Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Корни и крона
Моё наследство
Лилия Хайкина, Кармиэль

«Пепел Клааса стучит в мое сердце», - говорил веселый Тиль Уленшпигель в тяжелые моменты жизни. Пепел сожженных фашистами в самом начале войны родных моего отца не давал ему жить. В сердце жила большая печаль, которая разрывала его на части. Помню, я, еще девчонка с косичками, вечерами устраивалась поудобнее у папиного кресла, где он любил отдыхать после долгого трудового дня с книгой в руках. Отвлекая его от чтения, я забрасывала его вопросами. И начиналась Беседа. На любые темы: о литературе, философии, истории разных народов, на бытовые темы - мой отец был очень эрудированным и образованным человеком. И только одна тема нам не удавалась - история папиной семьи. Как только мы ее затрагивали, всегда горящие глаза моего папочки туманились тяжкими воспоминаниями.

Мой отец Наум Давидович был старшим сыном в большой семье Хайкиных. Жили они в местечке Илия, Вилейского уезда, недалеко от Минска. Сохранилась фотография 30-х годов. На ней - почтенный отец семейства Давид и несколько усталая, мягкая, не без изящества матушка Ривка с прелестными внуками на коленях. Фото сделано на фоне старого дома, который уже начал своими окнами врастать в землю. В этом-то доме и родила хрупкая Ривка пятерых сыновей и лапочку-дочку Гителе.

Бабушка Ривка Беккер росла в семье известного раввина в городе Либава (ныне Лиепая в Латвии). В семье, которая была очень религиозной, царил строгий порядок, жизнь была устроенной, налаженной. Детей воспитывали в еврейских традициях, дали им неплохое образование. Все знали несколько языков, свободно говорили на немецком, польском и, естественно, на идиш и на иврите.

Дед наш, Давид Хайкин, родился в городке Вилейка, тоже получил хорошее воспитание и образование и всю жизнь проработал лесничим Вилейского уезда. Он был эрудированным, солидным человеком, не лишенным добродушия и юмора. В молодости, говорят, был красив, обаятелен и красноречив, и при встрече с ним молодая Ривка не устояла... Из-за него она покинула теплый родительский дом в Либаве и пошла за любимым в неизвестность, уехала в далекую Илию,где и родила Давиду шестерых замечательных детей. Все они были похожи и в то же время непохожи друг на друга. Почти все сыновья походили на отца - такие же черноглазые, темноволосые, только ростом поменьше, в мать. Один Хацкл отличался своей внешностью, был высок и светловолос. Все дети ходили в хедер в Илие. В то время в этом городке при небольшой заселенности проживало около тысячи евреев.

Подробно и с большой симпатией характеры всех братьев и их младшей сестренки описаны в книге "Илия. Между двух войн", изданной в Холоне, в котором стоит памятник погибшим жителям белорусского городка Илия, и на нем выбиты и имена членов нашей семьи Хайкиных. Из книги мы узнаем, что когда старший сын Хемке (так звали моего папу в его семье) подрос, его отправили учиться в иешиву, что находилась в Вильно (ныне Вильнюс). А куда еще могла привести дорога внука известного раввина, к тому же выросшего в доме, где свято соблюдались все еврейские традиции? Хемке, с его светлой головой, блестяще окончил иешиву, но жажда знаний не была утолена, и он поступил в Вильно в учительский институт, на исторический факультет - в двадцатых годах в этом городе еврейскому юноше еще можно было получить образование.

Окончив институт, отец получил назначение на должность заведующего детской колонией для сирот. Так началась его трудовая деятельность. Но, выучившись сам, он начал помогать в учебе своим братьям. Процитирую несколько строк из книги об Илие: "Все братья Хайкины выделялись в своем окружении интеллигентностью, красноречием, остроумием, эрудицией. Все обладали организаторскими способностями, даром убеждения, не были лишены и литературных способностей, неплохо рисовали. Всё это позволило им стать лидерами в еврейских молодежных организациях. Трое из них были членами «А-халуц а-цаир», а трое - членами «Бейтара». Почему? - не спрашивайте меня, это скрыто от моего понимания. Наум был одним из основателей организации "А-халуц". Большой любитель литературы, "книжный червь", как его называли, своей эрудицией, даром убеждения, горящим взором он, когда говорил, мог зажечь и увлечь за собой людей.

Второй брат, Залман, был очень похож на старшего брата, но был еще более энергичный и динамичный, острый и агрессивный спорщик. Закончив учебу, он работал в Илие культпросветработником, открывая людям красоту искусства. Залман был одним из первых расстрелян фашистами в 1941 году, когда немцы вошли в Илию.

Следующий брат – Менахем-Мендл - получил техническое образование. Ему, как и другим братьям, помог учиться Наум. За что он остается ему благодарен и по сей день. Менахем и сегодня живет в Тель-Авиве, и до сих пор, уже будучи 97-летним умудренным жизнью человеком, считает себя должником своего старшего брата. Мендл, как и Наум, был активным членом "А-Халуц", их увлекали идеи сионизма и вся их деятельность была как бы предтечей будущей алии в Палестину. Но так как ворота в Страну были тогда закрыты англичанами, он вместе с женой Юдит уехал в Уругвай, где у Юдит жили родственники. Там Мендл начал активную общественную деятельностью, вошел в руководство коммунистической партии, там же родились его трое детей.

Хацкл, третий брат, тоже с помощью старших братьев получил медицинское образование, которое в дальнейшем спасло ему жизнь. Женился, родил двоих деток, работал и всё складывалось неплохо. Но грянула война, и Хацкл с первых ее дней ушел на фронт. Семья осталась в Вильнюсе, где гитлеровцы организовали гетто и где погибли жена и двое его малюток. Но Хацкл об этом не знал, он попал в плен и очутился в одном из самых страшных концлагерей – Освенциме. И погибнуть бы ему там,как погибли тысячи узников, как погиб там его младший братишка Лейбл, которому было всего двадцать с небольшим. Но судьба распорядилась иначе. Фашисты, выяснив, что у него медицинское образование, отправили Хацкла помогать в лазарете при концлагере, где он приглянулся врачу-немцу своими знаниями медицины. Немец пожалел молодого помощника. Хацкл своей внешностью сильно отличался от братьев и не был похож на еврея: он был белокур, высок, весь в материнскую родню Беккеров. Врач сделал ему документы на имя умершего немца-санитара, а уж немецким языком все Хайкины владели очень даже неплохо.Так, при лазарете он и дотянул до освобождения концлагеря. Как-то в Освенциме Хацкл издали в колонне проходящих узников увидел брата Лейбла, который в первые дни войны также ушел на фронт и, защищая Брест, попал в плен. Однако ни подойти к нему, ни встретиться возможности не было, и все попытки Хацкла помочь братику окончились ничем. Освенцим поглотил молодого парнишку.

После освобождения Хацкл вернулся в Вильнюс, но там его уже никто не ждал. Друзья, выжившие в горниле войны, рассказали ему о трагедии в Вильно, где в гетто погибли его жена и дети, о трагедии в Илие, где заживо было расстреляно и сожжено почти все взрослое население - около семисот человек, в том числе и его мать с отцом. Детей вырывали из рук матерей, чтобы затем расстрелять у них на глазах. Когда из рук жены Залмана вырвали маленькую Шулю и младшенького Абочку, за них решила заступиться их молоденькая "тетя" Гитл. Небольшого роста девчушка, которой и было-то всего 19, вырвалась из толпы взрослых, которых должны были загнать в сарай для сожжения, подбежала к племянникам, напуганным и дрожащим от страха, и стала умолять палачей, чтобы те отпустили малышей, а взамен их взяли ее. Но немцы застрелили ее, нашу маленькую веселую и талантливую девочку. Затем расстреляли всех детей на глазах у их родителей, а взрослых загнали в сарай и подожгли его. Группе мужчин из семи человек удалось вырваться, и они побежали к лесу. Лишь нескольким удалось избежать немецких пуль и добежать до леса. Среди них был и муж папиной кузины, Павел (Шрага) Соломянский.

Когда папа после войны сделал запрос на родину, в Илию, ему и ответил этот единственный спасшийся родственник, описал всю трагедию, после чего папа, почернев от горя, долго не мог придти в себя.

Хацкл не знал, как пережить все страшные известия. Друзья посоветовали ему ехать в Польшу, дабы не подвергнуться репрессиям как бывшему военнопленному. И Хацкл уехал в Краков, где через какое-то время познакомился с рыжеволосой красавицей Ханой Фирш, которая, как и он, была в концлагере, работала у знаменитого защитника евреев Шиндлера и которая послужила прототипом героини фильма "Список Шиндлера". Вместе они решили покинуть Европу, принесшую им обоим столько слез и горя, и уехали в недавно образовавшийся Израиль строить новую жизнь и осуществить сионистскую мечту братьев Хайкиных.

Тем временем у Мендла с семьей жизнь в Монтевидео была стабильной и благоустроенной , он вел активную общественную и политическую деятельность. Но однажды Мендл получил письмо... От брата, которого считал погибшим - от Хацкла из Израиля, из только недавно восставшего,словно феникс из пепла, еврейского государства, куда он и звал своего старшего и единственного оставшегося в живых брата (как он считал, не предполагая, что брат Наум, его Хемке, строит коммунизм на берегах далекой реки Биры). Хацкл писал ему, что здесь, во вновь нарождающейся стране, он понял, что эта земля, это наконец-то провозглашенное государство, воплощение исторической справедливости, и есть то место, где евреи всей земли должны строить мирную, благополучную, спокойную жизнь.

И Мендл, успешный, устроенный, сделавший в Уругвае карьеру, со всей своей семьей уехал в Израиль - лишь бы быть рядом с единственным братом, родным человеком, оставшимся в живых после трагедии большой семьи. В Израиле Менахем-Мендл сразу окунулся в общественную и политическую деятельность.С Бен-Гурионом отношения сложились сразу и едва ли не дружеские.Именно Бен-Гурион посоветовал Мендлу сменить фамилию Хайкин на благозвучную в Израиле Хен, считая, что с русифицированной фамилией будет гораздо труднее в те времена адаптироваться в политической жизни страны. Мендл строил, а затем более тридцати лет руководил институтом нефти. Сейчас он на пенсии и делится воспоминаниями с многочисленными внуками и правнуками. И дай бог ему здоровья дожить до 120 (ему сейчас 97), прожить, как он шутит, за всех своих родных долгую жизнь.

Хацкл в Израиле работал в здравохранении, занимая различные посты, был управляющим больничными кассами. До Хацкла доходили сведения о том, что Хемке с семьей успел эвакуироваться, а значит, была надежда, что они живы. И он стал искать брата, которого очень любил. Писал во всяческие советские инстанции и в Международный Красный Крест, писал сам, а затем и совместно с Мендлом, но ответы были или неутешительные, или их и вовсе не было. В 1991 году скончалась его любимая жена Хана, а в 1992 г., ненадолго пережив ее, умер и Хацкл, так и не узнав, что Наум и его семья пережили страшные времена и остались живы, что в Страну переехала с семьей дочь его старшего брата - Сарра. И произошло чудо...

Моя сестра Сарра была старшей в нашей семье. Родилась она под самый новый год, 31 декабря 1928 года в Вильнюсе, росла романтичной и мечтательной девушкой и такой оставалась всю свою нелегко сложившуюся жизнь. Замечательно пела, у нее было прекрасное колоратурное сопрано. В 14 лет в годы войны в Самарканде, когда отец был на фронте, а мама осталась с нами, четырьмя малолетними дочками, она, маленькая, худенькая девочка, начала работать у бухарского еврея на ручном ткацком станке, чтобы помочь маме содержать семью. В 1948 году, когда мы переехали в Биробиджан, она училась в краевом культпросветучилище и одновременно работала библиотекарем в областной библиотеке им. Шолом-Алейхема. Затем работала в обкоме комсомола, диктором еврейского вещания на областном радио. Вышла замуж, родила троих детей. И всегда, несмотря на свою занятость, Сарра писала стихи на русском языке и на идиш, печаталась во многих изданиях. И на этой почве она связалась с известным журналистом и поэтом Леонидом Школьником, который познакомил ее с израильтянами - выходцами из той самой Илии. Они и сообщили ей, что один из семьи Хайкиных жив. Это был Мендл. Встречу нельзя описать! Это была радость, счастье, слезы, воспоминания...

Так мы обрели многочисленных родственников: дядю и его большое семейство. И дочь Хацкла - Ципору.


Оргкомитет переселенпоезда. Слева направо (сидят) Е. Хайкина, Д. Сарашевский,
Н. Хайкин, Шмидт; средний ряд - Розовский, неизвестный, Шмидт;
стоят - Беренфус, Энгель, Тульчинский


Наум Хайкин (слева) и Абрам Володарский


Автор этой статьи Л. Хайкина с племянницей Людой.
Биробиджан, ул. Шолом-Алейхема, 12. Позади – здание
ресторана и гостиницы «Восток» на углу ул. Ленина


Наум Хайкин с поэтом Ициком Бронфманом


Сцена из спектакля Биробиджанского еврейского народного театра
«Гершеле Острополер» в постановке режиссера М. Бенгельсдорфа.
В роли городового – Наум Хайкин


«Эс рэдт Биробиджан». У микрофона областного радио –
дикторы вещания на идиш Залман Шувал и Сарра Вехтер (Хайкина)


Лилия Хайкина в гостях у своего дяди Мендла в Тель-Авиве


Несколько поколений большой семьи Хайкиных в Биробиджане

Мой любимый отец прожил жизнь не очень долгую, ему не было и 65 лет, когда он ушел из жизни. Но жизнь его была яркой,насыщенной событиями, как и весь двадцатый век. В молодости он участвовал в молодежном сионистском движении, был лидером в организации "А-халуц а-цаир", придерживался прогрессивных идей, что в тогдашнем польском Вильно не приветствовалось и за что папа некоторое время отсидел в «кутузке», где был сильно избит. Пришлось сменить работу: он поступил бухгалтером на кондитерскую фабрику. Знаний не хватало, да и семью кормить нужно было, и Наум, не умевший что-либо делать непрофессионально, начал учебу на вечернем отделении экономического факультета Вильнюского университета. Приходилось сидеть ночами над книгами. Стал хорошим специалистом-экономистом.

В 1939 году немцы напали на Польшу. На Вильно стали падать бомбы, во время бомбежек люди сидели в подвалах, было опасно. Боялись за детей, которых было уже трое, три дочери. Срочно уехали в Илию, к родителям папы. В маленькой Илие работы для отца не было, но вскоре ему предложили заведовать районным финансовым отделом в райцентре Куренцы, в 30 км от Илии. Кто же мог предположить,что война их нагонит и здесь...

Как только началась война и немцы стремительно наступали по всей Белоруссии, в Куренцах начали эвакуацию населения. Всех отъезжающих погрузили в эшелон, который тут же и отправился в дальний путь. Маму задержали дела. Поскольку она работала в сберкассе, необходимо было сдать деньги и печати. В те мрачные времена невыполнение этой служебной обязанности могло стоить жизни...

У отца тоже были срочные дела, и наша семья задержалась с эвакуацией на сутки, когда пришла весть о том, что поезд с эвакуированными разбомбили и почти все его пассажиры погибли. Пока судьба хранила моих родных. У отца были в распоряжении лошади и подводы, на которых и бежала наша семья. По дороге подводы отдали пешим людям с детьми, оставив себе одну, на которой уместились впятером мама, бабушка и три маленькие дочурки - с небольшим багажом. Отец ехал верхом на коне. Еще в Белоруссии, в каком-то населенном пункте отец сдал коней и подводу в военкомат и получил бумагу, по которой ему разрешалось сопровождать семью до места эвакуации, с условием, что на всем пути он будет отмечаться в военкоматах.

Так они добрались до Самарканда, где я благополучно появилась на свет. Но росла я уже без отца, который ушел на фронт. Воевал в пехоте, служил и при штабе, и в разведке, вступил в партию. Был награжден орденами и медалями. В сорок четвертом пропал без вести, но затем нашелся с тяжелым ранением в живот... в госпитале Самарканда, где мы трудно жили без него. В том же госпитале расположилась эвакуированная Ленинградская Военно-медицинская академия, где работал дядя моего отца, полковник Беккер, профессор. Но не зная, что они рядом, увидеться им не пришлось. Об этом они узнали из переписки после войны. После выздоровления отец некоторое время работал в Самарканде бухгалтером в собесе. Однажды, идя по городу с дочерью Мирой, он обратил внимание на заморыша, просившего из последних сил подаяние. Они привели мальчишку домой, где мама умыла, переодела его, накормила. Выяснилось, что он сирота, все его близкие умерли от голода, а он скитался в поисках пищи по кишлакам. Так у нас появился названный братишка Петька, в семье, где кроме него было четверо детей.

Недолго мы наслаждались присутствием отца в доме. В 1944 году его мобилизовали на трудовой фронт - на нефтепромыслы «Нефтяные камни» в Баку, где он проработал экономистом три тяжелых года. В 1947 году отца демобилизовали окончательно. Нужно было решать, что делать семье дальше. В Белоруссию, где никого из родственников не осталось, решили не ехать, дабы не бередить душевные раны, хотя у папы на руках было приглашение на работу в Минск на хорошую должность. Но и в Самарканде оставаться нельзя было. Во-первых, всех постоянно и сильно трепала малярия, из-за которой умерла наша бабушка Леонора, мамина мама. Обстановка в послевоенном Самарканде была очень неспокойная, в городе орудовали банды. Папа дважды подвергался нападениям, когда поздно возвращался домой. Его грабили, избивали, не только ему так не везло. Это была обычная жизнь города.

Отдушиной для отца была тайно существовавшая в Самарканде хасидская община, где он встречал все еврейские праздники.

В 1948 году в Самарканде начал организовываться переселенческий поезд на Дальний Восток, в Еврейскую автономную область. Папе предложили войти в оргкомитет. Желающим ехать, как обычно в таких случаях, обещали «золотые горы»: работу, жилье, прекрасный климат, дары тайги... Наши родители тоже решили поискать счастья.

Ехали мы целый месяц в товарных вагонах, оборудованных лежанками в два яруса и печками-буржуйками. По приезде в Биробиджан всех разместили в переселенческом пункте, который представлял из себя несколько длинных деревянных бараков на краю города за детским домом.

Трудоустройством новоприбывших занялся горком партии. Папе предложили стать председателем деревоперерабатывающей артели «Деталь». Это было довольно большое предпрятие, находившееся на берегу Биры. Сейчас это центр города, где находится площадь и набережная. В артели занимались лесоразработками: с лесных делянок лес сплавляли вниз по реке Бира, затем его распиливали на деловую древесину, из которой и дома строили, и мебель изготовляли.

В те сталинские времена, когда вся страна была застроена лагерями и заключенные занимались восстановлением разоренной послевоенной страны, не обошлось без них и в Биробиджане, где большая исправительно-трудовая колония располагалась далеко за железной дорогой. Работали заключенные и в артели «Деталь», куда их привозили в открытых «полуторках» под охраной четырех конвоиров - по одному в каждом углу кузова. В суровые дальневосточные зимы, при 30 с лишним градусах мороза и летом, когда и солнце припекало до 30-35 градусов, и дождь шел проливной, они проделывали неблизкиий путь в этих продуваемых на скорости и не покрытых никаким тентом машинах.

Зарплату рабочие «Детали» получали не каждый месяц. Чтобы как-то прожить, отец организовал подсобное хозяйство за городом, где выращивали скот и овощи, большую пасеку. И с рабочими стали рассчитываться продуктами. Это было большое подспорье для них в трудное время.

Нам выделили двухкомнатную квартиру без кухни в двухэтажном деревянном доме на Безымянке. Квартира была большая и очень холодная. И мы вшестером жили в дальней комнате, что поменьше. В большую комнату папа разрешил вселиться своей работнице с двумя маленькими дочками, у которой вообще не было жилья. Жили они очень бедно и, бывало, если варили суп из костей, то вытаскивали их и затем варили на них еще одно первое блюдо. Наша семья тоже жила трудно, но, как могла, помогала этой бедной женщине.

Папа в те времена работал очень много, домой приходил поздно. Часто его, как руководителя, вызывали на бюро горкома или обкома партии, которые проводились чаще всего по вечерам. Заседания затягивались допоздна. Уходя на них, отец проверял, на месте ли партбилет; прощаясь, всех обцеловывал, не зная, вернется ли домой. Времена были такие, что по любому неверному слову, анекдоту, взгляду или доносу недоброжелателя могли арестовать, как, к примеру, арестовали очень порядочного человека, первого секретаря обкома партии области Беньковича. В пятидесятые годы отец-таки попал в поле зрения органов безопасности. Артель «Деталь» к тому времени реорганизовали в лесозавод и передали его в ведение МВД. Отец должен был стать военнослужащим, чтобы оставаться директором. Он решил, что это не его стезя. Перешел работать в редакцию областной газеты. Слог у него был хороший и на русском языке, и на идиш. Работа шла успешно, писалось легко, он пользовался уважением в редакции и друзей у него было много. Кто-то из них давал ему читать польскую газету «Фольксштиме», кто-то же из «друзей» подсказал бдительным органам, что коммунист Хайкин читает иностранные, а, может, и вражеские издания. А, может быть, это была провокация.

Тем не менее, отца вызвали "куда надо" и поставили перед выбором: либо он несет наказание в виде лишения свободы со всеми вытекающими последствиями для семьи, либо он оказывает им, так сказать, услуги в переводе необходимых им документов с иврита.

СССР, хотя и активно содействовал созданию государства Израиль, но другом ему никогда не был. Ивритом отец владел в совершенстве, и деваться ему было некуда...

Папу вызывали, в основном, в Хабаровск, чтобы он переводил материалы, собранные разведкой, иногда в наушниках он вживую переводил все разговоры с подслушивающих устройств, которые устанавливали на встречах с израильтянами. Приезжал он из таких командировок разбитый и морально, и с дикими головными болями. Но отказаться от этих поездок он не мог - репрессиям подверглась бы вся семья. Отказались от его услуг только в конце 60-х годов - после того, как он несколько лет обучал молодого сотрудника КГБ ивриту и тот сумел его заменить. Это была тайная и трагичная сторона жизни моего отца, которая доставила ему немало страданий и унесла значительную часть здоровья.

А внешне всё было нормально. Отец работал на руководящих должностях на разных предприятиях Биробиджана, вел активную общественную деятельность. Был пропагандистом, как человек обширных знаний, лектором общества"Знание", читал лекции различным аудиториям на самые разнообразные темы.

Во времена хрущевской оттепели стали в Биробиджан возвращаться репрессированные ранее еврейские деятели искусств, писатели, поэты. Многие из них часто бывали в нашем доме. Среди них - поэтесса Люба Вассерман, недалеко от нас жившая, папа дружил с писателями Бузи Миллером, Гешлом Рабинковым, Нохемом Фридманом. А поэт Ицик Бронфман, единственный, кто не попал под «сталинский каток», часто заглядывал к нам на чай и я с интересом слушала их беседы о еврейской литературе. Эта дружба сохранилась еще со времен его работы в редакции.

Квартира у нас была маленькая, но много заслуженных людей в ней побывало. Репрессированный польский поэт Исраэль Эмиот, писавший на идиш, даже жил у нас некоторое время после освобождения из лагеря, решая, вернуться ему в Польшу или остаться в стране, унизившей его и пытавшейся лишить его человеческого достоинства. Он всё же уехал в Польшу.

Приходил к отцу удивительный человек, которого все в городе считали чудаком только потому, что в суровые морозы он ходил по городу без шапки, сверкая лысиной. А он был несчастный, по сути, человек. Оставив семью во Франции, Клейн когда-то приехал по делам в Советский Союз и был арестован, как иностранный шпион, отбыл большой срок на Колыме, выжил, питаясь ворованными из мусорных бачков мерзлыми картофельными очистками и закалившись, а не замерзнув на колымских морозах, имея, к счастью, крепкое здоровье. К отцу он приходил за помощью. Папа ему помогал составлять бесконечные прошения о возможности выезда во Францию для воссоединения с семьей или предоставления семье возможности приезда в СССР. И папа, понимая всю бесполезность этой писанины, составлял эти бумаги ради душевного спокойствия страдающего человека.

В моей памяти папа остался веселым, добродушным человеком, с великолепной памятью и обширными познаниями во многих областях. По утрам он вставал почти всегда в хорошем настроении, пританцовывал и почти всегда пел. Своим красивым баритоном он распевал его любимую арию Мефистофеля из оперы Гуно "Фауст". Когда у нас собирались по праздникам за столом гости, он был душой компании, произносил забавные тосты, рассказывал веселые истории, шутил и всегда пел. Он знал много еврейских песен и красивых хасидских религиозных песнопений, песни военных лет...

Когда в Биробиджане в 1965 году под руководством талантливого режиссера Моисея Бенгельсдорфа, мужа Любы Вассерман, организовался еврейский народный театр, моих родителей пригласили в нем участвовать. Первые спектакли были поставлены по произведениям Шолом-Алейхема: «Гершеле Острополер», «Тевье-молочник». Принимали участие в спектаклях многие известные в городе люди: Залман Шувал, Каневский и другие. Отец играл одну из главных ролей. С этими спектаклями театр участвовал в краевом смотре народных театров, где получил диплом 1-й степени и звание лауреата Всероссийского смотра народных театров. Получил звание лауреата и режиссер Бенгельсдорф.

Такой была жизнь, таким был мой отец. И сейчас, когда у меня у самой уже есть внуки и пройден большой жизненный путь, мне очень не хватает его ласковых глаз, его цепкого ума и жизненного опыта, задушевных разговоров, в которых любили участвовать и мои подруги. Но то, что он вложил в наши души: честь, порядочность, доброту, любовь к хорошей шутке, любовь к познанию, - всё это останется и моим внукам. И это, я считаю, - самое ценное отцовское наследство.

Коротко об авторе


Лилия Хайкина – инженер по профессии. Родилась в Узбекистане, в Самарканде. В 1948 году вместе с родителями переехала на Дальний Восток, в Биробиджан, где окончила среднюю школу № 2, затем Хабаровский политехнический институт.
Многие годы работала инженером-конструктором, добывала газ на Сахалине, проектировала и эксплуатировала газовое оборудование.
Сейчас с семьей живет в Кармиэле, Израиль. В «МЗ» публикуется впервые.
Количество обращений к статье - 3491
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (9)
Гость | 18.04.2011 01:17
в день когда небо чистое,
солнце греет улыбчиво,
в день когда листья кленовый
песню поют мне тихую

я ощущаю кожею,
тяжесть и сладость вечности
ибо верю я искрении
рядом со мною ушедший.

взор обернув в прошлое
проникнув сквозь занавесь времени
я исчерпаю важное
самое сокровенное

я пронесу это тихо
через век мой гаморы
я донесу это дальше
до поколений амора.

Спасиба бабушка Лиля...
Лилия Хайкина | 20.02.2011 15:57
Спасибо всем,кто заинтересовался и прочитал мои воспоминания.И большое спасибо за теплые слова комментариев.И огромное спасибо Леониду Школьнику за то,что он вставил мой материал именно в этот номер,так как 21 февраля исполняется 40 лет,как ушел в мир иной наш дорогой отец,мир праху его и светлая память.
Любовь Гиль | 19.02.2011 21:05
Дорогая Лилия! С огромным интересом читала повествование о Вашей большой семье, о роде Беккеров и роде Хайкиных.Вся история евреев западных областей черты оседлости, а впоследствии советских евреев и тех, кто оказался волей судьбы за океаном и в Израиле - всё это судьба одной славной династии. Написано так, словно я слушала Вас, сопереживая
вместе с Вами все тяготы и все радости семьи Хайкиных. Очень проникновенно Вы написали о прекрасном человеке, Вашем отце, Науме Давидовиче Хайкине, светлая память о нем. Вся описанная Вами панорама событий предстала передо мной словно наяву. Наверное, не только потому, что многое близко нам, людям одного поколения, но и потому, что мне хорошо знакомы Хабаровск, Сахалин, а также довелось бывать и в Кармиэле. Здоровья,Счастья, Процветания Вам и
всей Вашей семье.
Зинаида Соболева, Эстония, вдогонку | 19.02.2011 11:26
Эта щемящая память...
Это негромко и снова
Эти открытые раны
Вдруг превращаются в слово...
Феликс. Хабаровск | 17.02.2011 22:44
Лилечка, я горжусь тобой! Ты смогла пронести в своей памяти, вековую историю своей семьи, сохранить память и рассказать всё так живо, что читаешь про твоё наследство и
невольно чувствуешь, что оно не только твоё, но и общее
наследство еврейского народа.
Благодаря таким людям как твой отец, наше босоногое детство, зачастую в прямом смысле, прошедшее в городе
Биробиджане было счастливым. Мы чувствовали на себе заботу старших, у нас в то тяжёлое время не было беспризорных детей. Трудно припомнить своих сверстников, кто бы не занимался спортом, не ходил в какой-либо кружок, в общем не был охвачен заботой.
Помню помощь которую оказывал твой отец нашей школе выделяя из заводских фондов трубы для устроства спортивных снарядов и баскетбольных щитов. В те времена и это благое дело могло обернуться против него. В общем замечательный был человек и светлая ему память и спасибо ему за тебя Лилия Наумовна. Спасибо тебе за прекрасную статью.
Зинаида Соболева, Эстония | 17.02.2011 19:09
Спасибо тебе, дорогая Лилечка. Ты сумела сберечь и донести до читателей, до внуков своих, надеюсь, историю своей семьи, своего отца, отразившую в итоге страшную историю страны, из которой мы все родом. Сколько же еще в каждом из нас живет таких историй... Низко кланяюсь памяти твоих родителей, всех их родных.
Читатель Лев,Нагария | 17.02.2011 17:30
Написано интересно.Бурный 20 век принес людям немало трагедий,горестей,но и радость была.Люди встречались,любили,детей рожали-жили.
Гость | 17.02.2011 08:02
Очень трогательная история.И можно сказать, описана жизнь целой эпохи.
Ефим, П-Тиква | 17.02.2011 07:06
А я, увы, уже не смогу так написать, потому что спросить не у кого...

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com