Logo


Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!


RedTram – новостная поисковая система

Корни и крона
Дневник прожитых дней
Доба-Мэра Медведева (Гуревич)

 

Тетрадь 1. В Хотимске и Клинцах


Продолжение. Начало в №№ 280-283

Я вернулась в Клинцы к тёте в начале августа. Счастливая детвора суетилась о предстоящей учебе, те есть о начале учебного года. Стоя у калитки, я с завистью на них смотрела. В то время я ничему не завидовала, кроме учёбы и ранца с книгами. У меня опять загорелось желание учиться. Рядом с тетей жил Минкин. У него была дочка Лиза примерно моего возраста. Она училась в гимназии, перешла в пятый класс. Мы быстро познакомились, и я узнала, что она примерно знает в учёбе, сколько я. Обрадованная своим открытием, я ей сказала, что тоже хочу учиться в гимназии. Одно это слово вселяло в меня непонятное блаженство, а тем более мечта учиться там, быть наравне с другими детьми, носить за спиной ранец с книгами, носить форму, а главное - быть образованной. И я стала усиленно заниматься, повторять то, что я уже и так достаточно знала.

Когда приблизилось время экзаменов, я у неё стала расспрашивать, как мне поступить и к кому обратиться. Тут она расхохоталась и с иронией сказала: «Таких как ты в гимназию на порог не пустят». Та обида осталась у меня в душе навсегда. Я не поняла тогда, почему она так надо мной смеялась. И я решила сама пойти в гимназию и узнать, как и что. Когда я пришла, то стоявший на дверях швейцар тут же сообщил мне, что экзаменов для экстернов (так звали тех, кто учился заочно) не будет, а евреев больше к приему в гимназию допускать не будут, так как процент уже набран.

Я вернулась домой и, не решаясь заговорить об этом с тётей, заговорила с бабушкой, чтобы она попросила тётю и дядю определить меня учиться. Но бабушка и так боялась, что тётя истратит на меня все своё состояние, поэтому она мне твёрдо и решительно сказала: «Выбей себе из головы учёбу. Ты не дочка Минкина или Белкина. Ты – бедная сирота, и тётя решила отдать тебя к портнихе, чтобы ты смогла заработать себе на кусок хлеба». Тут я поняла, что моей учёбе конец, и, будучи не в состоянии сдержать слёзы, выбежала из комнаты.

Как бабушка сказала, так и было. Через несколько дней меня отдали на учёбу к портнихе Саше. У неё была чуть ли ни дюжина учениц и две мастерицы, старшая и младшая. Нашей учёбой никто не занимался. Она сама была вдовой и имела на своем иждивении двух сыновей и одну дочку. Старший сын был медником у кустаря, младший - приказчиком в магазине, а дочка училась в гимназии. Мы, ученицы, должны были готовить утюги и делать всё по хозяйству, даже мыть полы, бегать на посылках. Только учиться шить нам не давали. Мы, ученицы, дружили между собой. Старшая мастерица хорошо к нам относилась и, украдкой от хозяйки, давала чего-нибудь шить, и показывала, как. Но скоро она от нас ушла, и осталась одна мастерица – клинцовская девушка по имени Рива Красновская [1]. Мы её не любили. Потому что она подлизывалась к хозяйке и сплетничала ей на нас.

Освоившись в новой обстановке и познакомившись с хозяйской дочкой, я её спросила, как она учится и как она туда поступила. Этот вопрос всё мне покоя не давал. Она мне объяснила, что наш царь и правители не любят евреев и что их очень притесняют во всём. В учебные заведения принимают только по 5-10%. Но попадают туда только богатые. Они даже могут сдать экзамены на все двойки и могут потом плохо учиться, всё же их не прогонят. А она сама учится, потому что её мама шьет даром хозяину гимназии. Тут я поняла, почему надо мной смеялась дочка Минкина – потому, что её отец был богатым рыбным складчиком (владельцем рыбного склада). Я поняла, что учёба от меня ушла навсегда, так как богатой мне никогда не быть, а если у меня и есть богатые родственники, то они обо мне и думать не хотят, даже при встрече стараются меня не замечать, чтобы я их не скомпрометировала своим видом. Я своих родственников никогда не вспоминаю, и мои дети о них почти ничего не знают. А зачем им это? Ведь они только пожалели бы, что их родственники такие.

Сентябрь прошел. Начался месяц октябрь. Вспыхнули забастовки. К нам пришло несколько человек и сказали: «Товарищи! Все рабочие всех фабрик нашего города бастуют. Мы, портные, должны в знак солидарности с ними также бросить работу. И потому мы просим вас бросить работу и идти домой. Наши требования экономические. Когда их удовлетворят, мы приступим работе». Мы не понимали, что это такое, но спросили: «Вот мы – ученицы. Нам не платят, а мы платим за учебу. Как нам быть?» Нам ответили, что мы приравнены ко всем рабочим, так как с помощью учеников хозяин может отказать рабочим. Услышав такой ответ, мы торжественно ушли домой.

Нам это вообще нравилось. На улицах много народу. Все празднично одеты, ходят толпами, громко разговаривают, о чём-то спорят. Митинги. Самодержавие. Кровавый Николай. Ничего не понимаю, но где толпа, там и я. Мне хочется понять это новое, узнать, что это за слова, но спросить у незнакомых стыдно, а знакомые не знают.

В это время нам сказали, что поезда стоят. Бастуют все железнодорожные служащие. Поезда долго не шли, около месяца.

Дома я мало бывала. Приду в мастерскую, а Красновская сидит и работает. Я спрашиваю её, почему она не подчиняется забастовочному комитету, который велел прекратить работу. Комитет объявил, что тот, кто будет работать во время забастовки, называется штрейкбрехером. Что такое «штрейкбрехер», я не знала, но в этом слове мне слышалось что-то грозное. Красновская мне ответила, что эти сопливые мальчишки ей не закон. Перечислив их по именам, она с презрением сказала: «Тоже мне, законники! Оборванцы! Босяки! Вот их всех посадят, тогда они узнают, где раки зимуют».

Я не понимала, за что их посадят, но с тех пор Рыва стала мне противна, а те, кого она ругала, мне стали нравиться, и я при встрече с ними здоровалась первой. Мне нравилось, как они разговаривают такими словами, что не все понимают.

Прошло несколько дней, а забастовка все продолжалась. Говорили, что для её проведения из Сурожа приезжал кто-то по прозвищу Тарас Бульба. Это большой коренастый парень. Его настоящее имя никто не знал, а если кто и знал, то держал в секрете, чтобы его не арестовали. Я узнала, что на беспоповских могилах ежедневно проходят митинги. Старое, разрушенное беспоповское кладбище [2] находилось недалеко от бывшей Барышниковой фабрики, и там проходили митинги рабочих всего города. В то время это место прозвали Лысой горой.

Во время забастовки я себя почувствовала совсем взрослой, ведь и мне нельзя было работать! Гуляя по улицам, я как-то увидела, что люди разбрасывают напечатанные листочки. Они появляются, озираются, выбрасывают пачку и идут дальше, как ни в чем не бывало. Я хватаю листовку и читаю, затаив дыхание. Заглавие: «Пролетарии всех стран соединяйтесь!» В тексте сказано, что забастовка продолжается уже столько-то времени. С нами бастует почти вся Россия. Фабриканты и хозяева отвергают выставленные нами требования, угрожают полицией. Собирайтесь в такой-то час на Лысой горе. Подпись: «Рабочий Комитет».

Прочитав листок, я решила пойти посмотреть на митинг. Но как уйти без разрешения из дому? Я знала, что мне не разрешат, и ушла без разрешения. Я потихоньку выведала, где это место, и, стесняясь, что я, малая, иду туда, где большие, все же пошла. Народу там было столько, что я так много никогда прежде не видела. Один стоял на пне и говорил. Это и был Тарас Бульба, руководитель забастовки. Он говорил от всего сердца, ругал царя и власть, фабрикантов и хозяев. Он сказал, что фабриканты угрожают полицией, заявили, что сделают локаут (это значит организованно рассчитать рабочих и не допустить их на работу). Пусть поголодают, и тогда пойдут работать за любую плату. Тут многие стали говорить: одни предлагали ещё держаться, а другие заявили, что они уже голодают, что нужно приступить к работе, так как бедному с богатым трудно бороться. Другие сказали, что Комитет поможет нуждающимся. В это время закричали: «Полиция! Казаки!».

Действительно, появилось много конной и пешей полиции, казаков. Многие от страха разбежались, но большинство осталось на месте. Я сначала убежала, но потом мне захотелось посмотреть, что сделают казаки и полиция. До того я полиции не боялась, мне даже нравилась их форма. Я остановилась у какой-то калитки, откуда мне была видна Лысая гора, которая была много выше прилегающих к ней улиц. Полиция окружила толпу забастовщиков, а в середину толпы въехали конные казаки и взяли того, кто выступал, и ещё несколько человек, а потом стали разгонять нагайками толпу. Разогнали и поехали. Однако толпа снова собралась и кричат: «Пойдем, освободим своих товарищей!» И вот толпа в несколько тысяч человек двинулась к полиции. Полиция в то время находилась там, где теперь милиция, на Большой улице, ныне улице Карла Либкнехта. У полиции они остановились и стали выбирать тех, кто пойдет к приставу просить освобождения арестованных товарищей, но в это время вышел сам становой пристав и закричал: «Разойдитесь, а то стрелять будем». Толпа ответила: «Пока товарищей не отдадите, никуда не тронемся, хоть убивайте». Долго это продолжалось, но арестованных выпустили, и толпа разошлась.

Забастовка, конечно, была подорвана; начались аресты, а кого не арестовывали, тех хозяева увольняли, и такого рабочего нигде на работу не принимали. Фабриканты выписали себе для охраны казаков. Казаки были очень свирепы и не могли разговаривать по-русски; они в то время служили слепым орудием фабрикантов в борьбе против рабочих.

С тех пор я боялась полиции. Когда я где-нибудь встречала городового, то его взгляда боялась. А что касается казаков, то если где-нибудь на улице увижу казака, то по той улице я долго боялась ходить. Про казаков рассказывали страшные вещи. Говорили, что был подпольный митинг рабочих на Забегаевке, на кладбище, а казаки их окружили и кого поймали, привязали к хвостам своих лошадей. Лошадь гнали, и, конечно, привязанный не мог за ней поспевать, поэтому он тащился по земле и камням. Окровавленных их привезли в полицию, а там начались допросы и опять побои. Приставом в то время был некий Павловский. Говорили, что его брат служит при царе. Те, кто работали в то время в Клинцах в рабочей подпольной организации, помнят Павловского, если выжили. Независимо от того, партийный рабочий или нет, но если попадет к приставу, тот или убьёт его насмерть, или калекой оставит на всю жизнь. Он обычно избивал так, чтобы следов на теле не оставалось: схватит за волосы и начнёт таскать или бить по бокам, в сердце, живот, и это он сам любил делать. При одном упоминании его имени люди содрогались от страха.

Как же к нему попадали рабочие, не имеющие отношения к партии? Это случалось потому, что многие хозяева выдавали Павловскому тех рабочих, которые им не нравились, и этого было достаточно, чтобы сделать человека несчастным на всю жизнь.

Фабриканты у себя организовали Союз истинно русских. В народе их называли «черной сотней», а похоже это было примерно на теперешний фашизм. Их целью было задавить объединение рабочих и укреплять национальную вражду, в особенности широко распространять антисемитизм. Они агитировали за то, что нужно уничтожать евреев как опасный для русских элемент. Из-за евреев у русских беднота. Дороговизна на рынках, потому что евреи богатые и много покупают, а русским ничего не остаётся. Они предлагали всем рабочим записываться в эту организацию. Тех, кто записывался, брали на работу, а кто отказывался – увольняли как крамольников. Крамольниками они называли партийных людей. Они могли заявить на неугодного рабочего в полицию, а если и нет, то его всё равно не принимали нигде на работу с такими документами, и такому рабочему приходилось долго голодать, покуда не покинет родные края и куда-нибудь не уедет, а там устроится на любую работу и любые условия.

Были и провокаторы, даже из мелких ремесленников, портных. Самым известным из них был Моисей Аронов. У него была портновская мастерская, рабочих он много эксплуатировал, а платить не любил. Рабочий просит, просит у него деньги за свой труд, а когда надоест, скажет, что если не уплатит за проработанное время, то он больше работать не будет, так как ему жить не на что. Для того, чтобы не платить рабочим, Аронов сдавал их приставу Павловскому. От их рук много людей пострадало, таких как Перлин (умер молодым) и многие другие. Вот что я видела во время моего пребывания в Клинцах, когда я работала в качестве ученицы у портнихи Саши.

Настал октябрь 1905 года. Как всегда в наших краях в это время, дожди, заморозки, ночи темные. Зги не видать. Утром 17 октября, когда я вышла на работу, на улицах было оживленно, не так, как всегда. Люди, встречая знакомых, целовались или так пожимали друг другу руки, с чем-то поздравляли. Сначала я подумала, что это какой-то русский праздник, похожий на Пасху, что Христос воскрес, и у меня возникла мысль, что опять попы чего-то выдумали, чтобы увеличить свой приход. Тут я заметила, что и евреи поздравляют друг друга. Меня это очень заинтриговало, в особенности, когда я услышала слово «стуция». Придя в мастерскую, я тут же рассказала об этом всем. И вот какая-то из девочек сказала, у неё сестра партийная, и она сказала ей, что это царь испугался забастовок, в особенности железнодорожной забастовки, которая продолжалась почти месяц, когда вся жизнь остановилась в России, и дал «манифест». Называется он Конституцией. Это означает: свобода слова, собраний и еще кое-какие льготы народу. Она тут же добавила: «Как бы хуже не было! В особенности нам, евреям".

Вечером, когда я вернулась домой, то уже дома всё знали. Когда я шла по улицам, то в магазинах, на витринах были вывешены плакаты, поздравления с Конституцией и подробные объяснения, что означает эта Конституция.

Однако для евреев радость продолжалась недолго. Евреи забеспокоились и начали шопотом рассказывать друг другу, что «черная сотня» к чему-то готовится и что всё чаще от антисемитов и хулиганов слышится по нашему адресу: «Подождите! Вам скоро покажут Конституцию». В эти дни как-то вечером, когда я шла домой, из одного домика вышло много старообрядцев. Они шли с небольшими факелами, освещая себе путь. Между ними шёл оживлённый разговор, который не успели, по-видимому, кончить. Из их разговора я поняла, что они шли с собрания, на котором что-то решили и постановили.

Придя домой, я об этом рассказала. Тогда дядя меня выругал, сказав, что из-за таких, как я, пострадают невинные евреи. Я конечно очень испугалась. Что это значит? Я, 13-летняя девочка, виной какого-то непонятного для меня горя. Я пошла к приказчику, считая, что он больше меня понимает и что он мне объяснит. Он отозвал меня в сторону и сказал, что царь Конституцию обратно взял и что за то, что молодые евреи против царя, правительство организует погромы над евреями. Когда я спросила, при чем тут я, он мне объяснил, что в этом обвиняют всех рабочих евреев, а ведь я уже тоже рабочая.

Объяснение это я поняла, но почему надо громить и убивать евреев, если их дети были, как они говорили, «крамольными»? Ведь и русские рабочие тоже участвуют в забастовках. Была ведь забастовка железнодорожников и рабочих других фабрик, куда евреев на работу не принимают. Почему их не громят? Приказчик мне ответил, что, во-первых, потому что царь русский, а во-вторых, потому что евреи здесь чужие и они не имеют права мешаться здесь, устанавливать свои порядки. Я, конечно, не была удовлетворена этим ответом и часто думала, что здесь кроется что-то другое, а что, я не знала.

Примечания:

[1] Видимо, это та же Красновская, которая участвовала позже в большевистском подполье. См. ниже.
[2] Беспоповское кладбище – кладбище старообрядцев.
Количество обращений к статье - 1856
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (0)

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com