Logo



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!



RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Тяжелая гиря любви
Захар Гельман, Иерусалим - Москва

Детские впечатления - особенные. Память лишь фотографирует события. И только потом, когда река жизни входит во взрослое русло, начинаешь разбираться в своем детстве.

…Лиля Юрьевна Брик мне запомнилась яркой. Может быть, даже – разноцветной. На ней всегда было что-то черное, красное и синее. С зеленым отливом. Или я ошибаюсь?

Дети не чувствуют значимости момента. И не понимают, что иногда им просто везет. Ведь бывает, что судьба дарит ребенку необыкновенные встречи, которые он оценивает только годы спустя. Оценивает, конечно, по-разному.

Бывает, что, дожив до седин, солидный дядя продолжает спекулировать и наживать капиталец на одной-двух встречах с человеком, который когда-то был сильным мира сего и кумиром миллионов.

Вспоминаю милейшего Бонифатия Михайловича Кедрова (1903-1985; обратите внимание на год его рождения!), крупного советского философа, историка естествознания, марксиста, действительного члена не только АН СССР, но еще не менее десятка академий стран, как тогда говорили, социалистического лагеря. «Многократный однолагерный академик», - в шутку называли его в Институте истории естествознания и техники.

Б.М. Кедров не чурался соленых анекдотов и любил подхохмить над коллегами. Но почти каждое свое выступление на публике предварял рассказом о том, как в детские годы его держал на коленях Владимир Ильич Ленин. Трогательная история! Во всех биографиях Б.М. Кедрова написано: «1913 г. В Берне впервые увидел В.И.Ленина в квартире своего отца – известного революционера М.С. Кедрова…». Вообще-то десятилетние мальчики не сидят на коленях у чужих дядь… И еще одна "странность" - о своей матери, еврейке по национальности, Бонифатий Михайлович особенно не распространялся.

Лично мне особенно похвастаться нечем. Во времена Ленина не жил, да и Сталина едва успел застать на белом свете, с партийными бонзами мои родители знакомств не водили. Однако интересные встречи в моей жизни были, и об одной из них сегодня я вспоминаю. Впервые…

I

Лиля Юрьевна Брик… Женщина-легенда. Любимая женщина Владимира Маяковского. Сразу вспоминается Таганка. Прекрасное место Москвы. Не менее знаменитое, чем прославленный Булатом Окуджавой Арбат. У Таганки свои воздыхатели. Например, тот же Маяковский. Помните, у него:

Я люблю зверье.
     Увидишь собачонку –
                тут у булочной одна –
                        сплошная плешь, -
из себя и то готов достать печенку.
                       Мне не жалко, дорогая,
                                                               ешь!


Сейчас этой булочной уже нет. Но я успел ее застать – она была слева, если съезжать или идти вниз по улице Большие Каменщики. Маяковский жил чуть выше, в Гендриковом переулке, позже переименованном в переулок его имени. А чуть ниже той самой булочной, впритык к пожарной каланче, тогда находилась поликлиника № 104. Там врачом работала моя мама, Соя Захаровна Трейберман, выпускница (1940 г.) Курского медицинского института, участница Великой Отечественной войны (на снимке). В ее кабинете однажды я встретил Лилю Юрьевну Брик.

Мне кажется, тогда я учился во втором классе. Точно не помню… Но запомнил шоколадную конфету с вишней, которой она меня угостила. И еще попросила вымыть руки перед тем, как развернуть конфетную обертку. Спросила о сестрах, потом дала еще конфет и наказала передать сестрам, хотя, мне кажется, заметила, что я хотел их съесть тотчас же. Тогда же я совершил, вероятно, свой первый героический поступок – передал конфеты по назначению. Спасибо Лиле Брик – она участвовала в воспитании героя.

Если же говорить серьезно, то с высоты сегодняшнего дня меня поражает, как внимательно слушала меня тогда Лиля Юрьевна. Смотрела прямо в глаза, слегка улыбаясь… Конечно, я был ребенком и ведать не ведал, что, может быть, именно такие взгляды завораживали и вдохновляли современных ей мужчин, размягчали их сердца, на которых она начертала свое имя.

Вторая моя встреча с Лилей Юрьевной состоялась лет через пятнадцать. К тому времени я уже закончил свой первый институт и встречался с замечательной девушкой по имени Марина. И надо же такому случиться – она жила на Таганке и только-только успела закончить английскую спецшколу №79 им. В. Маяковского (тогда я не знал, что через несколько лет стану преподавать в этой же самой школе, а пройдет еще много лет и буквально напротив школы, носящей имя великого поэта, в киноконцертном зале Первого шарикоподшипникового завода, случится трагедия «Норд–Оста» - погибнут более 120 зрителей и актеров, ставших заложниками чеченских террористов).

Так вот, однажды пригласила меня Марина в свою бывшую школу на встречу – догадаться нетрудно – с Лилей Юрьевной Брик. Оказалось, Лиля Юрьевна определенным образом покровительствовала спецшколе № 79, в которой был создан музей Маяковского, получивший официальный статус филиала главного музея поэта в Москве, в проезде Серова (ныне, как и во времена Маяковского, Лубянском проезде), где у поэта, "глашатая революции", был кабинет, знаменитая «комната-лодочка», в которой он и свел счеты с жизнью.

С директором спецшколы № 79, недавно скончавшимся Семеном Рувимовичем Богуславским, который был блестящим учителем-словесником, не лишенным поэтического дара, и восторженным почитателем Маяковского, у Лили Юрьевны сложились вполне дружеские отношения. Она никогда не отказывалась выступать на школьных вечерах с воспоминаниями о том, чьей музой была долгие годы.

Девушку Марину я запомнил натурой поэтической, хотя и училась она в медвузе. Она никогда не пропускала школьные встречи с Л.Ю. Брик. Директор С.Р. Богуславский создал в школе весьма демократическую обстановку и привечал не только бывших выпускников, но и примкнувших к ним. Так я еще раз встретился с любимой женщиной Маяковского.

Вначале я сидел в зале и слушал выступление Лили Юрьевны. Особенно запомнились ее ответы на вопросы. Школьники - народ шустрый и не очень деликатный. Дерзновенная юность иногда ставит бестактные вопросы. Не обошлось без такого вопроса и на том вечере. Лилю Брик спросили о ее семейной жизни во времена Маяковского. Высокая девочка в пионерском галстуке поставила вопрос прямо, даже "ребром": можно ли считать, что она, Лиля Юрьевна, ее возлюбленный Маяковский и официальный муж, литературный критик Осип Максимович Брик, составляли «шведскую семью»?

Высокая девочка оказалась начитанным ребенком, ибо в 70-е годы советские газеты, разоблачавшие буржуазную мораль, о «шведских семьях» писать не ленились. Что там было правдой, а что откровенной ложью, - думаю, не знал никто. Но разве это было важно? Под «шведской семьей» подразумевался определенный тип отношений…

Лиля Юрьевна ответила мгновенно и безапелляционно: «Конечно, нет! Ни о какой «шведской семье» и речи быть не может…». Помнится, она упирала на то, что у нее, «Володи и Осипа было духовное единство и в этом смысле они составляли семью». Таким ответом школьники удовлетворены быть не могли. И в самом деле, что такое «духовная семья»? Ведь в ней могут проживать не только единицы, но десятки, сотни, а то и миллионы людей.

А вот мне тогдашний ответ Лили Юрьевны понравился. Я ей поверил. Правда, ненадолго. Вскоре я прочитал у поэта Андрея Вознесенского нечто совершенно противоположное. На старости лет, в минуту какой-то особой откровенности, она ему призналась: «Я любила заниматься любовью с Осей. Мы тогда запирали Володю на кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и плакал». «После такого признания, - писал Вознесенский, - я полгода не мог приходить к ней в дом. Она казалась мне монстром. Но Маяковский любил такую, с хлыстом. Значит, она - святая!». Но незадолго до смерти Вознесенский сказал, что нельзя исключить, что такими заявлениями Лиля Брик просто эпатировала его и всех интересующихся ее личной жизнью.

Нет! Святой Лиля Юрьевна не была. Андрей Вознесенский ошибся! С Лилей Юрьевной произошла история, обычная для девушек ее поколения. Приняв Октябрьский переворот не только за великую социальную революцию, но и за революцию личностных отношений, она попыталась расторгнуть путы той морали, которую называли иногда буржуазной, иногда обывательской.

Революция сворачивала мозги набекрень и крепким мужикам «от сохи» или «от станка», и интеллигентам, просиживавшим за письменными столами дни и ночи. А о женщинах и говорить не приходиться. Знаменитая Александра Коллонтай, присоединившись к движению «Долой стыд!», вышагивала в чем мать родила, будучи комиссаром государственного призрения. За это ей Ленин хорошенько попенял и снял с работы.

Лиля Юрьевна до такого бесстыдства дойти не могла, ибо обладала безукоризненным вкусом. А ходить голыми по улицам некрасиво. Даже «аполлонам» и девушкам с точеными фигурками.

Отец Лили Юрьевны, Урий (Юрий) Александрович Каган, родом из Литвы, юрист, до революции занимался всем понемногу, но, в основном, так называемым «еврейским вопросом». В те времена «еврейский вопрос» на бытовом уровне почти целиком укладывался в право жительства евреев вне черты оседлости. Урий Александрович причислял себя к сторонникам еврейской ассимиляции и бил себя в грудь как убежденный антисионист. Мать Лили Юрьевны, Елена Юльевна (урожденная Берман), происходила из рижской еврейской семьи и была натурой музыкальной и поэтической. Она даже училась в Московской консерватории. Обиходным языком в семье был русский, но стихи Елена Юльевна писала по-немецки. С дочерьми – Лилей и младшей Эльзой – она тоже нередко переходила на немецкий. Французский сестры считали своим первым иностранным языком, но говорили на нем совершенно свободно.

Не получившая традиционного еврейского воспитания, лишенная отчетливого ощущения национальной принадлежности, Лиля Юрьевна считала себя скорее «европеянкой», нежели еврейкой. Правда, далеко не все окружающие желали забыть про ее национальность. И ведь времена были разные. Когда большевики вошли во вкус власти и стали позволять себе откровенные антисемитские выходки, Лиля Брик почувствовала, почем фунт лиха. Многие сановные литераторы ее ненавидели. К чести Лили Юрьевны, надо сказать, что на прямой вопрос о ее национальности она всегда отвечала: «Еврейка». А вот на непрямые вопросы могла позволить себе увильнуть от ответа.

Сомнительно, что Лиля или Осип Брик, или Эльза Триоле интересовались еврейской литературой или культурой в целом. Для большевизма "национальное" определялось, как отживающее, старомодное и даже антиреволюционное. На первых порах таким было отношение новой власти к любому "национальному". Но это только с трибуны и официально. Антисемитизм настолько крепко засел в сознании бывших жителей Российской империи, что никакая иная идеология вышибить его до сих пор не может. В стихотворении "Жид", написанном Маяковским в 1928 году, есть такие строки:

Поэт в пивной кого-то "жидом"
            честит под бутылочный звон
                    за то, что ругала бездарный том -
                             фамилия с окончанием "зон".

Поразительно, но именно Маяковский, нееврей, русский дворянин, уроженец Грузии, по матери кубанский казак, "ориентировал" Лилю Брик в еврейском "направлении". Владимир Владимирович вместе с Лилией Юрьевной и Осипом Максимовичем участвовал в создании под крылом ОЗЕТа пропагандистского фильма "Евреи на земле", имевшего цель "зазвать евреев крестьянствовать на крымских просторах".

Похоже, что новая власть не очень представляла себе, что делать с массами евреев, которые тогда населяли западные области России. В принципе, погромы не исключались, а идея заселения библейским народом далекого безлюдных просторов, позже названных Биробиджаном еще не пришла в головы власть предержащим. А о погроме Маяковский четкое имел представление. В 1926 году в стихотворении "Еврей" он писал:

И до сегодня над Западным краем
      слышатся отзвуки стонов и рева.
                     Это, "жидов" за бунты карая,
                         тешилась пуля и плеть царева.
Как будто бы у крови стока
       стоишь у столбцов статистических выкладок.
                                         И липнет пух из перин Белостока
                                                 к лежащим глазам, которые выколоты.

Несомненно, Маяковский принадлежал во все времена небольшой когорте "пламенных юдофилов", хотя поставить вопрос ребром: "Был ли Маяковский сионистом?", некорректно. Во времена Маяковского в нееврейском мире о сионизме мало кто был наслышан. Даже среди откровенных юдофилов по этому вопросу не было единства. Вот что, например, писал Максим Горький: "Мне говорят, что сионизм - утопия: не знаю, может быть. Но поскольку в этой утопии я вижу непобедимую, страстную жажду свободы, для меня - это реальность, для меня -это великое дело жизни". Думаю, что под этими словами мог подписаться и великий русский советский поэт Владимир Владимирович Маяковский.

…На том самом вечере, на который меня пригласила девушка Марина, Лилю Юрьевну спросили: «Какие праздники вы отмечали вместе с Маяковским?». Не моргнув глазом, Лиля Юрьевна сказала: «Пролетарские и все, которые нам нравились».

Блестящий ответ для женщины и человека, который знает, «какая погода на дворе». Ведь тем, кто не забывал во времена оные «пролетарские», то бишь советские праздники (пусть даже в тот день никаких заздравий не произносились), позволялось немного фрондировать. Но сомнительно, чтобы Лиля Юрьевна всерьез принимала торжественный смысл советских праздников или сколько-нибудь часто вспоминала про религиозные. Она была далека от любой парадности и мнимой помпезности.

…Когда вечер подходил к концу, Лиля Юрьевна направилась ко мне. Разумеется, я поднялся с кресла и даже немного оробел. Неужто узнала? Неужели вспомнила? И узнала, и вспомнила, но – не меня, а Марину, завсегдатая вечеров, где выступала Лиля Брик.

«Марина! Я вам оставила книгу в музее на Серова… Обязательно заберите завтра», - сказала Лиля Юрьевна. «Ой! Не могу, - запричитала в ответ Марина, - завтра у меня экзамен». Этот диалог я передаю в вольной интерпретации, точных слов память не удержала. Но вот последнюю фразу я хорошо запомнил. С догадкой в голосе Лиля Юрьевна медленно произнесла: «Ну, пришлите кого-нибудь. Это важно. Разве у вас нет мальчика на побегушках?». Она посмотрела на меня. В ее взгляде улавливалось сожаление – на мальчика на побегушках я не был похож даже в студенческие годы.

II

Один давний знакомый Лили Юрьевны, актер по профессии и – опять же – обитатель Таганки (фамилию его по разным причинам называть не буду), рассказывал мне, что ни Лиля Брик, ни ее сестра Эльза Триоле, ставшая впоследствии знаменитой французской писательницей, в молодые годы не желали иметь детей. С годами подобная проблема становится неактуальной, но почему они не хотели иметь детей в период, который у женщин – извините! – называется детородным?

Ответ только на первый взгляд кажется простым. Известно, что Лиля Юрьевна ужасалась вида беременных женщин. Она считала его неэстетичным. У ее сестры Эльзы беременные женщины никаких эмоций не вызывала. Но они обе верили в возможность... возрождения прошлого.

В один прекрасный день эти две, несомненно, выдающиеся женщины, пришли к заключению, что обычный способ продолжения рода человеческого должен оставаться уделом животных, а люди уже их поколения научатся возвращать к жизни ушедших в мир иной. В конце концов, большевики строят новый мир, который по плану станет лучшим из лучших.

Неукротимая натура Лили жаждала новых встреч и впечатлений. Ведь если ученые сумеют возвращать к жизни людей минувших эпох, то начнут они с людей великой судьбы. И тогда она, ее сестра и еще с десяток добрых друзей и знакомых смогли бы посидеть за одним столом и с Сенекой, и с Цезарем,и со Спартаком, и с Гете, и с Байроном, и с Пушкиным, и с Чайковским. Пир на весь мир, и Лиля, разумеется, в центре событий…


Лиля Брик и Владимир Маяковский

В возможность науки приступить к воскрешению мертвых уже в середине XX века верили не только сестры Лиля и Эльза. В 20-е годы в Москве по личному распоряжению Сталина был создан Институт экспериментальной биологии и медицины, который, по сути, занимался магическими проблемами – созданием эликсира долголетия (а желательно - бессмертия) и поиском «живой воды» (или «живой грязи»), с помощью которой и предполагалось манипулировать с биологическим материалом мертвецов. До генной инженерии было еще далеко, но вера в науку той эпохе была свойственна колоссальная.

В воскрешение мертвых верил и Маяковский. Правда, не думал, что это произойдет скоро. Но, воскреснув, он желал рядом видеть именно Лилю. Без нее мир оказывался для него пустым и бессмысленным. Он был уверен, что ее воскресят первой.

Она красивая – ее, наверно, воскресят.
                Ваш тридцатый век обгонит стаи
                           сердце раздиравших мелочей.
                                  Нынче недолюбленное наверстаем
                                       звездностью бесчисленных ночей.

Меня поразило, как тот же актер, вхожий в дом Лили Юрьевны и ее последнего мужа Василия Абгаровича Катаняна, рассказывал, со слов Лили Юрьевны, что ей часто снился Маяковский. Снился по-разному. Иногда смеялся, шутил. Но чаще плакал, просил прощения и всегда не хотел расставаться. «Значит, и там, в лучшем из миров, он не находил себе места, - рассуждал актер, - корчился от горя неразделенной любви…».

И в самом деле, любовь Маяковского к Лиле Брик была исступленной, судорожной и бесконечной… За год до его самоубийства, когда они уже перестали быть любовниками и Лиля Юрьевна жила с другим мужчиной, Владимир Владимирович хлопочет – несмотря ни на что - о возможности получения квартиры на одной лестничной площадке с Лилей Юрьевной.

Все равно любовь моя - тяжкая гиря ведь -
     висит на тебе, куда ни бежала б.
           Дай в последнем крике выреветь
                                   горечь обиженных жалоб.

Она обладала редкостным обаянием, отменным художественным вкусом. Еще у нее был дар, обычно присущий красивым женщинам, - наделять страданиями тех, кто их любит. Маяковский не выдержал безысходности этих мук.

Значит – опять темно и понуро
         сердце возьму, слезами окапав,
                 нести, как собака, которая в конуру
                            несет перееханную поездом лапу.

… Через два месяца после его самоубийства Лиля Юрьевна написала в своем дневнике: «Приснился сон – я сержусь на Володю за то, что он застрелился, а он так ласково вкладывает мне в руку крошечный пистолет и говорит: «Все равно ты то же самое сделаешь». Этот сон оказался вещим. И сбылся почти через полвека.

На 86-м году жизни Лиля Юрьевна поскользнулась в своей комнате. Результат – перелом шейки бедра. В ее возрасте такой диагноз обрекал на неподвижность. Но позволить себе быть кому-то в тягость она не могла. 4 августа 1978 года на даче в Переделкине Лиля Брик покончила с собой, приняв огромную дозу снотворного. За много лет смерти Л.Ю.Брик написала в завещании: «Пепел мой прошу не хранить, а развеять где-нибудь по полю". Ее воля была исполнена 17 мая 1979-го. На огромном Звенигородском поле, рядом с деревней Бушарино, был развеян прах любимой женщины Маяковского. В качестве памятника там установили огромный валун, на котором выбили три буквы Л. Ю. Б. , а далее, через тире, для непосвященных - Лиля Юрьевна Брик.

Когда-то Маяковский подарил ей кольцо, на котором были выгравированы те же буквы, но без точек. Если читать надпись по кругу, получается вечное люблю…

Осенью над полем ветер разносит листья. Много сухих листьев. Свое знаменитое стихотворение «Лиличка! Вместо письма» Владимир Маяковский заканчивает так:

Слов моих сухие листья ли
     заставят остановиться жадно дыша?
           Дай хоть последней нежностью выстелить
                                                            твой уходящий шаг.
Количество обращений к статье - 3033
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2020, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com