Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Чёрные совы
Владимир Левин, Нью-Йорк

Памяти Арона Круппа

Вы видели когда-нибудь счастливого человека? Это я. Особенно остро ощущаешь счастье в кругу друзей, когда знаешь, что вот встают они из небытия – молодые, сильные и необыкновенно красивые. Они уже ушли из этого мира, но вот ведь оживают и говорят со мной.

Считается, что человек остро ощущает боль, несчастье, беду, но счастье острым не бывает. Еще как бывает! Часто мы собираемся в большом вместительном доме, стоящем на холме в окружении канадских кленов и красных елей. Они красные потому, что у них такого цвета смолистое тело. И шумят эти деревья под весенним ветром, сбрасывая с густых крон снег, и поют свои грустные песни, качась под налетающими порывами, постукивая в окна голыми ветвями. Мои девчонки садятся за клавиатуру, играют в четыре руки, а потом поют песни моего друга, которого никогда не видели. Они просто не могли его видеть, потому что когда он погиб, их еще на свете не было. Он был и остался навсегда тридцатилетним. Ему было тридцать три, как Иисусу. Звучат во мне его песни, и с ними я ничего не могу поделать. Кажется, что сто лет прошло, а они актуальны сегодня, и их простые слова как бы вылетают вместе с дымом из моей трубки, складываясь в мелодию - красивую и неповторимую, вызывая картинки нашей юности.

Что нам знакомые дома, когда из них друзья ушли?
Когда ты на краю земли, не может песня жить сама.
Ты песню унесла мою, ее ты носишь в рюкзаке.
Хочешь, я новую спою, пущу ее вниз по реке?
Взлетит, как бабочка с руки и долетит до синих гор,
Она отыщет ваш костер, узнает ваши рюкзаки,
Согреет крылья у огня – ее ты только подожди,
Она расскажет про меня, о том, как здесь идут дожди.
Гитара без тебя молчит, а ты мне видишься во сне:
Фильм на некрашеной стене, а по палатке дождь стучит.
Нам сто дорог на долгий срок, следы дороги на лице...
И ждет с тобой нас сто дорог и сто свиданий в их конце.

Сто дорог и тысячу тропинок прошли мы по белорусским лесам. И они слышали эту песню так, как сейчас ее слышит лес на горных склонах северного Нью-Джерси.

Он рвался всегда навстречу весенним ветрам, и в тот раз, словно предчувствуя, что мы больше не увидимся, зашел ко мне попрощаться перед своим последним походом в Восточные Саяны. Прежде он уходил в свои дальние походы, не прощаясь, а тогда, ровно сорок лет назад, в марте 1971 года он с товарищами отправился на Саяны. Их было девять – Арик Крупп, Миша Корень, Аня Нехаева, Володя Скакун, Саша Носко, Вадим Казарин, Саша Фабриченко, Федя Гимеин, Игорь Корнеев. Ушли и не вернулись. С гор сошла снежная лавина, накрыла их палатки и вычеркнула их всех из жизни земной.


Мой друг Арон Крупп был поэтом. Он пел свои стихи под гитару. Позже все это получило какое-то название, явно неудачное, заёмное - барды и менестрели. На самом деле это были «неофициальные», не вмещавшиеся в общепринятые рамки, поэты. Кстати, пропуском в нашу компанию были строки из поэзии вечной - Пастернака, Мандельштама, Арсения Тарковского...Из настоящей поэзии. Но Арик Крупп так определил свое место:

Мне до самых слез обидно –
Без меня ушли ребята.
О дорогах петь мне стыдно,
Если не бываю я там.
Мои песени неуместны
В городах, в концертных залах:
Потому, что мои песни –
Для дорог и для привалов.

Вот на этих дорогах и подобрали песни друга мои дочери – старшая еще там, где мы ходили в юности, младшая уже здесь, на слетах КСП, которые происходят то возле Филадельфии, то возле Нью-Йорка, то в районе Чикаго, то на том берегу. И вот мои дочки, которых маленькими мы таскали в рюкзаках по лесным тропинкам, поют эти простые песни, которые «для дорог и для привалов», хоть и сами привалы здесь резко изменены, к ним добираются не пешком, а на мощных автомобилях, и проходят своими ногами лишь расстояния от автостоянки до отведенного и тщательно оборудованного места для костров. А мы набивали рюкзаки консервными банками, туда непременно попадал туристкий топорик – он до сих пор сохранился, - спальник, палатка, аптечка, свитера. И со всем этим скарбом на электричку, а потом долгая дорога пешком к реке, где полянка в лесу, и людей никаких не встретишь. А Арик еще и зимой ходил на лыжах по нашим местам, где высокие холмы, похожие на горы швейцарские. Места под Логойском в наших краях назывались белорусской Швейцарией. Да мало ли в наших краях изумительных мест! У него была такая песенка:

Железный путь вагон качал, я в тамбуре курил, скучал.
Вдруг тип ко мне какой-то подошел,
На мои лыжи поглядел, слегка плечом меня задел
и как-то посмотрел нехорошо.
Он прохрипел мне:
- Ну, скажи, зачем ты крутишь виражи,
Ну для чего тебе катиться вниз?
Прогресс – движение вперед, туда ж стремится наш народ,
Подумай, погляди и оглянись.
Ну что за мода повелась? Куда же смотрит наша власть?
Пора бы эти штучки прекратить!
На вираже можно упасть,
Спортинвентарь и ноги хрясь –
За что ж тебе по бюллетню платить?
. Уходит в небо самолет, корабль по морю плывет,
разбрызгивая пену за кормой,
уходит в горы альпинист, а ты вот норовишь все вниз,
при этом далеко не по прямой.
А я и спорить с ним не стал, я думал о других местах,
Где склоны и покруче, и сложней,
Где снег под лыжами поёт, где спуск со склонов, как полет,
Который детям видится во сне.

Про города и концертные залы Арик слегка слукавил – были у нас «встречи с трудящимися» в городах и больших концертных залах в республиках Прибалтики, на Украине, в России – везде, куда звали. Мои песни пели Саша Косенков, Леня Рябчиков и Иосиф Озерицкий, я набрался наглости быть ведущим, а Арик пел сам своим звонким, чистым неповторимым голосом. Запомнился такой концерт в Николаеве на судостроительном заводе, где дворец культуры был забит под завязку. Другой концерт помнится где-то в России для испанских эмигрантов, детей гражданской войны, которые стали взрослыми. Деньги за свои концерты мы никогда не брали – только нам оплачивали билеты в оба конца. Иногда от неполучения денег удовольствия больше, чем от от получения. На жизнь мы зарабатывали работой, профессией. Были концерты и в родном нашем городе, когда приезжали Окуджава, Юлий Ким, Высоцкий, Ада Якушева, Визбор, Кукин, Городницкий. Арик сочинял на них песенные пародии такого типа: «А я иду по деревянным городам, где мостовые скрипят, как Городницкий». Он был более музыкальный, но и не менее одаренный, чем все, вместе взятые. Он всегда искал места, где было поменьше людей. И не боялся никаких стихий. С Сашкой Чулановым они на лыжах шли по Полярному кругу на Северном Урале, облазили Кольский полуостров, Хибины, про которые родилась абсолютно хулиганская песенка «На плато»:

Нет у нас сигарет, курим мы «Памир» вонючий,
Уж давно солнца нет, есть лишь только дождь и тучи.
Эту жизнь на Хибинах давно пора кончать,
Апатит твою Хибины мать!
Но, уехав домой, чтобы все было забыто,
Мы захватим с собой по кусочку апатита,
Чтобы вспомнив Хибины, с улыбкой мог сказать:
Апатит твою Хибины мать!

Все это было ребячество, но талантливое. Мы ведь только становились на крыло, только начинали жить. Арик Крупп приехал в Минск после окончания Ленинградского института киноинженеров (ЛИКИ) по распределению на секретный военный завод «почтовый ящик 42», поздней «ящику» было присвоено имя Вавилова. Работал там инженером-оптиком, жил в общаге возле парка Челюскинцов. Хотя завод был секретным, все знали, что там делают перископы для подводных лодок и всяческие хитрые прицелы для всего, что стреляет, приборы ночного видения. Но работа есть работа, и в детали мы не углублялись. Саша Чуланов был ведущим на телевидении программы «Ветер странствий», в передачах которой все мы перебывали, а первые пленки с Высоцким и Окуджавой записывали и пускали по стране Чуланов и девчонки наши, которые работали на радиостанции «Радзiма» - белорусской станции для эмигрантов, я начинал репортерскую свою работу в отделе спорта большой газеты, Ленька Рябчиков и Саша Косенков на киностудии снимались в боях на саблях, они были мастерами театрального и спортивного фехтования, Миша Корень трудился на мебельной фабрике, но от обыденщины и официальщины той «государственной» жизни надо было уходить. В выходные, праздники, отпуска мы шли в те места, о которых Арик Крупп пел:

Все леса, леса, леса Белоруссии,
Да погода по-девчоночьи капризная:
То озера, то болотца, словно бусины,
Там на ниточки речоночек нанизаны.
А на Вилии-реке кладки шаткие,
А за Вилией тропа в лесу теряется.
Гаснет солнце, и над нашими палатками
Снова звезды в синем небе разгораются.

Это была юношеская романтика, которую хотелось бы сохранить в себе на всю жизнь. Но не у всех это получалось. Пока мы жили этим, уговаривая себя стихами и песнями Арика:

Ведь нам нельзя привычкой обрастать
И тешить полуправдою себя.
Сумей без сожаленья оставлять
Все то, что держит у дверей тебя.
Лижет красным языком костер
Черные ночные небеса
И плывут над зеркалом озер
Белого тумана паруса.
А наши песни слушают леса
И в чащу леса прячется беда.
Приходят к нам из сказок чудеса
В брезентовые наши города.

Мы выдумывали для себя романтический мир с брезентовыми городами и неописуемой красотой белорусских пущ и дубрав. Это был, может быть, еще неосознанный протест против официозной, регламентированной жизни. Главное было – залезть туда, где никого нет. Арик прыгал по деревьям, забираясь высоко-высоко и испуская тарзаньи крики, пугая девчонок. Однажды ветка, за которую он держался, сломалась, и не миновать беде, если бы он ее выпустил из рук. Но он удержал ее, и падая с пятнадцатиметровой высоты, сумел этой веткой зацепиться за другую березу, с которой благополучно слез на грешную землю. И чуть не получил по заслугам. Другой бы просто оправдывался, но он сказал:
- Бейте меня в бубен, бейте больнее! Я не отвечу.

Он хотел испытать себя на боль, учился терпеть, и поэтому рюкзак его был всегда самый тяжелый. Он и посуду мыл в походе, и чистил закопченные котелки, и хворост таскал для костра, брал на себя самую грязную и трудную работу. А потом он признавался нам в своей песне:

А все-таки, все-таки хочется жить,
Даже когда окончательно ясно,
Что выдуманные тобой миражи
Скоро погаснут, скоро погаснут.
Все-таки, все-таки хочется петь,
Даже когда в сердце песням нет места.
Только б не сдаться и только б успеть
Спеть свою самую главную песню.
Все-таки, все-таки хочется взять
Мир окружающий в долг под проценты
И, на ладонях держа, осязать
Спящих дыханье и пульс континентов.
Чтобы потом, раздавая долги,
Сердцем и памятью стал ты богаче.
Тратя себя, ты себя береги.
Хочется взять – невозможно иначе.
Хочется, хочется взять!
Хочется, хочется петь!
Хочется, хочется жить!

Удивительно, но меня друзья всегда называли Дон Кихотом, воюющим с мельницами. И по сей день так называют. Но ведь мы так Арика Круппа называли! Он, правда, больше воевал сам с собой. Оно и верно: чтобы быть самим собой, надо противостоять напору обыденности, серости, стадности. От этого нигде не спряешься. Он и пел об этом, уходя в самые тяжелые и трудные походы и мечтая о дальних странах:

Я к вам вернусь, как блудный сын из детства,
Поглубже спрятав память губ и рук,
Отказываться жалко от наследства,
Где доля для меня – Полярный круг.
Еще есть сто причин, чтобы держаться,
И быть хоть чуточку самим собой,
И уезжать, и по свету болтаться,
И с мельницами выходить на бой.
От мелких обманов болит голова.
Эх, дальние страны, эх песен слова!
А жизнь дарит нам новые подарки –
Любовь, дороги, песни и друзей.
Их трудно брать, отказываться жалко,
А спрятаться – нет места на земле.
И дальние страны, и песен слова,
И птиц караваны, и в росах трава...

Он талантливо жил, и мы все как-то подозревали, что живем в эпоху светлых идеалов, в которые верили. Это уже много позже светлые романтики превратились в желчные пузыри. Но когда мы наматывали на жизненный спидометр свое двадцатипятилетие, верили в лучшее и никогда не думали, что окажемся в мире тотального абсурда. А пока... Набрели мы однажды в лесу на поляну, буквально всю усеянную могильными холмиками. Кое-где к соснам были прибиты фанерные звезды. Тогда мы не знали, что это могилы бойцов еврейской партизанской бригады «Штурмовая», состоявшей в основном из узников, бежавших из гетто, и окруженцев. Мы думали, что это наши солдаты, погибшие в самом начале войны. Там же находили и солдатские смертные медальоны, и остатки оружия. Однажды в муравейнике нашли знамя погибшей дивизии и пулемет, в ствол которого была вставлена записка: «Умираем, не щадя...».

Это был 1965 год. В Бресте тогда состоялся первый всесоюзный слет туристов. И мы это все туда привезли, устроив на территории крепости брезентовый палаточный музей. А вечером был конкурс туристской песни, и Арик Крупп пел строчки, что родились в том походе:

Опять над головой костер качает дым,
Бредет над дальним лесом тишина.
А мы идем искать ровесников следы,
Тех самых, что на четверть века старше нас.
Им больше не стареть и песен им не петь
И что на сердце никогда не высказать:
Последние слова наткнулись на свинец,
Но не над всеми обелиски высятся.
Над ними то весна, то ветер ледяной,
Лишь быль в веках сплетается с легендами.
Ребят не воскресить ни бронзой орденов,
Ни песней, ни муаровыми лентами.
Им так хотелось жить семи смертям назло,
Семь раз не умирают – дело верное.
«Вперед!» - и встали в рост, и шли на танки в лоб
С винтовкой образца тысяча восемсот девяносто первого.
Нам в памяти хранить простые имена,
Ни временем не смыть их, ни обманами.
Нам в памяти хранить и вечно вспоминать,
Ровесники, не быть вам безымянными!

Эта песня, которая называется «Ровесников следы», стала лауреатом слета. На следующий день сидим мы с Ароном на скамеечке в крепости, и вдруг к нам подходит группа военных и в центре ее Маршал Советского Союза И. С. Конев со всем иконостасом орденских планок и с двумя геройскими звездами. Я не привык тогда общаться с маршалами и буквально оробел. А Арон хоть бы хны. Маршал поздоровался и спросил:
- Это не вам ли я вчера вручал премии за песни?
- Нам.
- А не могли бы вы, сынки, спеть их еще раз?

Арика просить долго не надо, он потянулся за гитарой, с которой расставался разве что когда спал. И стал петь. А я все смотрел на командующего фронтом в годы войны и видел, как этот человек, командовавший миллионами солдат, лично расстрелявший Берия, посылавший на верную гибель тысячи и тысячи, сидел рядом с нами, и по его щекам катились слезы. Арик окончил песню, а маршал спросил:
- Не из тех ли ты Круппов, сынок, с которыми я всю свою жизнь воевал?
- Иван Степанович, я из тех Круппов, которых ваши знакомые хотели полностью уничтожить, стереть с лица земли.
- Спасибо тебе, сынок!

Тут я осмелел и стал маршалу задавать вопросы. С тех пор я знал, что буду делать в своей профессии. Эта встреча свела меня впоследствии со многими известными военачальниками и определила основное направление – искать ровесников следы. Многое было найдено, установлены имена, рассказано о подвигах, поставлены обелиски и памятники. Нам, детям фронтовиков, есть чем гордиться. Мы ведь не просто песни пели, а работали. Но все равно лезли в дорожную пыль и в снега, вытаскивая из этого всего яркие судьбы необычных людей.

Но не предскажешь судьбу даже на день вперед. Арик все время рассказывал байку о черных совах. Дескать, встретишь такую сову – меняй все в своей жизни: и профессию, и образ жизни, и любовь свою – все поменяй, чтоб от прежней жизни ничего не осталось. Иначе – смерть. Мне даже кажется, что он искал эту черную сову, потому что всегда стремился опережать события. У него даже было такое провидческое стихотворение – «Черные совы»:

Тропы раскисли – дождь да распутица.
В собственных мыслях как не запутаться?
Дождь снаряжает в грусть экспедицию-
Опережает жажда события.
Жадность да жажда – с ними мне мучиться.
Прожить бы дважды, да не получится.
Черные совы, смутные облики...
Не нарисован путь мой на облаке.
Но недобрали мы в жизни почестей,
Но не добра ли от жизни хочется?
Не улыбается тот, кто не бедствовал,
Не ошибается тот, кто бездействовал.
Старым ошибкам пышные проводы.
Выпью с улыбкой жадно ведро воды.
В мире такое слышится пение –
Нету покоя, жжет нетерпение.
Ладно, не взвою – мне не опомниться.
С черной совою выйду знакомиться.
Дверь на засовы, дождик за шиворот.
Черные совы – нет больше выбора.
Нет больше выбора.

И он ушел в Восточные Саяны – не было выбора. Уже после того, как сошла та страшная лавина и мы знали, что Арик Крупп и все, кто был рядом с ним, больше не вернутся, Саша Чуланов получил открытку, датированную 12 марта 1971 года. «Уходим на маршрут. Сейчас придут олени, и мы пойдем. Фотоаппаратов у нас много, а снегу мало. Если не загнемся, то, может, и передачу сделаем. Привет от всех. Меня зовут Арик Крупп». Это были последние написанные им строчки.

В 1993 году в Москве вышла тоненькая книжечка, всего 60 страничек стихов и песен Арона Круппа с неброским названием «Сначала и потом».

Единственное, что осталось – глубиною в сапог следы, да и те потом солнце растопило. Мы хотели поставить Арику памятник. Саша Чуланов очень быстро собрал деньги, а вскоре и памятник был готов. О том, чтобы установить его в городе, не могло быть и речи. Его поставили у дороги в Дзержинском районе. Народу собралось множество на его открытие. Но памятник этот не простоял и неделю. Его попросту снесли. Я пытался выяснить, кто занимается ваврварством. И добрался туда, где знают все. Очень уж компетентными во всем были эти органы. И услышал такое, что захотелось застрелиться. Мне сказали: «Что ты мечешься?! Ты хочешь, чтобы в районе, в котором родился рыцарь революции, стоял памятник какому-то еврею? Никто этого не допустит».

Вот они – черные совы. Они кружили над нами все время, пока до нас не дошло, что надо менять не только образ жизни, но и страну. А тот, кто этого не сделал, получил страшную судьбу: Сашу Чуланова нашли зарезанным и утопленным в собственной крови в его же квартире, где, как пел Арон, «в комнате тесно от книг, картин и от корней, кто-то из приятелей, поклонник неолита, набросал по стенке неолитовых коней. За спиною тридцать лет, маленькая малость, глубина сибирских рек и холод скальных стен. Кто-то сложит песенки, а тебе досталось сбрасывать их людям с острых кончиков антенн». Больше не будет сбрасывать. Режиссера «Ветра странствий» Леонида Петрушу нашли в тот же день мертвым на помойке. Леня Рябчиков спился, и о судьбе его ничего неизвестно. Исчез Иосиф Озерицкий. Саша Косенков пока еще поет. Видел его несколько раз по телевизору из Москвы. Из всей нашей огромной компании романтиков он один только остается в живых. Я свою черную сову встретил через двадцать лет после гибели Арона. Но тогда, сорок лет назад, много народу решило резко переменить свою судьбу.

Черные совы – нет больше выбора.

14 марта 2011
Количество обращений к статье - 2902
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (5)
Гость | 14.02.2013 06:55
Ошибочка принципиальная вкралась, Владимир:

"Ну, не добрали мы в жизни почестей,
Но не добра ли от жизни хочется?"

А у Вас:

"Но недобрали мы в жизни почестей,
Но не добра ли от жизни хочется?"

Вдумайтесь ещё раз в написанное и поправьте опечатку, пожалуйста!

С теплом и светом,
Ю.П.

Гость | 17.03.2011 19:39
Нет, концовка как раз из песни Арика. Поэты довольно часто хулиганят именно потому, что они поэты, "как ни крути".
Гость | 17.03.2011 18:21
Не стоит путать щелочной силикатный минерал нЕфелин с тфилином. А концовка, вероятно, - народный вариант. Потому как Арик Крупп, как ни крути - поэт. Жаль, что безвременно погиб.
Гость | 16.03.2011 23:00
Там еще в этой песне была такая концовка:
Апатит твою в Хибины,
в перфоратор,в нифелины,
в бога, в душу,
в горы, в сушу,
в зиму, в бабушку и в мать,
в рот тебе "Памира" дать,
апатит твою Хибины мать!
Гость Ю.К. | 16.03.2011 22:46
Строчка АПАТИТ ТВОЮ ХИБИНЫ МАТЬ переживет все бардовские песни. Мое небардовское поколение не раз этот шедевр от студентов слышало. Всю костровую лирыку забыл, а это вот - помню. Потому как брульянт чистейшей воды. А теперь вот и имя гениального ювелира известно. Спасибо, Левин!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com