Logo



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!



RedTram – новостная поисковая система

Persona grata
Маша Гессен: «Я из тех, кого в детстве били...»
Леонид Школьник, Иерусалим

Вначале было слово. Маша Гессен, известная американо-российская писательница и журналистка, позвонила и попросила о встрече. На мой вопрос о причине столь неожиданной просьбы ответила без выпендрежа: «Книжку буду писать о Биробиджане – по заказу одного американского издательства. Вот и хочу поговорить».

Она прилетела в Иерусалим, и два дня мы с ней говорили о многом – вообще «за жизнь», о будущем России и Израиля, и не только, естественно, о моем родном городе на Востоке Дальнем, но и о моем родном городе на Востоке Ближнем. 

Не знаю, какой будет книжка Маши о столице еврейской автономии, но знаю, что будет она искренней. Маша и сама такая (она, кстати, терпеть не может, когда ее называют Марией. Поэтому не надо). А еще она не любит глупость, поэтому все ее книги и статьи о том, как устроена жизнь в разных ее проявлениях.

В 2008 году книга Маши Гессен Blood Matters вошла в шорт-лист Anthony Lukas Book Prize - ежегодной литературной премии, вручаемой Колумбийским университетом Нью-Йорка за лучший американский нон-фикшн. «Эта премия  - ни что иное, как признание цеха, - рассказала Маша Гессен. - Она присуждается только тем книгам, которые, по сути, являются журналистскими, то есть за репортерскую работу. Главный приз получила Джейн Мэйер за книгу The Dark Side - огромное журналистское расследование использования пыток. А насчет моей книги жюри отметило, что для того, чтобы ее написать, я объездила полмира, разговаривала с огромным количеством ученых, пациентов и так далее. Кроме того, это первый случай в истории премии, когда в финал попала книга в жанре научпопа».

Книга Blood Matters вышла в США в апреле 2008-го и была названа газетой The New York Times одной из лучших книг года. The Financial Times сочла ее лучшей книгой года в жанре нон-фикшн, а журнал Library Journal — одной из лучших книг года о здоровье и медицине.

«Началась книга с того, что лет пять назад я узнала, что у меня есть генетическая мутация, которая предрасполагает к развитию рака груди и яичников, - рассказала Маша. - Сначала это были колонки на Slate.com: я придумала их для того, чтобы справиться с ситуацией, в которой оказалась, - не так-то легко, знаете ли, жить с мыслью, что у тебя страшный диагноз. Так родилась книжка, которая начинается с меня, а дальше повествование расходится в разные стороны. Мне было интересно показать, как формируется наш сегодняшний мир, в котором люди начинают понимать себя через гены».

Маша училась в Гарварде, параллельно активно участвуя в проекте «Сноб» в качестве заместителя главного редактора проекта. Но зам. главреда – не просто должность и кресло для нее, она человек писучий, увлекающийся - вот ко Дню Победы-2010 «смастерила» в «Снобе» шикарное интервью с Еленой Георгиевной Боннэр – фронтовой медсестрой санитарного поезда. Смастерила – то-есть сделала мастерски.

И книгу о российском гении математики Григории Перельмане написала, уже переизданную на многих языках.

Но Маша не только пишет, она еще и читает. Что? «Американский журнал Good, хотя там больше не текстов, а инфографики, колонок и офигенный выбор тем. Я очень люблю Slate Magazine, который, правда, тоже скорее образец для сайта, с отличной культурой колонок. Ну и Vanity Fair, конечно. Там сейчас едва ли не лучшая авторская политическая журналистика в Америке. В The New Yorker тоже, но он стал более конвейерно производить тексты — из-за еженедельного формата».

А проект «Сноб», которым она сейчас занята, - предмет ее особой гордости, катализатор идей и новых планов. С этого проекта мы и начали разговор с Машей.

Что для тебя «Сноб»: просто возможность стабильного заработка или всё же работа для души? Или - и то, и другое вместе? Или что-то совсем другое? 
Я вообще всегда делаю только то, что мне интересно. Никогда в жизни не работала "за деньги" - то есть деньги-то получала, конечно, но дважды отказывалась от очень высокооплачиваемой работы в пользу интересной, но за гораздо меньшие деньги, и ни разу не жалела. И «Сноб» - безусловно мой проект, в котором мне удается и быть самой собой - а это для двуязычного журналиста с весьма разносторонними интересами и сложносочиненной идентичностью большая редкость - и расти профессионально, и реализовывать много разных замыслов. Я очень ценю это, часто отмечаю мысленно: «А вот где бы еще мне дали на эту тему написать, да еще на 30 тысяч знаков?». Ну а то, что за это еще и достойно платят, - это совсем круто.

Москва нынешняя - нравится? Вообще, какие города в мире - твои?
Очень люблю Москву нынешнюю! И хотя сокрушаюсь вместе со всеми, когда сносят очередной исторический дом, честно говоря, чувствую себя при этом внутри немного предателем: мне кажется, эта разрушительная сила - часть той безумной московской энергии, на которой я «сижу».

А Нью-Йорк? У тебя же две страны любимые – Россия и Америка...
От Нью-Йорка у меня похожее чувство, что он питает меня энергией: вот ступаю на тротуар - и оттуда заряд. Это для меня два города для жизни. Но что-то, что я люблю и к чему с радостью возвращаюсь, есть во многих местах - и в Белграде, и в Питере, и в Лос-Анжелесе, и в Берлине.

Недавно в нью-йоркской газете прочел о встрече читателей с братцем твоим младшеньким – Костей Гессеном. Он – похож на тебя? Или - другой мир?
Костя гораздо лучше меня. Добрее, внимательнее, основательнее.

Съездила в Биробиджан. Для чего и как? Разочаровалась или никогда не питала иллюзий?
Мне понравилось. Я не питала иллюзий, и более того, я думаю, у меня были заниженные ожидания. И я, конечно, довольно много знала до приезда, так как ехала туда в связи с проектом книжки для американского издательства. Есть такая серия у издательства «Кнопф», что-то типа «Еврейские писатели о еврейском». И они какое-то время назад попросили меня написать биографию поэтессы, родившейся в Венгрии, погибшей в концлагере, если я не ошибаюсь, но писавшей на иврите. Я, естественно, ответила, что не могу написать о поэтессе, чьи стихи не могу читать в оригинале - а я ни на иврите не читаю, ни венгерского не знаю. Они говорят: "Ну, может, биографию Голды Меир?" Я думаю: с одной стороны, это было бы счастье. А с другой - ну сколько есть американских еврейских писателей (а я именно по этому ведомству там прохожу), которые могли бы не хуже, а то и лучше меня написать про Голду Меир. И пишу им письмо: давайте лучше я про Биробиджан - про него же никто, кроме меня, не напишет. Что было, конечно, довольно самонадеянно, я никакой не специалист по Биробиджану, но среди американских еврейских писателей вряд ли все-таки сыскалась бы кандидатура лучше. А потом выяснилось, что это вообще будет единственная в серии книжка о российских и советских евреях. Что и усложнило, и облегчило мою задачу: через историю Биробиджана мне нужно было еще и донести весь этот специфический контекст, поэтому книга вообще начинается с погромов в конце позапрошлого столетия. Так вот. Биробиджан показался мне городом, вполне приспособленным для жизни. Хотя все истории, которые я рассказывала друзьям по возвращении в Москву, были неизменно очень грустными.

Поскольку ты проходишь по ведомству «американских еврейских писателей», расскажи о родителях. Насколько в тебе сильно проявляется твоя нацпринадлежность? Или никак не проявляется? Или это чувство – просто одно из? 
Классе во втором прихожу я из школы и говорю маме: "Меня опять били за то, что я еврейка". Мама: "Кто тебя бил на этот раз?" Я: "Алеша Хайкин и Сережа Меламед". И это была правда! Алеша и Сережа еще не ощущали свою национальную принадлежность или, во всяком случае, испытывали с идентификацией какие-то сложности, а я уже ощущала. Я из тех, кого в детстве били, кто в подростковом возрасте ходил "на горку" к московской синагоге по субботам и праздникам, пел песни на идиш - а потом, в 14 лет, родители увезли меня в Америку, где потребность в национальной идентичности как-то плавно трансформировалась. Так или иначе, все мои книги крутились вокруг того, как советский еврей (я, например) становится тем, кто он есть. И если быть до конца честной, то, конечно, моя национальная принадлежность именно такова: я советский еврей. Даже, наверное, позднесоветский еврей, то есть куда менее напуганный, чем предыдущие поколения - но и еще меньше понимающий о еврейском.

А ты, хоть и позднесоветский еврей, - тусовщица по натуре или бежишь этого?
Я люблю тусовки. И очень люблю принимать гостей, большими партиями. Но если у меня нет времени, когда я одна, я стремительно теряю человеческий облик.

Твои предпочтения в русской прозе?
Затрудняюсь ответить.

«Затрудняюсь» – потому что их много всяких? Или потому что  их – раз-два и...?  Или – не хочешь кого-то обидеть, не назвав? А в американской – назвать легче?
Да нет, потому что у меня перманентное ощущение, что я плохо слежу и ничего не знаю.

После поездки в Биробиджан ты сказала, что стала человеком, «еще меньше понимающим о еврейском». Вернусь, в связи с этим, к тому же Биробиджану. Он тебе ни в чем не помог? Или еще больше отодвинул от понимания еврейского?
Пожалуй, еще больше отодвинул. Знаешь, все, кто уехал из СССР или из России, знают, насколько  понимание еврейства, с которым мы выросли, отличается от того, которое существует в других странах. Я отчетливо помню разочарование той американской еврейской семьи, которая нас "принимала" - мы были, конечно, совсем "неправильные" евреи. Такое помнят все. Так вот, мне кажется, то, что я увидела в Биробиджане - это какое-то совсем странное производное советских, попсовых американских и ортодоксальных американских образов еврея, которое к моим довольно смутным представлениям о еврействе не имеет никакого отношения.


Маша Гессен. Фото: Владимир Широков

Не могу не спросить о твоем недавнем интервью с Еленой Боннэр, которую мы все в «МЗ» любим. Спасибо тебе за возможность для наших читателей прочесть это твое интервью в «Снобе». Это твой первый разговор с ней, первая встреча? Чем ЕГ тебя «зацепила»? 
Я Елену Георгиевну знаю больше 20-ти лет - моя покойная мама и дочь ЕГ были ближайшими подругами и соседями в бостонском пригороде, так что с Еленой Георгиевной я познакомилась в первый же ее приезд в Америку - году в 89-м, наверное, это было, а то и в 88-м. И интервью, честно говоря, беру у нее не первый раз. А история этого интервью такая. У нас в "Снобе" самозародилась инициативная группа по установке памятника Сахарову в Москве. Ну, меня делегировали позвонить ЕГ и узнать ее мнение. Ее мнение было однозначным - она против, в том числе в связи с тогдашними планами развесить плакаты со Сталиным, что, конечно, вполне симптоматично. Когда я попросила ее дать мне цитату для сайта, она усмехнулась и сказала: "Так запиши: "Как ветеран и инвалид войны..."" И тут я подумала, что я никогда о ней так не думала - то есть я знала, конечно, что она служила медсестрой, что была ранена, но вот эти ставшие уже кондовыми слова я к ней никогда не применяла. Ну и я тут же придумала взять у нее такое интервью.

И последний вопрос: что бы ты сама горячего у себя спросила и что бы ответила на вопрос, который тебе никогда никто не задавал?
Отличный вопрос, всегда своим ученикам говорю, что надо такое спрашивать. Не знаю!

Количество обращений к статье - 11614
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2020, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com