Logo
1-10 декабря 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
«Отнесите дерево под дождь...»
Алексей Комаров, Иркутск

«Страшная Тайна», «Великая Вечная Тайна» — сладкие словосочетанья; я стою возле — в шаге от тайны; сейчас к ней можно будет прикоснуться, потрогать, узнать, потом рассказать (о ней, о ней!). Но в этом случае тайна — моя тайна! — исчезнет. Жалко её, пропадёт, исчезнет загадка; раскрыть её — прокричать! — хочется. Вот и борюсь сам с собою, но тайна сильнее, нести её молча — тяжко, а отдать «за так» — обидно. И, собрав последние силы, скрепив ими ноющее от потери сердце, отдаю тайну вам: я открыл, что поэт — не человек, он — слово...

Помните: «Из чего только сделаны мальчики...», «из чего только сделаны девочки» — помните? Любопытство детства сможете вернуть на миг — на одно только мгновенье? И вопрос всплывёт сам собой, и ответ — он прост, как вопрос... Но сначала в груди рождается недоумение, и интерес — жгучий как красный острый перец, если его лизнуть кончиком языка, — вырастает до небес: из чего сделаны поэты? «Нет, не сделаны, — слышу в ответ, — а сотворены как мир. Ибо они и есть мир». Из чего?

...из жизни ласточек, из влажного тепла,
из горечи, что с крыши натекла,
из усиков ольховых, из пушин
пастушьих плеточек, из жженых камышин,
из книжных паутин да из дверных
согласных, полугласных
                                 потайных
кладовок запаха...
                      из трели медяка:
бессмыслица, созвучие, строка...

И это далеко не всё, это лишь «кусочек» поэта; нет, не самого поэта, а только лишь его тени кусочек; его мизинец, или прядь волос, или надломленная ресница, больно застрявшая под нижним веком. ...Вообще-то поэты — люди: голова, глаза, уши, руки-ноги, сердце, почки, печёнки-селезёнки, сосуды, тромбы в сосудах, рубцы на сердце, кажется, обязательно наличие души. Желательны ещё изданные книжки, но книжек сегодня много, а поэтов мало. Почему?

Просто Поэты себя не жалеют, оттого их мало...

Вы спрашиваете, кто я? А Никто.
Я дед Пихто, я старое пальто,
Дырявый зонт, дырявые носки,
Смотритель ночи, пасынок тоски;
Я посох из залысин и сучков
Иова,
Я, быть может, сам Иов,
горошинка для дудочки — дыхни,
качни её, под музыку столкни,
под песенку из влаги и огня...
под плетеньку, под петельку меня...

Но и это не всё. Вновь лишь часть целого: обрывок пергамента, мятый листок календаря с торопливыми пометками, скомканная телеграмма. Но там — дальше, смотрите — появится слово, простое и большое, слово, выросшее до книги. Слово понятное как плач ребенка, как первая трава, как облачко, как сахар и соль, как нож и хлеб, как вода и вино, как день и ночь, как жизнь... Простите, я забежал вперед: жизнь — слово сложное. Но всё большое складывается из маленького: гора из песчинок, море из капель, счастье из радостей, горе из слезинок; из маленьких слов, из снов, берегов и расставаний, расстояний, объяснений; и — из «звездоговорений» — получается стихотворение. И в нём — поэт, как картина в раме: простенькой, золоченой, в богатом багете, дубовой, из плах сосновых, из шкафов, табуреток, плечиков для пиджаков и брюк; из болезней, сомнений, похмелий, ночной усталости, утренней бодрости (а её всё меньше), раздумий, тревог, треволнений; из «фьють» и «фьить», из просто «фью» — птичьи трели: так звёзды пели...

Слово, выросшее до книги, — бытие.
Бытие. То самое, что бессмертно, ибо начинает Книгу книг: «Бытие». И то самое, что греховно, ибо «...определяет сознание». Хотя сегодня можно и поспорить с бородатыми классиками: а вдруг всё наоборот, и именно сознание определяет бытие? Достаньте из правого кармана весы мудрости, взвесьте сомнения на них... Ах, весы вы забыли в чулане, они сломаны давно, в пыли и хламе! Тогда придется воспользоваться собственной головой, ...собственной душой, ...собственными руками, как чашками старинных бронзовых весов, где роль гирек сыграют зёрна пшена, которые вы захватили с собой, чтобы покормить чумазых синиц... И горе вам, если вышли вы без зерна для птиц; они унесут истину с собой, на ветки берез, чьи прожилки застыли в мороз, на ветви осин, позеленевшие до синевы от холодов, к ягодам рябины, напоминающим кровь на снегу, их, опавшие, подметёт вышорканной метлой дворничиха Нюся (восемь пудов веса, толщиной в три обхвата, но это — другая тема), а снег засыплет кучку мусора горой превосходных снежинок... так проходит бытие...

                ...Завет
Новый
               Возвратил меня на свет
Старый...

Конечно, я замахнулся на необъятное: увидев «книгу стихотворений в семи частях», я вспомнил о семи днях: «В начале сотворил Бог небо и землю... И был вечер, и было утро: день один».

Потом я понял, что не всё то, что близко лежит, является тем, чем кажется.
Но, в конце концов, и неделя состоит из семи дней, и число «семь» мне нравится, хорошая цифра. Пусть каждый видит в ней, что может: семь своих желаний, семь бед и семь ответов, семь цветов, семь таинств или семь смертных грехов, семь нот... каждый видит, что он хочет, как он слышит, чем он дышит. Ведь можно было увидеть, как «трава убегает из жизни обратно в тихую землю, и светом становится мрак...».

Я видел: дитя—ребёнок—мальчик—фантазёр! — заботы нет, зато фантазий бездны: синицы «фьить» да ветра «фьють» накопит он себе в наследство! Баловство—игра—взрослость: приходит пора мужать, взрослеть, даже стареть, и тогда — стирается игла:

Так полустертая игла
Расхнычется и вдруг —
Переиначится игра...

Иглы граммофонные, патефонные, швейные; иглы, превращающиеся в жала; иглы, возвращающие к жизни... Я, например, вспомнил большую цыганскую (почему цыганскую — не знаю, так называли) иголку, которой мама и бабушка учили меня штопать дырки: сначала на моих детских чулках, натягивая светящиеся насквозь пятки на деревянные ложки, потом на носках... сплетать нитки между собой, прокладывая их рядом, а после поперёк, отрезать укоротившуюся нить, а кончик её прятать с изнанки. Это было почти сорок лет назад.

А я уже знаю, что вышел в тираж,
Для новых — «не наш»,
И для старых — «не наш».
Ещё я люблю, но отечества дым,
Который мне сладок, не сладок другим.
Ещё я по свету гуляю, но свет,
Который я вижу, воспринят, как бред.
Ещё я топчу эту землю, но ей
Важнее топтаться на жизни моей...
Мне сорок четыре, почти — сорок пять...
И кто я такой, чтоб об этом не знать!..

Кажется, это Имант Зиедонис печалился о Середине. Смысл был примерно таков: лес, пройденный до сердцевины, уже близит противоположную опушку; река, которую ты одолел до середины, стремительно приближает дальний берег; день, прожитый до полудня, неумолимо угасает; бутылка, выпитая наполовину, стремительно кончается...


Я читал ваши письма, Анатолий Иванович, хотя они адресованы первоначально не мне («Два письма», так называется вторая часть книги). Читал их, как письма, в которых было и про меня. Я задумывался о смысле: жизни — мы уже дошли до сложных слов; о поступках и последствиях, о следах и наследстве, которое следует оставить после (после середины...); о следствиях, вытекающих из причин, и причинах, порождающих следствия...

Надо пройти сложный (тернистый? каменистый? кремнистый?) путь, чтобы постичь то, сложнее чего нет: мудрость прощения и силу прощания. Надо быть мужественным, чтобы взмолиться просьбой прощения, криком отчаянным: «Прости!».

Если по правде,
то мы упустили время,
которое могли бы использовать
на извинения перед вами.
Что ж,
лучше поздно,
чем никогда:
простите...

Я понял, что судьбы людские — нити, из которых плетут канаты дочери Зевса и Фемиды. Нити сплетают в пряди, пряди свивают в шнуры, шнуры заплетают в канаты неимоверно большой толщины; когда в жизни, стиснутые множеством соседних нитей, мы оглядываемся, то произносим невольно: «Мир тесен...».

И никогда мы не вспомним, что Клото — прядёт, Лахесис проводит нить нашей судьбы через препятствия, а Атропос, чьё имя звучит как Неотвратимая, перерезает нить и прячет её конец с изнанки... Мойры трудятся не покладая рук, ни дня не сидят без работы, у греческих богов безработицы нет, несмотря на то, что эра античности канула в Лету.

Некоторым удается сходить в царство мёртвых и вернуться, другие... Ниточка связующая, нить путеводная, клубок Ариадны, где вы?

Сначала в душу, после — в сердце и мозг, входят боль и тяжесть утрат; жизнь — это сложно (наступила непрошено, затопила половодьем чувств и затопила печь, здесь можно погреться, пока горят строки, и можно сгореть, разводя огонь; здесь мало приобретений, пока их много, зато — много потерь, пока их мало... казуистика распространения частных мыслей на правила общежития... жизнь без правил... без правил и ветрил... по течению... против... жизнь...).

А жизнь не убывает —
воспоминанья не дают:
свиданья, слёзы, расставанья,
хмель юбки и похмелье лжи...
Не торопись — воспоминанья
на поле смерти отложи
и всё, что с кровью оторвали —
и тень ресниц, и взмах руки
кроме строки
                  строку — едва ли
придавишь тяжестью доски...

«Два письма» кончаются за серединой книжки.

У книги есть крыш(к)и — сверху и почему-то снизу, между ними листы бумаги — это, наверное, улицы, а стихи — как дома (иные — сущие домишки), но в любом — жизнь. Живут в них, как люди, слова и буквы, звуки и вздохи. Букв у нас в алфавите всего 33, а как много с их помощью можно сказать слов: абажур, арба, арбуз, атолл... и так — до «я»: ябеда, яблоко, яд, ярость, яхонт... Слова — облочки понятий, простые знаки окружающих нас предметов. На большее — рассыпавшись в беспорядке из словаря случайно, просто кто-то забыл закрыть книгу да ещё перевернул её страницами вниз — слова не способны.

Сколько же лет надо водить за собой тьмы слов, чтобы выстроить их в ряды, создать семьи, произвести детей, построить и населить дома, вдохнуть в их комнаты-строфы чувства, оживить? Поэтому поэт — не человек, он — слово, главное слово, слово-правитель, словопрародитель. Управляющий миром, где

...жар младенца, бред поэта,
предъязык черновика...

Впрочем, всё это мне приснилось во сне, в забытьи между сном и явью. Я как раз думал, что хорошо бы, «земную жизнь прожив до половины», поумнеть, понять, прочувствовать, увидеть и запомнить, что

В принципе
жизнь не сложнее
гусиного пера,
коим пользовались
Пушкин и Дантес
, Лермонтов и Мартынов, —
Или авторучки,
в равной степени служившей
Платонову
и Фадееву...

Думал - и заснул. А проснулся - и подумал: всё так! Но хочется игры: серьезной, азартной, с большими ставками (как будто неизвестно по сию пору, что выигрыша нет, нет и не будет, нет и в помине, нет в принципе). И тогда рождаются новые «воспоминания о будущем» (правильно говорят, что старый — что малый):

лю...
лу...
му...
ма...
ла...
ля...
между тем
рифма —
это когда
перекликаются
земля и небо,
облака и мыльные пузыри,
камень и моё одиночество...
Странно, что в этой перекличке
Надсаживаются ещё
И звуки:
ать...
адь...
ять...

И на главный вопрос — о середине жизни — никто не сможет ответить, потому что не дано знать никому: когда? Только родился человек и уже середина, всегда после середины, всё ближе к краю листа, к последней странице, к неизбежному.

Снег погладит плиты, тронет волосы
без причин...
Как сказал Рубцов бы, в этой области
помолчим...

Весной в Иркутске вышла книга, которая называется «Круг» (А. И. Кобенков: «Круг». Иркутск, 1997 г.). Книга стихотворений в семи частях. Автор её - Анатолий Кобенков. И это — десятая книга поэта.

Если вы ждёте выводов, их нет у меня. Я читатель, а не критик. Просто странно, что книга стихов, вынашиваемая долго-долго и удачно родившаяся весной, ещё не прочитана критиками, а на дворе — предновогодье... Как-то не похоже это на Иркутск, всё ещё взахлёб цитирующий (к месту и нет) Антона Павловича Чехова о совершенно культурном городе... Наверное, это было давно.

Что касается книги, то автор совершенно уверенно дал объяснение её имени «Круг», и тот, кто захочет прочесть, узнает его. Я же, листая страницы томика, вспомнил, в первую очередь, круги дантовы, потом — окружности морей и плавную крутизну планет, после — округлости сковородок и кастрюль, цветочных горшков и гранёных стаканов, буддийских символов и восточных иносказаний, бег гончарного круга и гладкий изгиб яблоневой ветви, и не забыл про «круглых дураков», на которых не обижаются.

Может быть, я и сам такой, потому что брожу по этим страницам, нюхаю эти сладкие буковки, пробую на язык, знакомлюсь со словами, ручкаюсь с заголовками, приседаю на многоточия как на лавочки, спотыкаюсь о запятые, о «швы» и «рубчики» строк; в этой бытовой повести так много закоулков, потайных уголков, чуланчиков и закрытых ящичков в старинных комодах строф; здесь дуют разные ветры, здесь бродят разные люди, здесь спорят, кричат и шепчут, и любят...

Дерево, которое люблю,
одинокой птице уступлю,
песенку — усталому соседу,
перочинный ножик — кораблю...
Завтра я уйду или уеду,
послезавтра напишу: ну что ж,
я уехал, потеряйте нож,
взбейте море, птицу накормите,
отнесите дерево под дождь,
песенку от страха сберегите...

Этот мир, как жизнь: перелицованный, отутюженный, перешитый, перекроенный, на живую нитку посаженный, временно прихваченный (как пуговица, висящая на одной ниточке, висит и висит себе, иногда долго, когда скоро), распоротый, вывернутый наизнанку, ошпаренный (в химчистке, утюгом при глажке, при стирке, при жизни), мир как мир, где швейная игла стала полустёртой от работы, мне в нём было уютно и тепло. И совершенно естественно, что я не сказал и десятой доли о том, что там было изложено, и о ком.

Голубя плеск, переплеск, перелаточка неба,
перелицовочка тьмы, и тщеты, и светил,
перестановочка в мире, в котором я не был...
был или не был? может быть, не был и был?..

*     *     *

Всю жизнь я думал, что не понимаю стихов. Оказывается, надо было понимать не стихи — поэтов, ведь поэт — не человек, он — слово... Впрочем, соглашаться со мной не обязательно.

* * *

Я приеду, и снег принесу на плечах,
стану долго курить, буду долго молчать.
Отмолись, моя жизнь, отболи, отомри,
обреви, моя доченька, ночи мои,
оборви меня, мама, на усталой строке,
на смертельной тоске, на седом волоске...
Так случилось, так вышло, так выпало мне —
за дорогу домой, за полёты во сне —
ваши жизни корежить, вашей болью платить...
Я приехал,
                Давайте молчать и курить!
Я приехал, но, господи, как нелегко:
до себя не дошел и до вас далеко,
и полы мне скрипят, и химеры поют...
Насвисти мне, кофейник, домашний уют,
нашуми мне жена, я и этому рад...
Прокляни меня, сын,
Обними меня, брат...

«Труд-Байкал», Иркутск, 1997,
Фото автора
Количество обращений к статье - 2837
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (2)
Гость | 30.01.2011 17:15
Гость Элб | 29.01.2011 15:02
Спасибо за добрые слова. АК
Гость Элб | 29.01.2011 15:02
Прекрасная статья. Читаешь, и будто стоишь сам рядом с этим деревом под дождем, не смывающим следы.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com