Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Бери перо, душа, и запиши
Шуламит Шалит, Тель-Авив

24 июня исполнилось бы 80 лет Меиру Гельфонду –
сионисту, врачу, публицисту...


Как закрепить умолкнувшую речь?
Как дать словам движенье, тембр, оттенки?..

М. Волошин

В публицистике его голос казался запальчивым, гневным, порой ироничным.
Февраль 1971 года. Евреи бывшего Союза уже знают о проводимой в Брюсселе международной конференции в защиту прав евреев Советского Союза. Многие слушают передачи радиостанций "Би-Би-Си" и "Голоса Америки", рассказывают другим. И начался поток писем. Точнее, два потока. Письма о нарушениях прав евреев и о желании выехать в государство Израиль отправлялись, как правило, по лаконичному адресу: "Брюссель, евреям" ("на деревню дедушке"). Обычной почтой такие письма не доходили, но находились кружные пути – через дипломатов, иностранных корреспондентов, даже случайных туристов. И хотя многое отсеивалось, кое-что пробивалось. Второй поток состоял из писем и телеграмм "дрессированных" евреев, посылались они по более четкому адресу, прекрасно доходили и широко публиковались на страницах советской печати.

Одно из писем второго рода вызвало у Меира Гельфонда особое возмущение.
"Уважаемый профессор, - обращался Гельфонд, бывший активист сионистского движения, к тому времени уже новый репатриант, израильтянин, правда, пока что безработный врач, к одному из таких "дрессированных", – нельзя не восхищаться Вашим гражданским мужеством. Вы не побоялись от имени евреев Советского Союза заявить евреям мира, что в Вашей стране нет еврейского вопроса и нет сионизма… А что происходило в Вашем институте в 1953 году, сколько профессоров было снято с работы, кто был арестован?.. Ах, это было давно?! Но было?.."

И он предлагал профессору сделать расчёт, сколько евреев училось в его институте (речь идёт об одном из авторитетных вузов Ленинграда) за годы существования советской власти. "Получилась бы, - пишет он, - очень интересная убывающая кривая. Правильно, и потому, что уменьшилось число евреев вообще. А почему бы это? В мирное-то время – с 1959 года до, допустим, 1969? За десять лет? Не происки ли мирового сионизма в том, что многие евреи регистрируются русскими? А не слыхал ли профессор о том, что в дружественной Польше создан отдел при Министерстве внутренних дел, который занимается выяснением процента еврейской крови в жилах тех граждан, которые занимают сколько-нибудь ответственный пост? Ах, и это было давно, два-три года назад, в 68-69-м? А что же вчера? Вы – житель Ленинграда, города, где недавно на смертную казнь были осуждены люди, всё преступление которых сводилось к тому, что они не могли законными путями добиться своего законного права на выезд в Израиль… Вы утверждаете, что в Советском Союзе нет и не может быть еврейского вопроса. Действительно, на страницах советских газет Вы ни разу не встречали упоминаний об арестах и предстоящих судах над евреями в Ленинграде, Риге, Кишинёве, Одессе, Черновцах, Свердловске, над евреями, вся вина которых в том, что они пытались путём выезда в Израиль разрешить тот вопрос, существование которого Вы отрицаете? Михаил Григорьевич (он обращается к профессору по имени-отчеству, есть и фамилия, но мы её опустим – Ш.Ш.), Вы пишете, что в Советском Союзе граждане всех национальностей, включая еврейскую, пользуются равными правами. Вероятно, именно в Ленинграде Вы разыскали и еврейскую школу, и еврейский театр, и еврейский клуб, и редакцию еврейской газеты? Вы назвали Израиль, страну, возрождение которой было завещано последним вздохом шести миллионов евреев, империалистической страной… Так говорите Вы, живущий в стране, в которой пляшут на еврейских могилах... Вы, вероятно, знаете, что в Израиле есть закон, гарантирующий каждому еврею право на приезд в страну и получение израильского гражданства… Если и Вы когда-нибудь очнётесь и признаете, что в Советском Союзе еврейский вопрос есть, то ворота государства Израиль будут по праву открыты и для Вас".

Поэтому я не называю фамилии профессора, не исключено, что дети его, как положено по еврейским заповедям, чтут отца своего, а внуки, изучив причины разрушения Второго Храма, переходят к истории сионистского движения на бывшей родине своего деда. Может, они сегодня наши соседи по дому? Зачем же нам омрачать их жизнь...

Герой сионизма* Меир Гельфонд очень любил музыку. "Только музыка может передать все оттенки чувства - и мимолётное настроение, и глубокое переживание". Но он как будто гнал от себя и музыку, и литературу, не говоря уже о пустых "светских" раутах, потому что в сердце его стучал "пепел Клааса" – борьба за свободный выезд советских евреев. Один этап этой борьбы, в России, был закончен, сам-то он уже не там, но он обязан был продолжать борьбу за выезд остальных, поэтому в Израиле Меир много выступал, давал интервью, писал статьи публицистического характера, порою вызывал на себя огонь - например, резкой критикой в адрес "прямиков"...

Речи и статьи Гельфонда, столь актуальные тогда, в 70-е годы прошлого века, сегодня интересны только историкам. Мы все определились. Кто хотел и куда хотел – давно уехал, кто не хотел – остался.


Меир Гельфонд по окончании школы, 1947;
он же - накануне выезда из СССР, 1971

Совсем другое дело - сердечные рассказы Меира Гельфонда о людях, с которыми его свели тюрьма и лагерь.

"Воспоминания о встречах и судьбах людей, с которыми столкнула меня жизнь, составили бы тома. Но я не хроникер, не писатель, не историк... Я счел своим долгом восстановить в памяти встречи с евреями, так как это кусочек ненаписанной истории еврейского движения в Советском Союзе".

Профессией же он давно выбрал медицину. Кто-то сказал коротко, но емко: Меир стал таким врачом, который занимается не только больным органом, но и больным человеком. В его бумагах я нашла запись: "Сердце можно лечить только сердцем!". И в скобках: "художник Левитан". Мы ведь выписываем только те цитаты или стихи, которые чем-то останавливают наше внимание, значит, Меиру важна была эта мысль художника.

Впрочем, судя по рассказам друзей, по его собственным статьям и дневниковым записям, как все незаурядные люди, Гельфонд был человеком "контрастным". Это замечательное определение записано у меня со слов его вдовы Марины Долгоплоск. Но я записала много рассказов из уст и его друзей.

Александр Ходорковский: "В спорах по принципиальным вопросам он был тверд и неуступчив. Никто его не мог переубедить. Мог поругаться даже с близким другом. Да он был и просто упрям. Когда мама "диктовала" ему, во что он должен одеться, он с ней не спорил, но... надевал другую рубашку. Друзьям и делу был бесконечно предан, а с больными - самый мягкий и заботливый человек. Печального доктор Гельфонд умел утешить, сердитого - смягчить. Когда же сам заболел, ему стало тяжело встречаться с людьми, он не хотел видеть ни растерянности друзей, ни жалости к себе".

Эфраим Вольф: "Обычно мы виделись раз в месяц. Меир жил в Петах-Тикве, а я в Иерусалиме. Узнав, что Меир болен, я поехал к нему без звонка, чего прежде никогда не делал, все мы знали, в каком он живет напряженном ритме. Мы сидели на диване, и я говорю Меиру: "Не падай духом, всё будет в порядке". А он мне вдруг на идиш: "Мах зих ништ нареш. Их штарб авэк..." ("не прикидывайся дурачком, я умираю").

Последние два месяца доктор Гельфонд прожил, уже зная, что у него метастазы. Сил хватало только на то, чтобы как можно меньше тревожить своих родных – жену Марину, дочь Симу, ей было тогда 23, и тёщу Веру Фёдоровну – очень близкого друга.

Здесь уместно сказать несколько слов именно о его русской теще, матери Марины. Она была дочерью знаменитого в Симбирске (позже Ульяновске) архитектора и дизайнера Федора Осиповича Ливчака, но "его" здания украшали и Тамбов, и Курск, и Нижний Новгород. Вера вышла замуж за еврея, Шимона Долгоплоска, а ее сестра Надежда – за обрусевшего немца Владимира Расса. Обоих мужей в 1938 году арестовали (В. Расс погиб в лагере). Вера Федоровна поехала к мужу в Ухту сразу после его освобождения из 8-летнего заключения и устроилась работать по профессии – врачом-терапевтом в лагерную больницу. Сразу после смерти Сталина она позвонила дочери в Москву и велела немедленно отправить письмо в Прокуратуру СССР с просьбой о пересмотре дела и реабилитации отца. Как это ни странно, но  Шимона Долгоплоска реабилитировали одним из первых – в 1954 году.

Медбратом у Веры Федоровны в лагере работал польский сионист Иосиф Меллер. Меира освободили раньше его и, прощаясь с другом, Иосиф попросил, чтобы Гельфонд навестил в Москве доброго и дорогого человека – и для него и для многих других заключенных - доктора Ливчак. Так Меир познакомился и с будущей тещей и с будущей женой Мариной. Все, кто вспоминает об их московском доме, рассказывают не только о радушии Веры Федоровны, но и о ее бесстрашии. Для нее не было секретом, что в доме хранится "опасная" литература - словари иврита, стихи Бялика, фельетоны Жаботинского, что здесь изучают иврит… Да она и сама могла удивить, принести домой, например, рассказы еще запрещенного тогда писателя В.Шаламова, с которым была знакома через одного из своих братьев.


Академик А.Сахаров  со своим личным врачом Верой Федоровной Ливчак
(тещей Меира Гельфонда) и внуками своей жены Е. Г. Боннэр. Лето 1977 (в книге, откуда взята подпись, ошибочно указан 1974 год. Благодарим Е. Боннэр за уточнение даты)

А после отъезда Марины и Меира с внучкой Симой в Израиль Вера Федоровна очень подружилась с академиком Андреем Сахаровым, стала его личным врачом и другом семьи. Поехать к детям в Израиль в гости Вере Федоровне советские власти не разрешили, а отдать квартиру и уехать насовсем – позволили. Она приехала в Израиль в 1979 году. В аэропорту ее встречал Иосиф Меллер. Ну, и, конечно, все остальные – дочь, зять, друзья – и бывшие заключенные и те, что проходили начальную школу сионизма в ее московской квартире. С Меиром их связывали самые добрые отношения. Его смерть и для нее была огромной утратой.

Меира Гельфонда не стало 8 июля 1985 года. Внука назвали именем деда – Меиром. А самого Гельфонда все запомнили молодым и красивым, потому что слабым и больным его почти никто не видел. Если вам доведётся посетить больницу "Меир", что в городе Кфар-Саба, то, так мне говорили, на одной из стен можно увидеть табличку с надписью: "Памяти доктора Меира Гельфонда". Она была установлена ровно через год, в 1986. Табличка не в память богатого заморского добродетеля, а врача-кардиолога, недавнего репатрианта из России, который вот здесь работал, как мог, помогал больным, здесь его узнали и оценили коллеги.

А ещё через 7 лет, в 1993 году, Марина получила бандероль из Беэр-Шевы, из Университета имени Д. Бен-Гуриона, а в ней – тяжеленный фолиант. Книга профессора Беньямина Пинкуса в 750 почти страниц называлась "Тхия у-ткума леумит" – о сионизме и сионистском движении в Советском Союзе за сорок с лишним лет, с 1945 по 1987 год. Свою книгу автор посвятил памяти Шауля Авигура** и Меира Гельфонда, "внёсшего решающий вклад в успех сионистского движения в Советском Союзе".

Алия 70-х, 20-й век… Какое далёкое время!
И как мало одно поколение знает о другом!

Те, что уехали из Советского Союза в первую половину прошлого века, порою десятилетиями ничего не знали ни о своих близких, ни вообще о еврействе на бывшей родине... Они ловили каждое слово новых репатриантов из России и других республик. И Меир по приезде в Израиль, встречаясь со многими людьми и лично, и на выступлениях в разных аудиториях, рассказывал много и охотно... Но меньше всего о себе. О других говорил и писал, но публиковал мало.


Меир и Марина впервые в Иерусалиме.
По их лицам видно, что они счастливы. 1971

Когда Марина пришла ко мне со своим архивом, я спросила, почему она ничего не сделала с этими папками до сих пор, а Марина только пожала плечами и, в свою очередь, спросила меня, считаю ли я, что это еще кому-то интересно?

Прибыв в Израиль в 1980 году, между двумя девятыми валами, уже по пересохшему почти ручейку, я с жадностью читала Феликса Канделя, его книгу "Врата исхода нашего", и каждое слово обжигало: "В Шереметьево, в международном аэропорту, на самом видном месте будет стоять памятник "Взлетающий еврей"… Памятник еврею, который лбом своим, горбом своим, неврозами и сердечно-сосудистой недостаточностью открыл из России окно в Европу. Не Пётр Первый – причём тут Пётр? – а именно этот тихий и незаметный, упрямый и настырный еврей. Приучил, сделал обыденным, заставил привыкнуть к мысли, что недостаточно иметь в доме окно. Это окно должно ещё и открываться… Это мы, мы приоткрыли ваше окно!". Мне казалось, что эти слова относятся лично ко мне. Они созрели раньше, возможно, среда была другая, преодолели страх раньше, а сколько среди них изведавших суды, тюрьмы, ссылки... Они сделали мой путь в Израиль более легким и простым. Для меня большинство из них – герои. Я вижу их всех вместе раз в году, когда они собираются с семьями в лесу Бен-Шемен, в своих уже не московских, а израильских "Овражках"...

Еще из Феликса Канделя: "Брат уходит, другой остаётся. Трещина идёт через семьи. Трещина идёт через наши сердца. Мы страдаем и уезжаем. Они страдают и остаются. Мы не убеждаем их. Они не убеждают нас. Мы боимся за них. Они боятся за нас… Так было. Так есть. Так будет".

Но Исход современников Канделя начался в последнюю треть ХХ века, в определенном смысле, под влиянием победы Израиля в Шестидневной войне 1967 года. Исход же Меира Гельфонда и его друзей, вот ведь что удивительно, начался почти на четверть века раньше, в конце Второй мировой войны, в 1944! Подумать только: 14-16-летние мальчишки, жители не литературной, а самой настоящей Жмеринки решили, что бодро идти в ногу необязательно с комсомолом и необязательно в их городке, или даже в городе побольше, в Виннице, например, а нужно, необходимо ехать в Эрец-Исраэль.

Меир даже среди ребят старше себя казался и был одним из самых цельных, самых упорных. В декабре 1944 года была создана их молодёжная организация "Эйникайт" (Единение). Её создателями были Моня Спивак, Меир Гельфонд, Алик Ходорковский, Вова Керцман. Моне, старшему, исполнилось 16. Остальным было по 14 лет. В 1945 году к ним присоединились Таня Хорол и Клара Шпигельман, Шика (Александр) Сухер, Миша (Моисей) Гейсман, Дава (Давид) Гервис. В 1946-м весной – Люсик (Илья) Мишпатман из Винницы, а осенью – Фима (Эфраим) Вольф. Почти все они были родом из той самой Жмеринки.

Меир Гельфонд родился в 1930 году. В старой русской энциклопедии говорится, что это посёлок в Винницком уезде, в Украине. Из Жмеринки вывозили хлеб и лес, а всё остальное привозили: соль, керосин, каменный уголь, бакалейные и галантерейные товары. Это – в начале века. А перед Второй мировой войной Жмеринка стала важным железнодорожным узлом, от Киева – 220 км, от Одессы – 410. Населения стало больше - 30 тысяч человек, евреев среди них - тысячи три. Половине из них удалось эвакуироваться, оставшуюся часть загнали в гетто и оцепили колючей проволокой. В это гетто стали стекаться и беженцы со всей округи, так что вскоре евреев снова стало тысячи три. Румыны, а именно им немцы отдали административное правление в Жмеринке, местное еврейское население не трогали, а вот беженцев с помощью земляков-украинцев вылавливали и отправляли обратно, в окрестные местечки, а там их уничтожали, как правило, бывшие соседи. Так были убиты почти 300 евреев Брайлова. Обо всём этом Меир и его друзья Алик и Таня узнали, когда вернулись из эвакуации, от тех ребят и их родителей, которые оставались в гетто – от Сухера, Мони, Давы, Вовы Керцмана, Фимы Вольфа. Самое поразительное, самое дикое заключалось в том, что и после войны враждебное отношение к ним местного, нееврейского населения не только не исчезло, но, казалось, ещё и возросло. Евреи никогда не вернутся из гетто, рассуждали те, кто вселился в еврейские квартиры, дома, присвоил еврейское имущество. А эти вот каким-то образом выжили и теперь требуют свое имущество обратно...

Евреи умели терпеть и терпели. Но молодежь, друзья Меира, с этой несправедливостью решила покончить. Правда, насчёт Эрец-Исраэль мнения расходились. Оно, конечно, историческая родина. Но это же утопия – где она и где они. Значит, надо соглашаться на любую территорию. Сойдёт и Биробиджан, и Крымский полуостров. Так рассуждал, например, самый рациональный, Моня Спивак, старший. Меир же не принимал иного варианта: только своё государство, только Эрец-Исраэль. Искренне сохраняя лояльность и верность советской власти, они решили, что лишь на первых порах придется действовать тайно, когда же они сумеют объединить своей идеей всех или хотя бы большинство евреев, то постараются убедить правительство помочь им претворить в жизнь их идею. Она же справедливая!

Начали с листовок. Первую, написанную по-русски, размножили и разбросали в синагоге в праздник Симхат-Тора в 1945 году. Кто-то эти листовки аккуратненько собрал и отнёс по нужному адресу. Однако тогда никого не тронули. Потом – вторая листовка, третья, четвёртая… И на русском, и на идише. Они искали помощи взрослых, умных, опытных. Но атмосфера страха, память о расправах с сионистами в 20-30-е годы создавали вакуум между ними, юными и горячими, и старшим поколением. Местный раввин просто прогнал их. Они не знали, есть ли подобные группы в других городах. Ездили, искали людей, продолжали разбрасывать листовки… В общем, шли к верному аресту. Друг Меира, Михаил Байтальский (1903-1978), чьи стихи многие годы распространялись анонимно или под псевдонимом Домальский И., напишет: "Пускай мы горсть, а их пусть орды: / Надежда нас одушевит. / Должны мы быть сильны и горды / За всех, за всех, как ты, Давид".

В начале 1949 года их арестовали. Моне Спиваку дали двадцать пять лет, Меиру и другим – по десять. "Кто, мальчиком в кипящий дымный мир / Уйдя из-под родительского крова, / Сменил казённых без числа квартир, / Ища себе пристанища родного…" . Это о них.

Вот где начались истинные университеты: в тюрьмах, в лагерях, в ссылке. Через десятки лет Меир Гельфонд напишет: "Среди моих друзей были мистик-индус, повар из Бельгии, врач из Японии… Воспоминания о встречах и судьбах людей, с которыми столкнула меня жизнь, составили бы тома…" "Почерк свой! И в книге – не чернила, / Миллионы маленьких имён…". Он решил сделать хотя бы самое для него главное – рассказать о встречах с евреями, это его долг – восстановить в памяти "кусочек ненаписанной истории еврейского движения в Советском Союзе".

Сегодня мы знаем: в этой истории именно он, Меир Гельфонд, сыграл далеко не последнюю роль, хотя сам он об этом не написал. Но я прекрасно помню, как, читая одну из его рукописей – выступление в Тель-Авивском университете о нелегальной сионистской деятельности в Советском Союзе в 50-60-х годах, я поймала себя на чекистской такой ухмылочке: и откуда это Вам, Меир Беркович, так доподлинно известно обо всех сионистских группах начала и конца 60-х, и о создании Самиздата, и где что переводилось и печаталось?.. К примеру, многие ещё там читали "Эксодус" Леона Юриса. Но, оказывается, был не один перевод, почти одновременно книгу переводили в Ленинграде, Риге и Москве, а фельетоны Жаботинского и его же переводы стихов и поэм Бялика брошюровались, и в 1969 году в Ленинграде заканчивавшие ульпан вместе со свидетельством получали в виде подарка эти брошюры. Те, кто был "внутри", кто занимался переводами, перепечаткой, фото- и типографскими работами, связью с иностранными журналистами, устройством ульпанов, перевозкой книг и т.д. – знают об этих делах или части их, но мы-то все еще знаем мало, мы – большинство, которые были далеки от сионистских дел… Поэтому я рада каждой книге воспоминаний, каждой публикации, выставке в Музее диаспоры, появлению интернет-сайта, но все-таки полной картины потрясающего "советского" периода в истории освободительной борьбы еврейского народа еще нет.

Меир Гельфонд нигде не акцентирует своего личного участия, вот и в упомянутом выступлении все глаголы в пассивной форме: группы возникают, информация распространяется, связи налаживаются, учебники иврита размножаются… Но кто, где и как? Я понимаю, когда он писал, еще рано было называть имена. Но сегодня это нужно, ведь большинство людей давно здесь… А иных уж нет. Тем более...

О том, что существуют рукописные "Дневники" Меира Гельфонда, мне стало известно, когда я собирала материалы об Якове Эйдельмане, Цви Прейгерзоне. "Но Марина их никому не показывает", - говорили мне, и я не стала стучаться в запертую дверь не знакомой мне Марины Гельфонд. Но когда профессор Сусанна Камин, дочь бывшей актрисы "Габимы" Хавы Эйдельман, бескорыстно помогавшей молодым евреям изучать иврит, познакомила нас, Марина сама приехала ко мне со своим драгоценным архивом. Там была рукопись в 120 страниц, множество статей Меира, опубликованных и не печатавшихся, статьи о нём, интервью с ним – на русском, иврите и английском, и постепенно стал вырисовываться облик интереснейшего человека. Долго ли, коротко, но постепенно я обзвонила и всех, или почти всех, кто знал и помнил Меира.

Меир Гельфонд прожил жизнь яркую, насыщенную мыслью и делом, а рассказать сумел совсем немного, но он попытался сделать очень важную вещь: объяснить, что еврейство России не проснулось в конце 60-70-х годов, а не засыпало никогда. Но для того, чтобы знать это точно, ему понадобились тюремные "университеты", а "профессорами" в них были те, кого он так истово искал на воле, кто стремился в Сион, кто любил свой язык, свою литературу. Он искал их и нашел, но... в застенках.

Иногда Меир вообще не называет имён, порой только фамилию, однако лаконичные рассказы запоминаются, может, потому, что у юного сиониста - сколько ему было тогда - 19? 20? – всегда был острый глаз, дар вычленять главное, интерес и любовь к людям. При этом я нашла у него и такую фразу: "Я с детства был воспитан по-советски и уже знал, что людям верить нельзя". И это о себе семилетнем, о мальчике, которому внушали, что нельзя играть с товарищем, чей отец – "враг народа". Никому не верь, всех опасайся! Пройдёт много лет, пока он поймёт и напишет: "Я научился верить людям, лучше ошибиться, поверив, чем не верить…". В другом месте он вспоминает слова великого врача и мыслителя С.П.Боткина: "У хорошего врача не бывает симулянтов".

Мне не удастся назвать всех упомянутых в воспоминаниях Меира. О ком же говорить? О живых? А может, всё-таки о тех, кто о себе никогда не расскажет? А он их так отчетливо помнил спустя годы и даже десятилетия (отмечу, что часть воспоминаний М.Гельфонда под заголовком "Тюремные встречи" была опубликована в журнале "Сион", № 1, 1972).

"Эйдлин, поэт, отсидел 10 лет, вернулся, в начале 49-го вновь арестован… Он был очень весёлым человеком. Усевшись на полу на восточный манер – сказывалась многолетняя привычка сидеть на нарах, - он мог без конца рассказывать лагерные истории. И всё весёлые. Это о Колыме-то. Ни одного тяжелого вздоха, ни одного печального рассказа. Настоящую Колыму (сам Меир сидел в Воркуте – Ш.Ш.) я узнал позднее, по лагерным хроникам Варлама Шаламова. А от Эйдлина впервые услыхал о Гумилёве, Цветаевой, Мандельштаме. Эйдлин был не только поэт, он читал заключённым лекции по истории философии и заставлял каждого делиться своими знаниями". Дальше он пишет, что одного Эйдлин уговорил сделать доклад о вечной мерзлоте, а самого Меира – о физиологии, которой тот увлекался до ареста, заметим, что к тому же полтора года учился в Винницком мединституте, откуда его и забрали.

Другой человек - другой характер.
Лев, высокий, широкоплечий, бывший троцкист, именно в лагере понял, что евреи могут расcчитывать только на себя, и стал сионистом. И вот этот Лев пришёл "покупать товар" - набирать людей для работы на заводе. Кого же он выбрал? Тощего и щуплого Давида из Бессарабии, члена сионистской организации "Поалей Цион", осужденного на 10 лет за письмо от Бен-Гуриона, полученного в 1939 году. Давид был типичный книжник, всеобщий любимец. Когда ему, тогда уже заводскому бухгалтеру, вольнонаёмные женщины давали несколько кусков сахара, пару бутербродов, он хранил их до вечера и, обходя бараки, отдавал тем, кто тяжело переносил голод. "И это в те страшные годы голода и повальной дизентерии, - цитирую Меира, - когда за пайку хлеба и таблетку от поноса люди были готовы на убийство". Давид похоронен в Москве. А следы Льва, после 18 лет тюрем и лагерей, затерялись в каком-то русском городке. "Лев не был исключением среди тех коммунистов-евреев, которые пришли к сионизму в лагерях", - обобщает Меир Гельфонд.

"В начале 1950-го к нам пригнали этап со знаменитой 501-й стройки. На этой стройке заключённые укладывали железную дорогу через Северный Урал и дальше вдоль берега Северного Ледовитого океана. В конце 60-х в журнале "Новый мир" был опубликован рассказ главного инженера этой стройки. Но мы знали другой рассказ - о гибели заключённых, о восстании отчаявшихся людей в 1949 году, о зверских расстрелах с самолётов. Один из активных участников этого восстания выжил и прибыл заканчивать срок к нам, на рудник, в Воркуту. Звали его Жан Фельдман. В детстве, ещё в Румынии, он получил сионистское воспитание. Брат его уехал в Палестину, а Жан ушёл из сионистского движения и в 18 лет был одним из руководителей комсомола в Бухаресте. В 1940 году коммунисты Бухареста нелегально отправили его в Москву, а обратно уже не пустили, послали в Пермь, тогдашний Молотов, рабочим на завод. Случай банальный – так расправлялись со многими иностранными коммунистами. В лагере Жан вернулся к сионизму - на этот раз вдумчивому, взрослому и – навсегда. Высокий, сутулый, в толстых очках полуслепого человека, Жан был всеобщим любимцем. Он пользовался уважением даже среди уголовников, для которых очки были символом человека второго сорта, "Фан Фаныча". Но Жан не был "Фан Фанычем". Полуслепой и слабый здоровьем, он обезоруживал ýрок своей смелостью, отсутствием страха перед бандитами. У него мы, евреи, выучили текст нашего гимна надежды – Ха-Тиква. Жану, первому в лагере, пришла мысль обучать евреев ивриту. Но Давид, "бухгалтер", знал иврит лучше его самого, и Жан не давал ему покоя: "Давид, надо ребят учить ивриту. Когда ты займёшься этим?". В марте 1950-го Жана освободили – отправили на вечное поселение в Красноярский край. Прощаясь, он шёпотом сказал Меиру: "Я обязательно доберусь туда, в Израиль. Если ты узнаешь, что по израильскому радио выступал Жан, только тогда скажи товарищам, что я в Израиле". Жан попал на лесоповал. Оттуда писал, что норму не выполняет. "Дядя Лехем (он имел ввиду хлеб – лехем на иврите) три дня не был у меня. Не знаю, что лучше – умереть или проситься обратно". "Мы, – пишет Меир, - послали ему деньги из нашего скудного фонда. Ответа не получили. Где ты, Жан? Я столько лет ожидал твоего выступления по радио! Где твои кости, брат мой?". И вы еще говорите, что Меир был человек суховатый?

Когда сам Меир свалился на нары, не в силах добрести до столовой, товарищ прибежал к Давиду: Меир умирает, его надо срочно в больницу. И тут Меиру привалило великое счастье знакомства с необыкновенным человеком. Сергей Константинович Петров, доктор, когда-то знаменитый специалист по глазным болезням, сидел по обвинению в шпионаже. Он тут же определил болезнь – алиментарная дистрофия. Меир пишет о Петрове с большим уважением: он представлял ту русскую интеллигенцию, которая чудом сохранилась в годы сталинского террора. Доктор не только поставил его на ноги, но и определил студента-медика к себе фельдшером. Меир не рассказывает о том, что вскоре стал правой рукой Петрова, называвшего его почтительно "коллегой". Об этом рассказали мне друзья Меира. Об этом же писал и Цви Прейгерзон. Цви – это тот писатель, про которого сам Бялик сказал, что если ему не подрежут крылья, этот мальчик полетит далеко. И хотя мальчику, как и многим талантливым людям, подрезали крылья, он выдюжил, а талант ведь пробивается, и стал не только специалистом по горному делу, и многие учились по его учебнику, но и написал несколько книг на иврите. А в лагере, когда они познакомились, Цви Прейгерзон стал "частным" учителем Меира.

С той минуты, как Меир Гельфонд приземлился в Израиле, он моментально превратился в "лакомый кусок" десятков журналистов. Обаятельный, интеллигентный человек, врач, но, главное, он прекрасно говорил на иврите. Разумеется, спрашивали, где он учил иврит. И тогда Меир рассказывал о друге и учителе Цви Прейгерзоне.

Нашла у себя вырезку из старой газеты на иврите, дата оборвана, интервью с М.Гельфондом: "После работы у нас было часа два свободного времени, мы гуляли по тропинке, названной "Идн-стрит" или "Идн-штрассе", взад и вперёд". – "А как вы записывали слова?" – "Мы не писали, у нас были обыски". – "Значит, щепкой по земле?" – "Земля была покрыта снегом, это правда, но и на снегу писать было опасно".

А вот что сказал о своём ученике Цви Прейгерзон: "Самый талантливый среди ребят из группы "Эйникайт", самый яркий, особенный, приятной наружности, с проницательным взглядом чёрных глаз, смелый… Острый ум при наличии поразительного усердия даёт хорошие плоды. Меир обладал и тем и другим". Цви услыхал о нём до их знакомства, от его друзей, с которыми сидел в Караганде – от Алика Ходорковского, Ильи Мишпатмана и Вовы Керцмана. А когда его перевели в Воркуту, и он встретился с Меиром, то убедился, что в их словах не было никакого преувеличения…

Из записей Меира: "Через месяц мы понемногу начали разговаривать на иврите, а через год я мог говорить на любую тему, и всё это, не зная толком алфавита…" Там же и так же был пройден курс по истории еврейского народа, тоже с Прейгерзоном. Историю еврейского национального движения после 1917-го он изучал по устным лекциям другого лагерного профессора – Билика. Позднее, читая книги по истории сионизма уже в Израиле, Меир поражался точности, с какой его учителя, Прейгерзон и Билик, преподавали этот курс, не имея под рукой никаких конспектов… "Какое же место занимал в их жизни сионизм, - восхищённо вспоминает ученик, - если он стал и устной Торой, книгой в сердце!"

"Он их всех проводил", - говорит Марина Гельфонд. "Поцелуем в лоб" простились с ним и Авраам Мучник, с которым они в Москве вели беседы на иврите; и тесть Меира, отец Марины; на его руках умер и Цви Прейгерзон – ни одному из них не довелось ступить на землю Израиля.


Урок иврита. Мордехай Шенкар (слева) и Давид Коган, сидевшие в лагере
вместе с Меиром Гельфондом, после их освобождения. Воркута, 1956

Был у Меира ещё один учитель, ставший для него символом прочности еврейской души. Звали его Мордехай Шенкар. Главу о нём Меир назвал "Сом в томатном соусе". Поскольку Мордехай не снимал ермолки (кипы) и кроме хлеба ничего не ел, надо было как-то спасать этого молчаливо-угрюмого "кошерного" хасида, который даже фамилии своей не говорил. И они, рассказывает Меир, сами полуголодные, через "вольняшек", опустошив свою общую кассу, купили для него немного сахару, масла и консервы "сом в томатном соусе". Они глотали слюнки, только глядя на одну эту этикетку, а старый хасид со вздохом отодвинул банку: "Все, у которых нет плавников и чешуи в воде, мерзость для вас", – цитирует Меир библейскую книгу "Ваикра" (книга Левит). Не ел Мордехай трефного, даром что из Бердичева. Лёд недоверия был растоплен. Он и сидел-то за свой хасидизм. Сотрудник КГБ по прозвищу "кум" хотел сделать из него доносчика, иначе угрожал "сгноить" на общих работах. "Что пытка, что смерть престарелому рабби?". Мордехай помолчал, потом сказал: "Гражданин начальник, я – больной человек, на общих работах не выдержу, но я не могу доносить, это запрещается нашей религией".

Меир не был религиозным, но с какой почтительностью и гордостью за твёрдость убеждений и силу духа повествует он о Мордехае Шенкаре. А под конец он приводит историю, которая не может не вызвать улыбки. Одно время, чтобы не работать по субботам, не долбить проклятую мерзлую землю, удавалось подкупать бригадира, а тут вдруг выходные вообще отменили. Меиру один раз удалось добиться для своего протеже освобождения на субботу. Но через неделю пришла новая суббота. "А что мы будем делать в следующую?" – и Меир предложил Мордехаю утром до развода пожаловаться дежурному врачу на понос. "Врач пошлёт меня проверить…" Но Шенкар колебался…"Что Вас не устраивает?" Тот помялся и произнёс: "Понимаешь, в наших книгах сказано, что нельзя лгать врачу". Меир знал другую мораль: "день канта – месяц жизни". "Ну, знаете, - сказал он, - кого-нибудь обмануть надо – либо врача, либо Б-га". "Ничего не поделаешь, выйду на работу".

В пять часов утра - грохот в дверь. "Что случилось?". Стоит Мордехай Шенкар с широченной улыбкой на лице: "Меирке, у меня на самом деле понос...".

В 1953 году Меира переводили в другой лагерь. Запыхавшись, уже у вахты догнал его Мордехай и торжественно вынул из-за голенища валенка самую нужную вещь – ложку. Она служила Меиру и в лагере, и потом, в Казахстане, до Москвы было еще далеко…

В 1971 году Меир Гельфонд спустился с трапа в аэропорту "Бен-Гурион". И первым его обнял дорогой друг, рабби Мордехай, старожил страны Израиля, приехавший на два года раньше. Меир проводил М.Шенкара в последний путь в 1983, за два года до собственного ухода.

Я с радостью знакомилась с человеком, которого при жизни не знала, вглядывалась в его прекрасное лицо, вчитывалась в его мысли, рассказы о людях, иногда чудилось, что знала его всегда, но на самом-то деле таких людей я в своей жизни не встречала. Многое располагало к нему: Меир не умел играть в шахматы, когда все вокруг умели, а потом всех обыгрывал; безукоризненно говоря по-русски, мог цитировать Шиллера по-немецки; пронзительно любил идиш! Будучи евреем до кончиков ногтей, гордым и красивым, он был при этом истинным интернационалистом. Толя Якобсон назвал его "местечковый интеллигент", а Иосиф Хорол объяснил мне это выражение так: "Он был из того местечкового театра, из тех евреев, что, вырвавшись в большой мир, становились первыми в тех областях, которые выбирали".

Он выбрал борьбу за право евреев жить на земле Израиля. Он выбрал профессию врача. Возможно, он мог бы стать писателем. Или музыкантом.

Не разменяй же крест свой на гроши,
Ещё не сброшен груз твоих исканий.
Бери перо, душа, и запиши,
И спрячь в камнях листки воспоминаний.
Припомни, как добрался ты сюда
По той заснеженной теперь дороге,
Где твоего не видно и следа…
И вновь иди! Ты только на пороге…


Исполняя завет своего друга, сиониста и поэта Михаила Байтальского, чьи строки я цитировала и выше, Меир тоже взялся за перо. Многое в жизни он успел сделать, мало – записать. Человек долга, он спешил назвать тех, кому не довелось "переступить порога", вкусить запаха свободы... А ведь и о нем самом рассказано до обидного мало.

Узнав о его смерти, Ури, один из друзей Меира, писал Марине из Лондона: "Без Меира в этом мире стало как-то темнее и безнадежнее. Он был редким и светлым человеком, а такие долго не живут. Он был для меня удивительным примером принятия Израиля и веры в евреев. Он был человеком, рядом с которым в этом мглистом мире становится немножечко светлее и теплей".

В 2008 году вышла книга "Мемуары активиста алии Меира Гельфонда и отзывы о нем" (Изд-во "Лира", Иерусалим). Инициатором ее издания стал племянник Гельфонда – Яков Мельник, сын сестры Меира – Людмилы. Жаль, что эта книга не вышла раньше, но хорошо, что она есть. Многое в ней не только интересно, но и важно – и сами талантливо написанные мемуары Гельфонда, и сердечные рассказы о нем – не только организаторе и вдохновителе (без кавычек) сионистского движения 50-70-х годов, но и удивительном друге, добром и кристально честном человеке. Это книга о самом времени, о фантастическом и великом Исходе евреев из СССР в ХХ веке.

Григорий Сивашинский, профессор математики и механики Тель-Авивского университета, сказал: "Меир Беркович Гельфонд - одна из самых притягательных личностей, с которыми мне посчастливилось общаться". Думаю, что и сегодня живы еще многие, кто мог бы подписаться под этими словами.

24 июня 2010 года Меиру Гельфонду исполнилось бы 80, а 8 июля - 25 лет, как его нет с нами.

Примечания

* «Героем сионизма» назвал Меира Гельфонда историк, литератор и правозащитник Анатолий Якобсон (1935-1978). См.: Анатолий Якобсон. Почва и судьба. Вильнюс-Москва, 1992. Стр.238.
** Авигур (Мееров), Шаул (1899-1978) – один из организаторов и первых руководителей "Хаганы", многие годы возглавлял деятельность по оказанию помощи евреям СССР, боролся за свободный выезд евреев в Израиль.

(Благодарю Марину Гельфонд за предоставленный мне архив Меира Гельфонда, за фотографии и общение. Стихи Михаила Давидовича Байтальского присланы мне его дочерью Ниной. Своими воспоминаниями поделились со мной Иосиф Хорол, Эфраим Вольф, Александр Ходорковский, Александр Сухер, Виля Свечинский. Всем спасибо. - ШШ.).

Количество обращений к статье - 4033
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com