колхозному винограднику с обобранной корявой лозой, а передом смотрели с высокого берега на Чёрное море и скрывающуюся за его громадой Турцию. Днём Турция была далеко, но в темноте пространство скукоживалось, и граница подступала вплотную. Часов в 11 вечера пограничники привозили на берег моря прожектора, прогоняли отдыхающих и чертили на песке полосу отчуждения, к которой было запрещено приближаться. От присутствия границы, хотя бы только по ночам, вечные воды Понта Евксинского приобретали ещё одно измерение, иностранное.

Играли мы в единственной большой комнате дома отдыха – в столовой. А так как она использовалась и по прямому назначению, то время для игры – непрерывные пять часов – нашлось только с 8.45 утра до 1.45 пополудни. То есть кончался завтрак, со столов смахивались крошки, и расставлялись шахматы. А если ты откладывал партию и думал над записанным ходом, у стола уже стоял отдыхающий с подносом, уставленным тарелками, и волновался, не простынет ли суп.

Как известно, у каждого человека есть оптимальное время для мыслительной деятельности, пресловутое деление на жаворонков и сов. Мне жаль людей, оптимальное время которых, к примеру, с трёх до пяти утра. Они могут никогда не провести его бодрствующими. Судя по одесскому турниру, моё оптимальное время в ту пору располагалось между 8.45 утра и обедом. Во всяком случае, в Черноморке я играл очень хорошо.

А может быть, дело было в удачном распорядке дня. В семь утра я просыпался и бежал на море купаться. После завтрака садился играть, а после обеда ложился спать. Вставал к ужину. После ужина сворачивал одеяло и шёл с ним на очередное свидание. Жизнь в комнате на четверых располагала к свиданиям под звёздным небом. На закрытии турнира мой сосед по комнате, бывалый мастер Фима Столяр, зачитал посвящённое мне стихотворение. Состояло оно всего из одной строчки: «Убежало одеяло...».

А может быть, причиной моего стремительного полёта сквозь турнир было то, что мне было в ту пору двадцать пять, и, цитируя первого, описавшего «Как это делалось в Одессе»: «Вам двадцать пять лет. Если бы к небу и к земле были приделаны кольца, вы схватили бы эти кольца и притянули бы небо к земле». «И притянул бы», - казалось мне тогда.

А что же Миша Малер? У него всё шло вкривь и вкось. В первой партии турнира, получив от Школьника «маяк», что нужно отдать пешку, после горестных раздумий Миша решил: «Пусть он отдаёт пешки в своих партиях». После партии выяснилось, что Миша упустил блестящий выигрыш, к которому подвёл его Школьник. На военном совете было решено, что отныне Миша будет слушаться беспрекословно. Не понимая зачем, во второй партии Миша пешку отдал. После новой неудачи Костя оправдывался: «Каждый может просмотреть».

К середине турнира шансы выполнить норму почти растаяли. Костю отпустили погулять вдоль моря. И тут Малер выиграл сам у известного мастера Корелина, участника одного из первенств СССР. Теперь до нормы оставалось набрать шесть с половиной очков в семи партиях.

Миша не мог в таких эктремальных условиях полагаться на Школьника и мобилизовал все свои финансовые активы. Переговоры о шести партиях прошли успешно, оставалось лишь договориться о ничьей. Увы, со мной.

Когда Малер пригласил меня в свою комнату, я почувствовал тревогу, но отказать ему в беседе не мог.
- Этот турнир важен для тебя? – начал Миша.
- Очень важен, - на всякий случай ответил я.
- Для меня он тоже важен, - торжественно произнёс Миша.
- Ну вот и отлично, - попробовал я закончить разговор, - сыграем интересную партию.
- Предлагаю тебе 200 рублей за ничью, – голос моего собеседника дрогнул. Деньги для него были немалые.
- Я ничьи за деньги не делаю, - отрезал я.

Надо признать, Миша не настаивал. С помощью Школьника был реальный шанс сделать ничью бесплатно.

Партия игралась на следующий день после нашей беседы. В середине партии казалось, что дело действительно клонится к ничьей. Я почувствовал, что теряю не только пол- очка, но и двести рублей, которые они стоят. Я пошел на новый штурм и... Нет, я не выиграл партию. Много хуже, я отложил  её в выигранной позиции.

До доигрывания оставалась неделя, достаточное время, чтобы организаторский талант Малера просверкал всеми своими гранями. Сначала Малер организовал детальный анализ отложенной позиции. Лёва Альбурт, один из гуру одесских шахмат, который семь лет спустя попросит политическое убежище в Кёльне, а позже выиграет три первенства Америки, блистал во время нашего турнира в полуфинале первенства СССР, проходившем поблизости, непосредственно в Одессе. Лёва расставил нашу отложенную позицию, прикинул варианты, и, когда Малер по телефону пожаловался: «Я предлагаю ему за ничью двести рублей», Лёва вздохнул, оценивая безнадёжную связанность Мишиных фигур на доске и произнёс обескураживающее : «Цена такой позиции не меньше пятисот».

Действительно ли такая оценка позиции имела место? Альбурт её не помнит. Но в анналах одесской шахматной летописи его оценка сохранилась именно в такой форме. Правда, в изложении одесситов любая, даже самая дурацкая история начинает играть неожиданными красками.

Так, в 1974 году в Одессе постыдным скандалом закончился матч Тиграна Петросяна и Виктора Корчного. Два великих шахматиста пинали друг друга под шахматным столиком ногами. Последние партии матча вообще не состоялись. Но вот с какой грациозной фразы начался этот скандал в изложении одесского кандидата в мастера, демонстрировавшего матч публике и находившегося у самой кромки поля боя: Петросян, отыгравший к тому времени три матча на первенство мира, основательно подорвал свою нервную систему. В напряжённых ситуациях он начинал трясти ногой. Вместе с ногой начинал трястись стул, на котором Петросян сидел, пол, шахматный столик, фигуры на нём. И Корчной, недовольный несанкционированным движением фигур по доске, по словам одессита, произвёл такое действо. «Когда это не работает, - обратился, вроде бы, Корчной к Петросяну и выразительно постучал себя пальцем по лбу, - это, -  и он похлопал себя ладонью по коленке, - не помогает». Я не уверен, что столь эффектная фраза действительно была произнесена. Хотя, кто его знает, может быть, и была.

Я опять отвлекся. В Черноморку были вызваны из Одессы наши с Малером общие знакомые – для уговоров. Участницы женского турнира – я, кажется, не упомянул, что в Черноморке одновременно с мужским проходило и женское первенство «Буревестника», - просили похлопотать за Малера моего тогдашнего приятеля Бэна Гольдмана. Видимо, ощущая некую неприличность в этой просьбе, прямо ко мне девушки не обращались.
Я почувствовал, что решимость моя начала таять. Угнетали, правда, предложенные   двести рублей. Шахматы были для меня страстью. Уступить страсть зануде? Это нехорошо. Но уступить за деньги... В этом было нечто совсем постыдное.

Наконец, перед доигрыванием, состоялось наше с Малером решительное объяснение.
- В дополнение к двумстам рублям два твоих следующих противника проиграют тебе сами, - предложил Миша. Похоже, у него не было пятисот рублей, чтобы оплатить данную Альбуртом оценку позиции.
- Я их и так обыграю, - пытался я защищаться.
- Ну почему, почему ты не можешь сделать ничью? - взывал он.
- Понимаешь, у меня принципы, -  пробовал я объяснить.
- Понимаю, - охотно согласился Миша, – принципы – дело серьёзное... Но ведь принципы можно оставить на одну партию, а после опять к ним вернуться.

Крыть было нечем.

- Но ведь у меня выигранная позиция! – в отчаянии закричал я. И тут Миша совершил единственную, но решающую ошибку. Сказалась его одесскость, любовь к красивому словцу.
- Тоже мне Фишер, - сказал он. – Не может не выиграть выигранную позицию.

Фишер не Фишер, но я считал себя очень сильным шахматистом и обиделся. Я выиграл.
В последующие месяцы до меня доходили слухи, что Малер пытался добиться присуждения ему звания, несмотря на нехватку половины очка. Но Всесоюзная квалификационная комиссия проявила принципиальность. А может быть, дело было в том, что Миша порастратился за турнир и не мог привести членам комиссии веские доводы в свою пользу. Не было у него финансов и для нового похода за званием мастера.

Наступил 1973 год, один из самых либеральных для желающих уехать, и Миша с женой отбыл в Америку.

*       *       *

Прошло тринадцать лет. Добрался до Америки и я. Стояли чудеснейшие месяцы моей жизни. После семи отказных лет я передвигался по планете и находил, что она хороша. Первый месяц свободы – в Израиле. Постоянный праздник. Древние камни и новые люди. Огромные синие и красные цветы на деревьях без листьев. Незнакомое для уроженца СССР чувство общины – все свои, все со всеми связаны. К этому нужно было привыкнуть – или уехать. Расслабушный левантийский воздух, привносящий покой во все органы тела и души. Тут мне чудилась опасность – левантизм пугал меня утратой живости мысли.

Следующая остановка в моём полёте над миром – Марсель, мой первый турнир на свободе. Тоже левантийский воздух, но совсем другой. Сверкающая синева моря и наполненное солнцем небо. Закаканные французскими собаками тротуары.
Потом – Париж. К концу недели там я почувствовал, что завидую парижским бродягам – клошарам. Они лежат везде: на мостовых, на брусчатке у центра Помпиду, даже, кажется, на диванах в Лувре. А я всё время в движении, всё время куда-то иду, надеясь познать знаменитый город. Я ещё не знал, что почувствовать, как наполняет там душу лёгкость, можно только приехав в Париж во второй, в третий... уж определённо в пятый раз. И для этого нужно не нестись сломя голову, а сидеть в уличном кафе или медленно брести или стоять на мосту над Сеной.

И, наконец, я в Америке. Отель Hilton  в городе Somerset, штат  New Jersey. Открытое первенство Америки. Чувствую, что попал в параллельный мир. Рядом со стоянкой для машин – вертолётная площадка. Отель опоясывают широченные хайвэи, по которым круглые сутки несутся мириады машин. За хайвэями – марсианские стеклянные кубы. Я не могу себе и представить, чем можно заниматься в таких кубах.

В отеле – сотни участников турнира. Они бродят по нему, сидят в барах, едят. Многие просто лежат на полу в широченных холлах и отдыхают. И я вспоминаю о сочинении средневекового монаха, призывавшего запретить шахматы, как занятие, развивающее лень.

Среди двигающихся по отелю я вижу степенного Мишу Малера. За прошедшие годы он посолиднел.
- Почему же ты не мог дать мне ничью? – пытается он разрешить многолетнее своё недоумение.

Я смущён.
- Если бы я дал тебе тогда ничью, - пытаюсь я защищаться, -  ты не гулял бы сейчас по отелю Hilton, а работал бы в Одесском клубе заместителем Пейхеля. Меня осеняет: – Я  был рукой твоей судьбы.

Миша задумывается. По его лицу я вижу, что он представляет себе просторный кабинет в Одесском шахматном клубе, тенистую улицу Жуковского за окном, пёстрый шахматный мир Одессы, таявший в годы эмиграционных послаблений со скоростью куска мороженого, упавшего на летнюю одесскую мостовую.
- И то правда, - соглашается он.

Через год я оказался в Чикаго. Малер владел там несколькими доходными домами, туристским агентством, вёл переговоры о приобретении радиостанции. Переговоры продвигались успешно.
- Всё будет нормально, - предсказал мне бизнес-партнёр Малера Зиновий, - Миша – мастак в ведении переговоров.

*           *          *

Сейчас, треть века спустя, я пытаюсь понять: почему всё-таки я не мог дать ничью Малеру в той партии? Турнир тот не имел для меня спортивного значения. Фотоаппарат «Смена», который я получил за победу в нём, пролежал несколько лет на полке, и, не сделав ни одного снимка, отправился на свалку. Для Малера же звание мастера определяло его финансовое благополучие. Но ... в том абсурдном мире, где на чашах весов могли лежать мои еврейские недостатки против моих же мужских достоинств, где наука зачастую походила на пародию на самоё себя, а государственная граница могла назначаться только на ночь, условный мир шахмат был единственной реальностью, в которой я мог быть уверен. И признать выигранную позицию ничейной означало для меня предать эту реальность и сдаться окружавшему меня миру абсурда.

С изумлением я осознал, что в действительности не я, а логика шахматной позиции стала рукой судьбы Малера.

Fair Lawn, 2004

Количество обращений к статье - 2227
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com