Logo
1-10 декабря 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Вторая глава
Алексей Комаров, Иркутск

«А где первая? Почему не с начала?» — имеет полное право удивиться придирчивый читатель.
На что у меня есть готовое оправдание: «сначала» было пять лет назад.
(А кажется, лишь вчера... Да-а. Но ведь вчера было лишь начало сегодняшнего дня. В котором же часу вчерашнего закончилось позавчера и зачато послезавтра? То самое позавчера, родившееся во времена оны, оно - бабушка полудню третьего дня? ...Время, не обнаружив нашего к себе внимания, не найдя поклонения, не разглядев трепета, тратит себя по пустякам на собственные звуки:

...и тикали часы,
            и табуреты
скрипели, как осенние качели,
и булькало в надтреснутой бутылке
дешевое вино...

Так и проходит).

И мало кто помнит, кроме поэта, что время не только «тикает», но и утекает, иногда — меж пальцев. И в своем постоянном движении лишь в стихах имеет привычку застывать слепками настроения («за белый свет — спасибо январю»), посмертными масками запахов («горький запах гостиничных комнат»), воспоминаниями желаний:

А ночью разбудила мысль о том,
что так и не написана страница,
ради которой стоило родиться...
Я разозлился...
И разорвал тетрадь.

И уже совсем мало кто помнит, что в действительности «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и слово было Бог...

Всё чрез него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть.


В нём была жизнь, и жизнь была свет человеков» (От Иоанна Святое благовествование). Свет во тьме. Тьма не объяла его. Ученые диалектики назовут это единством и борьбой противоположностей, теоретик Буало разделит на «высокое» и «низкое», но в жизни всё перемешается, как в хороших щах. Кто из гурманов станет делить их вкус на листик капустки, хвостик морковки и шкварку сала, прилипшую к стебельку грибной ножки?

Кулинария стиха и поэтика кухни чем-то схожи: ни повар, ни поэт не любят, когда наблюдают за их творческими муками. Можно только догадываться, что они в действительности думают, когда творят. И если поэт всегда вторичен (потому что «в начале было Слово»), то участь читателя имеет постоянство в том, чтобы догонять стихотворца, повинуясь звуку его лиры, и — счастлив тот, кто в лабиринтах строф, между строчек, за буквами и сеткой запятых увидит мелькнувший силуэт автора, чтобы сказать себе: я иду за поэтом, я не сбился с пути. «Путь» — это слово нам ещё пригодится.

...Прошло 55 лет. А пять лет назад, в день счастливого 50-летия Анатолия Кобенкова, газета опубликовала мой небольшой очерк о поэте. «Отнесите дерево под дождь...», назывался он. Теперь я понял, что это была лишь первая глава. За ней (как будто «на первый-второй рассчитайсь!» — не жизнь, а сплошная армейская дисциплина) идет вторая. Ведь я не могу написать сразу третью, прыгнув через ступеньку бытия. Итак...

Прошло пять лет. Я листаю новую книгу стихов поэта, которая называется «Строка, уставшая от странствий...» (Анатолий Кобенков, «Строка, уставшая от странствий...». Иркутск, издатель Г. Сапронов, 2003 г.). И вижу картину со странными вещами. Разве могут они пригодиться прямолинейности окружающего пейзажа, где «семь квадратов жилых», «на стене двадцать восемь балконов», «четыре зеленых заколки», «два сержанта, один старшина», «сто миллионов комаров... и хриплый хор простывших псов». Ей-ей, художник начинал примитивистом...

Я понял:
надо рисовать! —

Путь, утомившийся от странника. Дорогу, разбуженную со сна стуком ободьев колесных маленького тарантаса (на правом шальным ветром выдуло одну спицу). Пространства, которые боятся горизонта. Большие круги небесных сфер, плоскость которых перпендикулярна к отвесной линии в месте наблюдения. Гори, зонт, синей молнией! Ведь листопад (пришел) босиком, а «зяблики у нас хорошо прижились». Моя дочка Маша, когда была маленькой, очень любила стихотворение поэта Кобенкова, которое называется длинно и оканчивается музыкальным звуком, коим милует свой слух медведь, балуя со щепками елового пня: «Стихи о зябликах, композиторе Бахе, Муслиме Магомаеве, враче И. Л. Малышевой и др.». Мне кажется, что это «др-рр-р» веселило её очень. Под такую музыку «бабочки расцветали», «мячики прыгали», «ягоды высыхали», «табуреты скрипели»... Но сегодня уже мало кто сможет заглянуть во второй — главный — смысл этого весёлого бытия. Разве что его свидетели. Они-то знают, как иссяк романтизм юности, но зрелость (та, что по-другому еще называют практичностью) не проснулась: «Александр Сергеич в столицах не советовал мне жить...».

И еще о том, что бесконечное Время имеет свои четки — четко очерченные границами:

Я хожу по земле,
помню:
юность моя улетела,
а в газетах об этом
до сих пор
ни единой строки...

Что ж, про ЭТО все знают: зеленая трава растет и увядает. И мнется, ежели на ней лежать. И всходит вновь. И время пропадает. Нет, конечно, не навсегда. Оно перетекает... в бытие; закаты и восходы; заморозки и оттепели; сушь и дожди. А вечный недостаток денег сменяется обилием любви. Кастрюли. Вилки-ложки. Простынки. Общежитий шум. Тома домов. Багул весной. Бухгалтер Земнухов: сверчки, цикады, мухи, звезды... Рефрен, строка, повтор — глядь, тема родилась и затвердилась: «Мне полюбился быт провинциальный...» Отсюда и такие «Подробности».

Луч, туча, фонари, садовые ограды...
И мы спешим туда,
куда спешить не надо...

Что ж, про это все всё знают. Но почему-то не пишут. Не умеют, наверное, складывать буквы и требовательно рифмовать слоги, наполняя не мысли подробностями, а подробности — мыслями.


Было время, когда меня от поэта Кобенкова отделяло две двери, всегда открытые, и ширина коридора. Мы сидели в кабинетах той «Молодежки», которую будем вспоминать вечно (пока сами живы). Той самой, о которой уже даже не подозревают молодые читатели газет. Их вкус, увы, безнадежно испорчен «Пятницами», «Копейками» и прочими грошиками, на которые разменяла себя современная журналистика. Слово «Привал» напомнит им, в лучшем случае, картину художника В. Перова «Охотники на привале» (Она ещё называется так: Под/сказки «на троих»). А «Привал» был литературно-публицистическим альманахом, журналом в газете. И хозяйничал в нем некоторое время поэт Анатолий Кобенков.

А я был молод. Стихи любил, но не читал. Зато знал твердо: лишь двое в той «Молодежке» умеют писать превосходные, вкусные, как простой горячий хлеб из русской печи, очерки — Володя Карнаухов и Толя Кобенков. Писатель и Поэт.

Анатолия Ивановича я потом все склонял к очеркам (в другие времена, в других газетах). Пока мое приставание, совершенно неожиданно для меня, не закончилось посвящением:

Я бы, конечно, писал о другом,
но день случился таков,
что в одночасье да через дом
хоронят двух мужиков...

То было пронзительное стихотворение о простой житейской ситуации на деревенской улице. И, кажется, именно оно доказало мне верховенство стиха над публицистичной прозой. И даже над художественной. (Оно же было свидетелем полной неудачи Поэта во владении земельным участком в благословенном местными литераторами Култуке. То есть владеть-то он им владел. Но долгими зимними вечерами те самые люди, которых он позже написал в стихе, разобрали на дрова сначала забор, а потом и саму небольшую избушку. Пару лет назад я проходил мимо и узнал это воочию: даже печной трубы не осталось).

Будь мы по-прежнему в «Молодежке», я бы, наверное, вышел в дверь своего кабинета и зашел к нему, чтобы сказать: «Анатолий Иванович, будешь? Я — сбегаю на 23-ю школу...». Однажды, когда я дежурил, коротая вечерние часы в скушном одиночестве, я так и сделал. Но Кобенков разбирал какой-то текст с неким поэтом или подающим надежды прозаиком и ответил на предложение выпить вежливым отказом. А теперь я и сам не хочу, и ему не предложу.

Господи, как давно это было!

«Поедем, друг мой, а верней, пойдем
куда-нибудь...»

«и всё дорога нам: тропинка ли, нора, —
всё топаем».
«Вы скажете: пора, —
и не пойдете дальше».

Слава, слава Захаряну! Слава Сергею Амбарцумовичу, которого Кобенков не зря и не случайно назвал «Амбразуровичем». Слава Захаряну! За то, что, будучи литературоведом и театралом, он по-матросовски отчаянно кидается на зияющую амбразуру критики литературного процесса, закрывая её своим телом. Для того надо обладать недюжинным мужеством, я полагаю. (Он и на театральные вопросы так же кидался, пока главные театралы Иркутска ему не объяснили, что их очень устраивают собственные творческие прорехи. Ну, что же, подумал, наверное, Захарян: хотите жить так — я не волен вам запретить).

Я дважды наблюдал, как он это делает. Один раз в писательском Доме на улице Дзержинского, при «областных попечителях культуры» на мероприятии, подводящем итоги литературного года (а, значит, ответственном событии), Сергей Амбарцумович вдруг стал критиковать то, что все хвалили. (Следует сказать, что с критикой его я был полностью согласен, но меня не спросили. А что думали все остальные, вслух несогласные, я не знаю). Его критика ставила поэта Кобенкова (по совместительству — председателя Иркутского отделения Союза российских писателей) в неловкое положение. Потому что Анатолий Иванович знал, что Сергей Амбарцумович зря не скажет. Поэт раскуривал трубку, погружая лицо в клубы синего дыма, и думал: как сгладить конфуз... Это было положено «официальной школой политеса». Конфуз он сгладил с изящной ловкостью: владеет и таким слогом. А позже, когда мы обсуждали с ним случившееся, признал: «Сережа был во многом прав, но...». Вот это самое «но» я постарался не заметить. Ибо в вопросах искусства критики Захарян не умеет лгать ни себе, ни людям.

Второй раз Захарян на глазах многих (было это в минувшее воскресенье, на презентации новой книги Кобенкова), мужественно преодолевая гул, возникающий во время его взволнованной речи, сказал о вещах, про которые в нашем городе еще никто не упоминал. Он говорил о поэтике кобенковского стиха и о его месте в современной литературе. Он читал стихи поэта как музыку. Он говорил о чувствах стиха: любви к Родине, любви к Жизни. Он просто и доступно прочитал раздвоенность, владеющую поэтом на пространствах от Биробиджана до Иерусалима. Одним словом, он рассказал всю жизнь Кобенкова в маленьком литературном эссе, напоминающем добротный русский роман.

Всё уже было, а слово найдешь и — жарко,
всё уже знаешь, а пишется, как во сне,
русский роман...
...связанный из тумана
узел сюжета, петелька, узелок
из твоего обмана — рычаг романа,
что при желании складывается в венок...

Чтобы стать таким поэтом, как Кобенков, надо родиться в Биробиджане. Бросить школу после восьмого класса. Поработать рабочим в геологоразведочной партии. Побывать учеником токаря и слесаря, и даже «дослужиться» до второго разряда (не его это дело, он и кран в кухне не может поменять, «железо» только выиграло от того, что Анатолий Иванович ушел в поэты). Надо все-таки экстерном окончить среднюю школу и поступить в Литинститут, из которого вылететь на втором курсе. После этого надо было попасть в руки Евгения Григорьевича Раппопорта (уже в Иркутске), познакомиться с Вампиловым, Распутиным, Машкиным, Гурулевым, М. Сергеевым. Следовало заново поступить в Литературный институт и окончить его. Не мешает поработать грузчиком. И внять на первом своем поэтическом юбилее (который широко отмечался в Ангарске — свидетели помнят), внять после многочисленных возлияний и восхищений «недюжинным талантом молодого юбиляра» простым словам Сергея Иоффе: «Толя, я надеюсь, что ты понимаешь, что всё это — неправда».

Естественно, что сегодня нельзя повторить путь поэта Кобенкова потому уже, что нет газеты «Советская молодежь».

Чтобы стать поэтом Анатолием Ивановичем Кобенковым, надо было пройти и через псевдосмерть (не хотелось вспоминать, но слова из песни не выкинешь), которую устроила ему в отместку за литературную статью в журнале «Знамя» одна убогая иркутская газетка, не стоящая и римского грошика (gazzetta, если вспомнить итальянский, самая мелкая венецианская монетка).

Чтобы стать — надо быть. Яснее не скажешь.

Газета «Труд-Байкал», Иркутск, 2002,
фото автора.
Количество обращений к статье - 2321
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (2)
Гость | 08.02.2011 04:07
Андрей, Реховот | 04.02.2011 12:20
Андрей, спасибо вам за добрые слова. Толя был и останется всегда, надеюсь, настоящим Поэтом.
АК
Андрей, Реховот | 04.02.2011 12:20
Молодцы иркутяне - и Виталий Диксон, и Комаров. Очень у них (у каждого) своеобразное, отличное от многих, письмо, в результате которого, как в цветном калейдоскопе, возникает неоднозначный, яркий, значимый и не пластилиновый образ настоящего Поэта.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com