Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Корни и крона
Дневник прожитых дней
Доба-Мэра Медведева (Гуревич)

 

Тетрадь 1. В Хотимске и Клинцах


Продолжение. Начало в №№ 280-294

Однако лето было дождливое, и я жила от леса далеко. Больше приходилось сидеть дома. Мой муж писал им умоляющие письма, что я у него всё, что если они его жалеют, чтобы они меня спасли для него. Он уже не стеснялся их и своей любви ко мне. Он их просил, умолял в каждом письме. Но они меня не любили. Это первое. К тому же эгоизм его не допускал (их) к этому (меня любить). Вдобавок, они были бедны.

Но тётя Геся, увидев меня, и тут проявила ко мне внимание. Она начала просить меня к себе. Мне, конечно, (у неё) было бы гораздо ближе к лесу, спокойнее и питание хорошее. Но отец устроил скандал; как это его опозорить? Его невестка уходит от него к дяде? Он совршенно не считался с моим здоровьем, а считался со своим "я". Я и тут уступила; не хотела ему возражать. Теперь я только жалею. Почему я была такая дура? Нигде и никогда не считалась со своим здоровьем, а во всём уступала его эгоизму, во вред себе.

Тогда тётя придумала другое. Она стала мне присылать продукты, чтобы отец не знал: масло сливочное, яйца, курей резанных, мясо, шоколад и всякие вкусные вещи. Когда я в хорошую погоду сидела в лесу, она мне присылала вкусный обед, и я стала быстро поправляться.

Но моему не верилось, что я поправляюсь, и при удобном случае он сам неожиданно явился. Я испугалась его внезапного появления и упала в обморок. Мой муж увидел это и испуганно закричал: "Воды! Воды!" А отец в это время, ругаясь, ему говорит: "Это она хочет тебя со свету сжить. Она тебя испугать хочет. Она притворяется. Она только что пела с нашими девочками". Но муж на него так посмотрел; этим взглядом он всё ему сказал, за всё время. На что отец ответил, что "ты муж её, и по еврейскому закону ты ей всем обязан (все для нее обязан делать), даже если нечем кормить, ты должен продать своё пальто и содержать её, хоть она этого и не стоит, а я не обязан".

В то время мне нужен был полный покой, но приходилось ежедневно выслушивать разные лекции, распоряжения, незаслуженные упреки со стороны его отца, и я боялась открыть рот сказать хоть полслова в своё оправдание. Единственно кто меня в семье понимал и жалел – это была ныне покойная сестра мужа Эйдля. Она тоже была всеми забытая в семье, потому что она была тихая, кроткая, безобидная. Работала она больше всех, а обижаема была всеми. Ее очень избивали. Главное, отец её совсем не любил. Он больше всех любил Симу. Её одевали лучше всех, и она работала меньше всех. Эйдля была на свою семью очень обижена, а меня она искренно любила и старалась оберегать меня от волнений. А я старалась до прихода отца побывать у тёти, чтобы на минуту забыть эту обстановку.

Пролетел месяц, и я хорошо поправилась. Когда я вторично явилась к моему врачу, он восторгался моей поправкой. Теперь я больше, чем раньше, не хотела ехать домой в Хотимск, где я всю жизнь ничего хорошего не видела. И что меня там ждет? Родных никого почти, за исключением семьи дядьки Алтера, которая не могла дождаться, когда они от меня избавятся. Но его отец сказал ехать, и иначе быть не могло. Когда я вернулась в Хотимск здоровая, то муж боялся показывать меня людям, чтобы меня не сглазили. Спрятал меня. Но друзья настойчиво требовали посмотреть на меня, и ему, бедному, пришлось отступить от своей идеи. Все восхищались, глядя на меня, как я оправилась, тем более, что (помнили), какою они меня проводили.

Жизнь опять пошла своим обычным порядком. Настала осень 1912 года. Моему мужу нужно призываться (идти в армию). Льгота есть, но иногда, если большой набор, и льготных забирают. Я в отчаянии, не столь от того, что его заберут, а оттого что останусь одна далеко от родных, в таком месте, где нельзя заработать на жизнь. Но возражать отцу нельзя. Наконец, пришло время призыва, и он освободился по льготе [1]. Когда он вернулся домой, я опять начала спрашивать, на сколько мы сюда сосланы его отцом. Он мне ответил, что и сам не знает, что он об этом опять говорил с отцом, но отец категорически запретил нам выезжать из Хотимска.

Делать было нечего; опять остались мучиться. Прошла зима, весна и лето почти. Мы узнаём, что его отец серьёзно заболел. Мы начинаем в письмах умолять его разрешить нам вернуться в Клинцы. Наконец он соглашается. Мы начинаем продавать своё имущество, но Алтер опять тут как тут. Не даёт никому покупать под разными угрозами, а сам даёт полцены против другого. Нечего было делать, пришлось ему продать почти даром. Все равно, что он отнял у нас. Наконец его душа успокоилась, выжил нас. Я же была очень рада, что еду в Клинцы, где сумею заработать себе на жизнь. Но моя молодая неопытность не предвидела большего (худшего), что я буду жить возле его родных, которые меня и поныне ненавидят. А нужно было выехать в любой другой город, где можно устроиться работать и быть подальше от родни.

1913 г. Август месяц. Приехали в Клинцы. Перед нами такая картина. Дедушка болен. В доме нужда. Нужно устроиться жить и работать. За деньги, вырученные за домик моего отца можно было купить жилье, но опять сказалась наша неопытность: деньги ушли, и мы остались ни с чем. Сняли комнатку и мастерскую. Сразу по приезде в Клинцы, когда муж мой увидел такую картину, он начал от меня отдаляться. Причин было много. Первое - это то, что нужно было ехать в Гомель приобретать инструмент и ещё кое-что для работы. Мы решили ехать вдвоём, но его отец восстал, что он маму за собой не таскал, и как-то живёт. Правда, муж доказывал, что я нигде не была и, может быть, потом не сумею, так как я носила первого ребенка, Заю. Тут-то я поняла, что попала из огня в полымя. Что здесь я должна буду мучиться всю жизнь. Так и вышло. То горе, которое я похлебала до выезда в Ленинград, это невозможно описать. Кровь стынет в жилах, когда вспоминаешь лишь отдельные эпизоды. Во всем мире нет более бесчеловечных людей, чем была его семья по отношению ко мне. Тут-то они решили свести со мой счеты за то, что я вошла в их семью без их согласия. И опять моя неопытность и неприспособленность к такой жизни. К тому же моё одиночество. Кому мне жаловаться? Кто мне поможет? Боже мой! Всему миру чужая и ненужная, а сама выхода не нахожу. Каждый день приносил мне новые страдания, в то время как еще были свежи раны вчерашнего дня. Свежи раны, нанесённые ими мне. Глотаю втихомолку слезы и жду ребенка. Наступили осенние праздники. Его отец велит праздники у них проводить. Идём туда вместе. Приходим. Мужа окружают, начинаются от меня секреты. Обратно идём ночью. Темно. Он бежит вперед. Злой. Я часто спотыкаюсь, падаю, иду тихо, а он на ходу ругает меня, почему я отстаю. Иду и глотаю слезы, и не жду лучшего.

Однажды мы ключ от комнаты у них дома забыли. Придя домой без ключа, мой набросился на меня, не подумав о том, что поздний час, и люди спят, и о том, что мы в одинаковой степени виноваты и что так недавно я ему была хороша, и о том, что люди могут услышать, а это не так красиво. Открыв кое-как комнату, он продолжал ругать меня. И где только слова подбирал? Не так давно он был такой добрый, ласковый. Куда это все делось? И чем я это заслужила? Не пойму. Всю ночь до утра проплакала.

Утром, когда он пошел умываться, слышу его разговор с хозяином квартиры. Хозяином был Медведев Айзик (Айзин?) Он меня раньше очень уважал и даже интересовался мной, но он был старше меня на 8 лет, и поэтому я его не хотела, о чем неоднократно (потом) жалела. Он с женой жил хорошо, а я жила убитая горем своей несчастной судьбы. Вот до моего слуха доходит, как он ему говорит: "Что же, Мейлах, ты от нее хочешь, не понимаю. Ее хотели взять лучше тебя (лучшие, чем ты). Тебе удалось победить. Значит, она тебе нравилась. Так почему же ты так с ней обращаешься? Я всё вижу. Ты слушаешь свою семью. Так почему ты их не слушал раньше и женился на ней? Ты с ней плохо обращаешься, потому что за неё некому заступиться. Так знай, что найдутся!". Мой Мейлах ни слова не сказал, а ушел и снял другую квартиру. К вечеру мы перебрались.

Опишу новую квартиру. Если мы жили у Медведева с людьми, то здесь стояла избушка в саду. Двор длинный, и пока доходишь садом до этой избушки, низенькой, похожей на баньку. Не доходя до избушки, справа стояла развалинка. Она принадлежала одному старику-портному, который хоронил детей. Умрёт у кого-нибудь ребенок, его зовут. Он забирает и хоронит. Ему за это платили. Говорили, что бывало, что он из-за непогоды не похоронит в тот же день, и он их тогда оставлял в сарайчике. Узнав об этом, я боялась быть одна дома.

Осенние ночи. Ветры. Шумят деревья. (Их шум) похож на плач ребенка. А я одна томлюсь своими страшными мыслями. (Муж) возвращается домой поздно. После работы к своим пойдёт. Тетя Геся, узнав о нашем приезде и осмотрев наше новое жилище, очень была недовольна и решительно протестовала. Она нам начала подыскивать другую квартиру и не разрешила мне ходить к его родне после того, как Медведев, бывший наш хозяин, ее информировал о происходившем и о плохом отношении ко мне со стороны моего мужа. Тётя нашла мне отдельную квартиру, состоявшую из комнаты и кухни. Квартира была весёлая. Тётя жила рядом, и она часто присылала ко мне прислугу, чтобы мне было легче в последние дни (перед родами). Это было в начале декабря 1913 г.

Он меньше стал своих посещать и лучше стал ко мне относиться. Не знаю, что на него подействовало, разговор ли Медведева или то, что их меньше стал посещать. Во всяком случае я немного успокоилась.

В начале 1914 года родился мой старший сын Израиль (Зая). (Когда я себя почувствовала плохо, я его посылаю за акушеркой, а он спрашивает, какие ему брюки одеть, будничные или субботние. Отношение ко мне папы стало лучше. Ведь здесь, под носом у тёти, я была как у Христа за пазухой. Летом 1915 г. умер его отец. Это был поистине ужасный удар по семье. Когда я пришла к ним, он лежал мертвый, и это была потрясающая картина. Девять человек детей, из коих четверо были малыши, а из пятерых старших трудолюбивыми были только Малка и Эйдля, которых семья за это не любила. Средств к существованию никаких. Голые стены. Разутые, раздетые дети, так как из-за его долгой болезни все ушло на лечение. Так как мой муж был самый старший, то налетели на него, как коршуны на добычу. "Ты старший, ты обязан". Но он от всего случившегося серьёзно заболел легкими, и пришлось отправить его лечиться.

Сначала он поехал в Киев к профессору, а затем в частный санаторий Отводск, это под Варшавой. Это написать или рассказать просто, а как осуществить, если местные врачи вынесли ему смертный приговор? А я без средств и с ребенком на руках. Могу с гордостью сказать, что благодаря моим усилиям, авторитету, которым я пользовалась, мне удалось это осуществить. Разве можно было бессредственным людям (людям без средств) мечтать в то время о санатории?

Во время его пребывания в санатории был убит сербский принц [2], и начались толки о неизбежности войны. Муж мой вернулся домой, не добыв (до конца) срока лечения, но за это время он окреп и поправился. Но мне от этого радоваться долго не пришлось. Его нужно было усиленно питать и держать на даче в сосновом лесу. Мне, с крохотным ребенком на руках, приходилось работать днём, а ночью еще зарабатывать ему на питание, не думая в то время ни о себе, ни о ребёнке. Вспоминаю, как бывало он возьмёт Заю на руки и, обливаясь слезами, говорит ему: "Мне не вырастить тебя. Ты папу не будешь помнить. Мама тебе расскажет, какой он был, как он тебя любил". Каково мне это было слышать?

Помню, сидел он на Почетухе в лесу. Я приготовляла ему обед и кефир, а для того, чтобы на это заработать, я другим дачникам делала кефир и приносила им в лес. Кто может себе представить, (как это) таскать два километра в гору, на одной руке полугодовалого малыша, в другой – ношу с бутылками и обедом? Отдыхать не могла, потому что потом ношу не поднять. Трудно передать, в каком состоянии я приходила к месту. Волосы растрепанные, лицо красное, язык к гортани присыхал. Но мне ничего не было трудно, лишь бы ел и поправлялся. Однако очень редко это (обед) ему попадало. В большинстве случаев приходила его родня, зная, что у него вкусные вещи, и ему от моих трудов ничего не доставалось. Вот это было для меня большое огорчение. Ведь они были вполне здоровые и могли тем же питаться, что и я. Ведь никто не может себе представить, как это мне доставалось, это первое, а во-вторых, пополнить (съеденное ими мне) ему было нечем, и никто не думал о том, что речь идет не об этом обеде, а о спасении его жизни. Несмотря на все трудности, мне удалось поставить его на ноги. Вспоминаю, как было трудно добиться, пока он что-нибудь съест или выпьет стакан молока, или сливки. Как правило, в молоко я старалась класть сливочное масло. Поставлю ему молоко, и стараюсь приноровиться к его настроению (чтобы он выпил). Потрогает стакан, скажет "горячо", а потом опять попросит пить, скажет "холодно". Берёшь подогревать. А ведь условия были какие! Подогревать, значит, разжечь щепки на треножнике греть. Подогреешь, и опять та же картина. Или вдруг рассердится, не будет ни пить, ни есть. Не помогут мои уговоры, что у нас ребенок, и его растить нужно, и что мне это трудно добывать и приготовить. Ничего не помогает. Тогда волю даёшь слезам. Одинока. Всегда почти находилась в полном одиночестве.

1914 г. Война. В городе ужас, что творится. Забрали всех мужчин. Паника ужасная. Настроение подавленное. Нет дома, где нет горя. Мужа забраковали из-за болезни. Заработать копейку негде. Я устраиваюсь шить овчинные шубы для фронта. Работа грязная, тяжелая. Всё время известь, и от этого у меня нарыв на глазном яблоке. Чуть слепой не осталась. Бросать работу – это значит остаться без хлеба.

1915 г. Заболел дифтеритом Зая. С большими усилиями и каким-то чудом его удалось спасти. В сентябре появляется второй ребенок, Маша. Я одна работаю, тяну семью. Муж работает изредка, так как ему нет работы. А его семья, бездельники, ничего делать не хотят, а тянут с нас последнее. Они без стеснения приходят, идут в шкаф и берут, что им нравится. При них неудобно сказать, а когда они уходят, я начинаю говорить мужу, что этого нигде нет, чтобы, не спрашивая хозяйку, брать, что нравится. Ведь я этого не делаю. И всегда я слышала гневный ответ, что моего здесь ничего нет и что это его, а если мне не нравится, я могу уходить на все четыре стороны. Пыталась я им говорить, что они плохо поступают, но он тут же при мне скажет им: "Не слушайте её, она здесь не хозяйка, а вы хозяева, потому что это моё, а если ей не нравится, пусть уходит". Это их очень радовало. Ведь они меня раньше ненавидели, а теперь я им мешала. После (их) ухода я начинаю плакать, упрекать отчаянно, но никогда не последовало (от него) утешительное слово или признание вины, а наоборот, всякие оскорбительные слова по моему адресу, что неприлично их писать. Я таких слов ни в каком приличном доме не слышала, тем более от мужа, который два года добивался моего согласия выйти за него замуж. (И это я заслужила), имея двух крошек и работая без устали.

Его семья, увидев его отношение ко мне, начала добиваться, чтобы он меня бросил. Они ежедневно приходили и подносили (доносили) на меня ими же выдуманную грязь, а он тут же, при них устраивал мне скандалы. Я потеряла голову. Будучи от роду 23 лет, пройдя за такой короткий срок жизнь столь трудную, я все же до сих пор не слышала ни от кого по своему адресу плохого слова [3]. Ждала и надеялась на улучшение своей жизни в замужестве, и, какой ужас, все надежды рухнули, и выхода нет. Одна во всем мире, с двумя крошками на руках. После каждого скандала, которые были часто, я начинала обдумывать, анализировать себя. Может, я не права? Не найдя за собой вины, я только приходила к выводу, что мешаю. Потому что каждый мой шаг преследуется. Как бы я ни делала и что бы я ни делала, все не так. Все подвергается насмешкам, упрекам, оскорблениям. Как будто ни к чему человек не годится.

Наблюдая, я убедилась в том, что, когда его семьи нет, он тише. Доброе слово я уже давно не слышала, но хоть тихо. Дети пугаются его крика. Узнав об этом, тётя Геся пришла ко мне и говорит: "Собирайся. Будешь жить у меня. Раньше не была лишняя и теперь не будешь. Хватит тебе здесь мучиться. Выходит, ты была права, что не хотела за него замуж идти, боялась семьи, а я тебя уговорила. А теперь такое мучение? Ни одежи, ни ежи, ни доброе слово (ни одежды, ни еды, ни доброго слова)". Ему стало стыдно, и он говорит? "Я женился не для того, чтобы жена жила у вас". Тут он дал тёте обещание, что его семья к нему ходить не будет и что он станет со мной хорошо жить. Действительно стал лучше ко мне относиться, и я с облегчением вздохнула. Старалась забыть, и жизнь вроде стала спокойнее, но в душе осталась пустота. Чувство любви женщины было вытравлено.

Пройдя такую тяжелую жизнь, (я надеялась) найти утешение в замужестве, забыть плохое, быть кем-нибудь любимой, (а в результате оказалась) обманутой навсегда. На что теперь надеяться? На побои? Так лучше быть побитой, чем ежедневно оскорбленной и оплёванной. Этого не расскажешь и не напишешь. Это только может понять человек, (который был) на моем месте.

Радуясь тому, что стало тихо, я всячески стараюсь угодить (ему) во всём. Мне помнится, что во время скандалов я неоднократно спрашивала: "В чем моя вина? Скажи, как тебе нравится и что ты любишь, и я охотно исполню, лишь бы тебе угодить." Но ответа на столь резонные вопросы не следовало, ибо, по-моему, он сам плохо в жизни разбирался, так как его эгоизм и власт(ность) мешали ему понять.

(Окончание 1-й тетради следует)

Примечания:
[1] Видимо, как женатый.
[2] Искажение исторического факта. Серб убил австрийского принца.
[3] Ее обвиняли в том, что она на улице разговаривает с другими мужчинами.
Количество обращений к статье - 1788
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (0)

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com