Logo
10-20 ноября 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18










RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Первый сентябрь на небесах
Алексей Комаров, Иркутск

Я не считаю это воспоминаниями. Это — дань памяти: 5 (6) сентября исполнился год со дня смерти поэта Анатолия Кобенкова — нынче его первый сентябрь на небесах. Это — запоздалые признания (почему всегда мы не успеваем сказать всех слов, что хотим произнести при жизни? — торопитесь, люди! не откладывайте на завтра). Это — наша жизнь, еще не остывшая. Не судите строго, и не судимы будете.

1.

Так говорят: «Если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах». Я ступил на эту подозрительную дорожку (естественно, не подозревая о её скользком коварстве, даже не сознавая, что уже встал на неё) несколько лет назад. Если быть точным: в 1997-м, когда родилась книга стихотворений в семи частях «Круг» [1]. Её написал Анатолий Кобенков.

А вскоре я накропал про то, как читал эту книгу. Так вышло, что моя заметка («Вынесите дерево под дождь» — заголовок я позаимствовал у поэта), после книги задержавшаяся, а все-таки выскочившая на свет зимой, до марта, почти совпала с 50-летием Анатолия Ивановича.

...Так я его называл давным-давно, в прошлом веке, на пятом этаже, где жила редакция газеты «Советская молодежь». Дверь в его кабинет, если войти в редакционный коридор, открывалась справа, в наш — слева. Он глядел в окно на буйную зелень тополей, зарешеченных оградой авиационного училища, я — в сторону 23-й школы. Сейчас можно без опасений внезапного стыда признаться, что это время вспоминается не свершениями социализма, а верой в справедливость, которой, кажется, можно было добиться с помощью печатного слова. Маленькие праздники газетных буден частенько украшал дешевый портвейн или чернильный вермут, заплесневевшие по краям сырки «Дружба» и мятные пряники, засохшие в мятные сухари, — любая деталь и частность лишь уточнят картину, не испортив обаяния бывшей молодости. В начале 80-х Толя лежал на зеленой траве, сочинял послания друзьям, вглядывался в подробности [2], снабдив всё это трогательными посвящениями дарственных надписей на титулах тоненьких книжек. Много позже он уже предупреждал (а я еще не понимал, не дорос): Не торопись — воспоминанья / на поле смерти отложи...

В 2003-ем совпали «Строка, уставшая от странствий...» [3] и 55-летие поэта. И я опять исписал чистый лист: про то, как читал его новую книгу. А заметку, тоже опубликованную в газете, назвал «Вторая глава», подумав, что первая вышла пять лет назад. Тогда я посчитал, что время (не обнаружив нашего к себе внимания, не найдя поклонения, не разглядев трепета) уходит в себя и тратится по пустякам на собственные звуки:

...и тикали часы,
               и табуреты
скрипели, как осенние качели,
и булькало в надтреснутой бутылке
                   дешевое вино...

Так оно, время, оставаясь бытием, но прикинувшись бытом, и проходит.

Задумав, чтобы стало по-другому, я решил: впереди еще пять лет. В 2008-ом обязательно выйдет Толина новая книга, и я непременно напишу, как буду ее читать, угадав, может быть, прямо к 60-летию Кобенкова. Чем не повод, чтобы целых пять лет всматриваться, вчитываться, вслушиваться в человека, которого любишь. Я не собирался торопиться, а лишь хотел получить удовольствие от созерцания, превратив его в познание. Мало мне было прежней четверти века, чтобы понять, как и почему звук без оглядки на дыханье / и тьма без выхода на свет / никак не сложат мирозданье, / с которым свыкся бы поэт. Благими намерениями сыт не будешь. 6-е сентября 2006 года взорвалось рассветным звонком из Москвы и дрожащий от слез голос Люды Сенотрусовой заметался в телефонной трубке неземным эхом:
— Анатолий Иванович... умер...
— Как! Когда?
— Сегодня ночью...

Тот трагический вечер в столице был помечен пятым числом... А в Иркутске давно пробила полночь и я, как все иркутяне, считаю, что Анатолий Иванович Кобенков умер 6-го сентября. Во тьме Москвы, на иркутском рассвете...

Но всё, что рвется вон из грядок,
чтоб духом в нас произрасти,
слагается в миропорядок,
подстать поэтовой персти.

Если чуть переиначить, то на то и выйдет: хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах.

2.

О том времени сегодня уже не принято вспоминать: преданья старины глубокой... Однако это кусок нашей жизни, — может быть, чуть побитый молью прошедших дней и лет, но вполне осязаемый, грубый и возвышенный одновременно.

Мы жили в том мире новоявленного НЭПа: ваучеров, приватизации и бешеной спекуляции; денег — вдруг подешевевших до тысяч — вскоре — и до миллионов в каждом кармане; свободы слова, хлынувшей на страницы газет, которые начинали множиться, как грибы после дождя; разброда и шатания в обществе — одинокие свечки партбилетов, сгоревших на площадях 1991 года, уже не освещали пути: это сейчас те поджигатели обрели новое партийное прибежище. Нас окружали и дразнили ларьки и киоски с первыми жвачками, чупа-чупсами и чоко-паями, дешевой водкой в пластиковых стаканчиках с крышечкой — 100 граммов для похмелья; витрины магазинов, враз наполнившиеся — изобилие ломилось наружу, не помещаясь на прилавках... А в наши двери уже стучалась нищета: мы перешивали женину шубу на детские шубки, а демисезонные курточки девочкам жена шила сама — из своих и моих старых плащей и нового ватина...

Но зато всё то, что накопилось,
всё, что между пальцев протекло,
как рубец
         и как необходимость,
не спросившись,
на сердце легло...

Толя с Олей и маленькой Варей тогда жили еще на первом этаже «хрущевки», и однажды вечером я постучал в его дверь, чтобы на тесной кухоньке открыть ему свой план, как разбогатеть. План был прост и почти гениален. Иркутск тогда прославился на всю страну тем, что в городе заработал первый в России коммерческий банк — Русско-Азиатский. Его президент — Флер Бабтракинов — прекрасно понимал важность и необходимость рекламы в финансовом деле, оттого, наверное, хорошо относился к журналистам и смело давал им интервью: Коле Евтюхову, Олегу Харитонову и мне. Он же — одним из первых в Иркутске — задумался над фирменным логотипом, куда перекочевал всем известный у нас силуэт здания 2-ой поликлиники — когда-то оригинальный Русско-Азиатский Банк.

...Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись, примерно так писал Р. Киплинг в одном из стихотворений. А Бабтракинов в финансовых делах поглядывал как раз на восток. На этом мы и решили сыграть, красочно рассказав ему, что можно под эгидой Русско-Азиатского банка выпустить шикарный (естественно!) настенный календарь, в котором бы присутствовали литературные и живописные реминисценции — перекличка России с Востоком, а также — логотип банка, адреса, телефоны и прочее, за что банк заплатит с удовольствием. (Это сегодня любая конторка клепает такие календари, а в то время мысль и идея казались нам сногсшибательными). Президент выслушал, подумал и согласился, выдав мне карт-бланш на творческое осмысление и решение.

Надо было искать тех, кто сможет эти «реминисценции» создать и наполнить смыслом. Ни минуты не сомневаясь в успехе, я прибежал к Кобенкову.
— Возьмешься?
— Запросто, это интересно! — ответил Толя. — А кто будет рисовать?
— А кого ты бы посоветовал?
— Сашу Шпирко.
— Вот и договорились! Толя, скоро мы разбогатеем, а у тебя будет огромная настенная книжка стихов с рисунками...

Месяца три ушло на подбор авторов, создание стихов, рисунков, макета... Но когда я пришел показывать его Президенту Русско-Азиатского банка, то понял: попутный ветер сменился на встречный. В пресс-службе появились новые люди, которым идея про культурную смычку Запада и Востока была глубоко чуждой, потому что они уже забацали глянцевый гламурный и абсолютно пустой — но почти плакатных размеров — календарище с корейскими пейзажами. Наши идеи и нашу работу вышвырнули за дверь. Так мы не только не разбогатели, но и потерпели некоторые убытки (хотя наше агентство, выпускающее тогда прообраз сегодняшней газеты «Труд-Байкал» — оно называлось Региональное приложение «Восточная Сибирь», сумело расплатиться с поэтом и художником сполна).


Рисунок Александра Шпирко

Зато мне остались стихи Поэта и картины Художника. Январь, например, открывал Иван Тургенев, сидящий в кресле, окруженном роем пляшущих снежинок, на фоне мчащего сквозь годы и пространства паровоза. Картинка была вызвана стихами Такубоку (Япония, 1885-1912):

Летел навстречу мокрый снег,
И на равнине Исикари
Наш поезд мчался сквозь метель.
Я в этом северном просторе
Роман Тургенева читал.

Ему отвечал Анатолий Кобенков (Россия):

Ветер ставит снежные заплаты
На тоску полей...
Маленький журавлик Кавабаты
В горнице моей...

Март философствовал древним китайцем (Ван Вэй, 701-761), июнь расцветал корейцем Хон Сомом (XVI-XVII вв.), август печалился с Харумити Цураки (Япония, XIII в.), ноябрь сетовал словами Су Дон По (Китай, 1037-1101 гг.).

Особенно я люблю в этом календаре декабрь: предновогодье, предрождество, предвосхищение и черта, подводящая итог:

Луна или утренний снег...
Любуясь прекрасным, я жил как хотел.
Вот так и кончаю год.

Толя переговаривался с любимым им Басё (Япония, XVII век):

И минул год — как утро деревенское,
Как городская полночь... Вот и всё!
Он был большим, как книги Достоевского,
Коротким, как дыхание Басё.

...Вскоре погиб Саша Шпирко, талантливейший художник, смело смешивавший на своей палитре живопись, театр, книжную графику, гравюру. Толя переживал страшно. Несмотря на жуткий холод, поехал на кладбище: в унтах, меховой шапке, полушубке. Промерз до костей. Сашина смерть не отпускала его долго:

Луч, туча, фонари, садовые ограды...
И мы спешим туда,
              куда спешить не надо...

3.

Любое из этих имен — Павел Варварин, Андрей Ольгин, Иван Жуков, Андрей Завалишин, Игорь Стерх, Андрей Дор — хорошо знакомы читателям нашего регионального приложения в газете «Труд» 1994-95 годов. Только изредка для них могла наступить путаница: когда Анатолий Иванович, отказываясь от любого из названных своих псевдонимов, подписывался инициалами: А. К. Я тоже время от времени подписываюсь инициалами. Но проницательный читатель, думаю, никогда нас не путал. В эти годы, оставив «Молодёжку», которая закрутила роман с бульварной газетёнкой «№1», окончившийся «неравным браком» и нежданным ребёнком («СМ-№1»), Анатолий Иванович активно писал в «Труд». Обычно он приносил свои странички, аккуратно отпечатанные на миниатюрной машинке «Колибри» (компьютера у него тогда еще не было), с утра — потому, что писал их рано утром, точнее — до рассвета. Он приходил ненадолго, раз в неделю, но это был свет в окошке.

Кобенков писал о книгах, о театрах, о художниках... О нищете и богатстве, о домах престарелых и школьных проблемах... О Биробиджане (где рос и взрослел), о Москве (где учился), об Ангарске (где до этого жил). О фильме «Список Шиндлера» (реж. Стивен Спилберг) — свидетеле нечеловеческого падения и человеческой высоты, — только что получившем семь Оскаров. Он составлял «Новую антологию сибирской поэзии» и начал её стихами Марка Сергеева. Учительствовал (сначала в литературной студии экспериментальной школы № 47, потом — в лицее ИГУ, потом — на восточном факультете политеха). Изо всех сил он зарабатывал на жизнь (трех, четырех, пяти работ одновременно как раз хватало), и, честно говоря, я не представляю, когда он склонялся над стихами. Лишь однажды Толя проговорился: «Встал в четыре утра и так славно поработал»...

В его стихах жили дворник Бондарь, дядя Ваня, шкиперша со шкипером, хозяйка у окна, врач Инна Львовна Малышева, золотая буфетчица Рая, сопливый первоклассник, фронтовик Иванов, управдом Ковалева Мария Петровна, граф Чепуха, графиня Ерунда и дочь его величества Кокетство, тетя Маруся и дядя Сережа, а также Константин Иванович Земнухов... причислял себя к энтомологам (Как любил Кобенков писать о кузнечиках!). Конечно, это далеко не все его герои или собеседники, его дети или его образы, его мира жители. Пройдет еще несколько лет, и в Толины стихи водопадом вольется мудрость зрелого возраста, голос земли и небес станет явным, но не назойливо поучающим, а тихо советующим тем, кто способен услышать:

Но далее, но дале —
из Вифлеемской тьмы —
идут за далью дали,
а за тщетой — умы;
и давит на педали
точильщик кутерьмы...

Героями его газетных заметок и зарисовок были люди известные, но отмеченные печатью избранного одиночества, а потому — «смешные»: артист Олег Мокшанов, поэты Александр Сокольников и Борис Архипкин, режиссеры Сергей Болдырев и Вячеслав Кокорин. Их окружали тени Христа, Франциска Ассизского, Велимира Хлебникова, Осипа Мандельштама, Федора Достоевского, а действие происходило на Байкале, в Москве, Улан-Удэ, Германии, Дании, на сцене иркутского Театра кукол... И Кобенков просил этот город о снисхождении, о милостыне для «ворованного воздуха» (так определял поэзию Мандельштам), о внимании к театрам: «Здания ждут не дождутся ремонта, актеры голодны и все чаще от нас уходят... Про поэтов и прозаиков горько говорить: книгу издать не на что и практически некому...».

Он писал о том, как проходили в Иркутске конференции, посвященные памяти отца Александра Меня (участвовал в их организации), и, кстати, надеялся, что одна из иркутских улиц — может быть! — будет носить имя Меня. Конференция ходатайствовала об этом перед городскими властями небезосновательно: приверженец экуменизма учился в Иркутском сельскохозяйственном институте вместе с «упрямцем» Глебом Якуниным. Павел Варварин делился с читателями «Труда» счастьем и горем: как купил он в Култуке дом (домишко, по правде сказать): «чуть выше полуразбитой уборной, комнатеха на девять квадратов, недостроенная баня, заброшенный огород», зато — «горное кольцо, байкальское дыхание, травяной настой!». Однако «здесь мужик до того извел свою жену, что она повесилась в подполье, там баба довела мужа до того, что он не выходит из больницы; в этом доме — зарубили топором старуху, приторговывавшую водкой; из того дома ушла в мир иной молодуха, допилась до того, что ее, бедную, парализовало». И все — воруют, тянут, что плохо лежит (да и то, что хорошо лежит — тоже тянут). И у всех почти — руки золотые: «Они в равной степени и безобразны, и очаровательны».

Он рассказывал про себя, а выходило, что — про нас, его заметки были зеркалом, в которое надо смотреться. Я думаю, что одна из вершин его публицистики — «Письма из деревни» (опубликованные в лето 1995 г.) в газете «Труд»: «Жестяная звездочка», «Валера-бизнесмен», «Молитва», «Люся», «Вкруг инобытия», «Дерево», «Баба Катя», «Байкальские сны», «Ниоткуда — с любовью», «Ощупью, в потемках» (из этой главы родилось стихотворение, в газете названное «Один осенний день», а в книге — «Очерк» с трогательным посвящением): Я бы, конечно, писал о другом, / но день случился таков, / что в одночасье — да через дом — / хоронят двух мужиков.

Толин роман с деревней окончился печально: «...Забор мой разобран подчистую и уже подобрались к бане. Мои мечты о скрипучих половицах, о капающем рукомойнике и неспешном сочинительстве плакали горючими слезами».

4.

Яркие, бледные, разноцветные, горько-сладкие, кисло-соленые, путано-грешные, ясно-прозрачные, тихие-громкие, незаметные, спорные, однозначные, кривые-косые, полные — наши годы в Иркутске — все они кончились для меня неожиданно серым, колючим от пронизывающего ветра перроном Иркутского вокзала. В вагоне спрятались Иден, Варя и Оля — они уже обживали купе, в котором им предстояло ехать трое суток, а Толя стоял рядом с нами и — странное дело — мы молчали. Все было понятно без слов.

Я вообще самым последним узнал о его отъезде в Москву. Он сказал мне об этом в середине января, когда в его квартире уже начались приготовления к отъезду, которых не скроешь. «Выбери себе — на память», — Анатолий Иванович показал мне на кипу грампластинок. Я взял несколько скрипачей, Стравинского, Баха и Бетховена — подбор композиторов и исполнителей у Толи был изумительный.
— Значит, так... — вздохнул я.
— Выходит, что так... — выдохнул Толя.

Он оставлял Иркутску альманахи «Иркутское время» и «Зеленая лампа», ежегодную премию Сергея Иоффе, фестиваль поэзии на Байкале и — «Сердце навылет» [4].

...Я подержал, прощаясь, протянутую из вагонного тамбура лапу Идена, притронулся к Варваре и поцеловал Ольгу. С Толей мы обнялись неловко, первый раз в жизни. Колеса заскрипели, сцепки громыхнули, поезд пошел. В Москву-уу-у... На перроне уже давно остались только мы с Мариной Акимовой, и стояли так, раненные февральским ветром, и глядели на запад, пока был виден последний вагон поезда.

Кому из вас подпеть — кому из вас темнее
без песенки моей? объединившись с кем,
                           жить, книги не слышней
и жизни не смешнее —
кому мотивчик мой, кому его повем?..

Газета «Труд-Байкал», Иркутск, 6 сентября 2007 г.


Примечания:

[1] А. Кобенков. «Круг», книга стихотворений в семи частях. Иркутск. 1997.
[2] А. Кобенков. «Я однажды лежал на зеленой траве». Иркутск, 1981; «Послания друзьям». Иркутск, 1986; «Подробности». Иркутск. 1997.
[3] А. Кобенков. «Строка, уставшая от странствий...», стихи разных лет. Иркутск, 2003.
[4] А. Кобенков, «Сердце навылет», Восточно-Сибирская правда,10 февраля 2005 г.
Количество обращений к статье - 2974
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (6)
АК | 28.02.2011 17:30
Виктор Петрович Астафьев последние годы жил в Овсянке (Красноярский край), иркутянином не был, хотя в Иркутске и на Байкале бывал.
Валентин Григорьевич Распутин сейчас все больше, по-моему, живет в Москве, а не в Иркутске.
И они, пока Астафьев был жив, не очень ладили меж собой (во всяком случае, последние годы).

ГостьЭлб | 26.02.2011 02:34
Напишу по e-mail.
ГостьЭлб | 26.02.2011 02:34
Здравствуйте, Алексей. Хотел бы отправить вам по почте книгу прозы (язык русский), изданную в Нью-Йорке ("Xlibris"). Главные события развиваются в Иркутске и Москве. Можно сообщить по адресу (aleksbur@gmail.com).
Гость | 25.02.2011 19:09
Членов всегда больше, чем писателей. Валентин Распутин и Виктор Астафьев тоже как будто иркутяне. Значит, там есть определенные литературные традиции, жаль только, что они немного нечерноземные и крепко националистические.
АК | 25.02.2011 17:31
Конечно же, есть.
Но здесь начинается странное (в моём восприятии): те, кого я почитаю поэтами, либо встают на крыло и покидают Иркутск (примеров много можно привести: Елена Шерстобоева, Виталий Науменко, Марина Акимова); либо уже ушли от нас (Андрей Тимченов, Владимир Пламеневский); либо затихли в каком-то "литературном подполье" (Евгений Варламов)...
Есть много тех, кто с молодости до старости продолжает рифмовать "любовь-морковь".
Есть подрастающие мальчики и девочки, за которыми я с некоторых пор перестал следить (после Толиной смерти в Иркутске настал некий период, когда "правые" литераторы стали брататься с "левыми" - это меня отбросило от тех и от этих).
Про "профессиональное" говорить не буду: я все же больше читатель, а не критик, и мое мнение - это только мое мнение, а не истина. Писателей же в Иркутске (членов, членов Союзов) - по сию пору пруд пруди...
Гость | 24.02.2011 19:15
Алексей, а кроме А.Кобенкова в Иркутске больше нет поэтов? Когда-то, еще 20-е годы, там творили Джек Алтаузен и Иосиф Уткин. А сегодня есть кто-нибудь?
АК | 24.02.2011 06:37
А 9 марта у Толи был бы день рождения, совсем уже скоро!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com