Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Всем смертям назло
Уцелевшие в огне
Ян Топоровский, Тель-Авив

В Израиле времени свободного много, а девать некуда. И потому репатриант Борис Млынский придумывал себе работу. Естественно, общественную. Начал с Музея героизма евреев во время Второй мировой войны в Хадере. Дело, как говорится, знакомое: подростком прибился к партизанской бригаде дяди Коли, которая действовала в белорусских лесах. В музее Млынский мастерил полочки, помогал расставлять экспонаты. А через некоторое время его избрали председателем городского объединения "Узники нацизма". Таких в Хадере человек сто. Во время войны они - дети и подростки - находились в гетто, концлагерях или, как Млынский, прошли еще и партизанский отряд.

Некоторое время назад "Яд ва-Шем" организовал симпозиум для представителей подобных организаций Израиля. Цель встречи - обменяться опытом выступлений перед подрастающим поколением. На симпозиум прибыло человек двадцать. В первый же день - знакомство друг с другом. Когда подошла очередь Млынского, он сообщил, что родом из Минска. В начале войны находился в гетто, работал в "штабе Розенберга" (так называли Министерство по делам восточных территорий, которым руководил Розенберг) и своим спасением обязан немке или латышке (тогда еще не различал людей по национальностям), работавшей переводчицей в штабе. Но тут раздалась реплика из зала. Фаина Малкина (в девичестве Райсман), представитель беэр-шевского отделения малолетних узников Второй мировой войны, заявила: "Это была не литовка! Это еврейка и зовут ее Жанна Ран. Она из Вильнюса. А ныне живет в Израиле".

Уверенность Фаины носила чисто интуитивный характер. Она не была знакома с Жанной Ран, а только слышала о женщине, которая работала под чужой фамилией в штабе Розенберга. Кстати, несколько лет тому назад в "Окнах" был опубликован мой очерк "Долгое молчание Жанны Ран", в котором рассказывалась история ее жизни, а также упоминался – всего несколько строк - разговор в штабе с еврейским парнишкой-разнорабочим, которого она предупредила о намеченном на завтра "окончательном решении" еврейского вопроса в Минске.

Через некоторое время Фаина Малкина устроила встречу Жанны Ран и Бориса Млынского. На это свидание он пришел с крупными (в кулак) и высокими (под облака) розами. Взглянув на "немку-переводчицу", он сказал: "Вы так же красивы, как и шестьдесят лет назад".

Из воспоминаний Жанны Чарной-Ран

«Я родом из Литвы. Вместе с отцом, матерью и братом оказалась в гетто. Поддерживала связь с "внешним миром". В частности, проносила поддельные документы в гетто, по которым евреи уходили "на свободу". Эти документы подготавливал литовец Руткаускас. Однажды он подготовил документы и для меня. Руткаускас взял метрику своей дочери Маргариты, пошел в редакцию газеты "Wilnaer Zeitung" и дал объявление следующего содержания: "Маргарита Рутковски потеряла ридикюль с хлебными карточками, паспортом и ключами, деньгами и пр. Просьба вернуть за вознаграждение по адресу: ул. Мицкявичюса, 7, кв. 3".

С вырезкой из газеты - этим объявлением, метрикой Маргариты Руткаускайте, моими фотокарточками и заявлением, мой "отец" (Руткаускас) и я явились в паспортный стол. В назначенный срок мне выдали паспорт, который на обратном пути "домой" зарегистрировали в полиции на проспекте Гядимино. Оставила этот документ в квартире, где прописалась, и вечером присоединилась к колонне, возвращавшейся на работу в гетто, не забыв аккуратно пришить желтые звезды.

...В городе появился приказ: "Молодежь Литвы 1921 года рождения должна зарегистрироваться для работы в Германии. В ответ на неподчинение приказу будут приняты строгие меры".

Маргарита Рутковски была именно 1921 года рождения. Я - "дочь Руткаускаса" - была прописана у него, вписана и в домовую книгу сторожа. Сторож уже меня видел, знал в лицо. Как быть? Если я исчезну, за меня должен будет отвечать "отец" - И. Руткаускас. Если его за это арестуют, то виновата буду в этом я, а папа и Шурик лишатся пристанища, когда покинут гетто... Когда я получила паспорт, Руткаускас сказал мне, что о маме я должна сама позаботиться. Он считал, что мне надо зарегистрироваться и уехать работать в Германию. Я же решила остаться. Хотелось мне устроиться сестрой-хозяйкой у хорошего ксендза где-нибудь в Литве и с его помощью пристроить поблизости и маму, а также иметь контакт с папой и братом Шуриком.

...Я стала усердно просматривать объявления в местных газетах. В основном, по объявлениям искали помощника по уходу за скотом на ферме в Vaterland'е. Но однажды меня заинтересовало объявление в местной немецкой газете "Wilnaer Zeitung", которое гласило: "Требуется переводчица, владеющая немецким и русским языками для выезда на восток. Справляться в филиале Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg, Вильнюс, ул. Жигиманто, 21". По моей просьбе туда отправился "отец" - Руткаускас. Он узнал, что переводчица нужна в Минске. Я явилась в гетто, чтобы посоветоваться с родителями. Было начало августа 1943 года. Папа одобрил этот вариант, добавив, что в Минске партизаны активнее действуют, и линия фронта ближе. Он сказал также, что для меня, девушки спортивной, в случае отсутствия транспорта не составит труда двести километров, которые разделяют обе столицы, отмахать и пешком. Он похлопал меня по плечу и сказал: "Что ж, раз ты решила - надо действовать!".

На следующий день я пошла сама представиться в штаб Розенберга, на улице Жигиманто. Мне любезно раскрыли книгу на русском языке и предложили переводить с листа на немецкий. Я была принята, получила направление, на котором стояла печать с орлом, свастикой и подписями. Оно гласило, что 28-го августа 1943 года я принята на работу в филиале Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg в г. Минске. У меня оставалось около двух недель на приготовления.

Я мысленно старалась проанализировать, нет ли ошибки во всем, что намечается на близкое будущее. Итак, при тотальной ликвидации гетто все наши успеют скрыться на чердаке. Затем, выждав какое-то время, спустятся через люк крыши третьего дома на лестничную клетку чердака, дождутся людей, выходящих после киносеанса и, смешавшись с толпой, выйдут на улицу... Мама, папа и Шурик для начала должны из кинотеатра пойти на улицу Мицкявичус к Руткаускасам, которые обещали их устроить.

Настало 27 августа 1943 года. Я собралась, и вечером "отец" проводил меня на вокзал. Я прибыла в Минск на рассвете. Вышла из поезда и стала вглядываться в лица встречающих. Неподалеку стоял мужчина в желтой эсэсовской форме. В штабе Розенберга носили точно такую же. Я обратилась к нему: "Вы ищете фройляйн Рутковски? Это я". Он сразу же подхватил мой чемоданчик (а ведь всего несколько дней назад немцы пинали меня сапогом в живот), и мы уселись в его машину и поехали в штаб Розенберга. Вокруг лежали развалины.

У входа в штаб - два солдата с автоматами. Навстречу выбежал еврейский мальчик в возрасте примерно моего брата Шурика, и тоже с желтой звездой на одежде. Он, Миша его звали, подхватил мой чемодан: "Идемте за мной". Этот еврейский мальчик привел меня в комнату, где были две кровати, а рядом - тумбочки. По-видимому, здесь мне предстояло жить.

- Хотите принять ванну? – спросил он. Я ответила: "Пожалуй!". Он пошел растапливать колонку. А я, оставшись одна, стала рассматривать комнату. На прикроватной тумбочке моей соседки стояли фото каких-то военных. Я тут же поставила на тумбочку возле своей кровати снимки "своих" братьев - сыновей Руткаускаса, фотографиями этими он меня снабдил заранее. Они тоже были в немецкой форме, ибо были призваны в армию и находились в тот момент во Франции. Я обзавелась не только новой фамилией и фотографиями, но и крестиком, который носила на груди».

Из воспоминаний Бориса Млынского

«Во время войны нашу семью отправили в гетто. Моего отца Марка Млынского, сотрудника Минского педагогического института, назначили старшим бригады, работавшей на раскладке и сортировке книг в штабе Розенберга. Надо отметить, что во время оккупации отец зарегистрировался на бирже труда водопроводчиком, он не афишировал свое образование (владел девятью языками), ибо знал, что в первую очередь уничтожению подлежит еврейская интеллигенция. В свою бригаду он набрал шесть высокообразованных человек. Меня же, четырнадцатилетнего, взял в подсобные рабочие.

В двухэтажное здание склада, размещавшееся неподалеку от гетто, свозили громадное количество книг, рукописей, пергаментов... Взрослые сортировали книги. А я - разносил... Самое ценное отправлялось в Германию. А оттуда – в Швецию, Швейцарию, где менялось на золото, деньги... Это было духовное ограбление Белоруссии. Штаб занимался библиотеками, музеями и другими культурными учреждениями. Бригада подчинялась капитану Альфреду Рихелю. Немец приезжал к нам два раза в неделю, часто разговаривал с отцом и все время удивлялся: "Как это так? Вы, эрудированный и интеллигентный человек, и при советской власти - водопроводчик! Вот если б вы жили у нас в Германии, вы были бы доктором наук!". На что отец отвечал: "Если бы я жил в Германии, я бы очутился в таком же гетто, что и здесь". Рихель развел руками: "Сие от меня не зависит, но я надеюсь, что закончится война, все зверства прекратятся, и евреи будут жить, как и должны жить".

Когда капитан приезжал на склад, где мы работали, то обязательно что-нибудь привозил: сигареты, хлеб, сыр - все, что оставалось от его пайка. Рихель и отец уединялись в дальней комнате и там беседовали. На слова отца: "Я не могу с вами разговаривать на равных, потому что я еврей-заключенный, а вы - немецкий офицер", Рихель заметил, что "здесь нет немецкого офицера и еврея-заключенного - здесь два интеллигентных человека. Но когда мы выйдем из этой комнаты, и нам встретится посторонний, тогда, к сожалению, мы будем офицер и заключенный. А здесь два человека разговаривают на разные темы".

Однажды капитан Рихель поинтересовался у отца: "Как вы считаете, победят немцы или нет?". И в ответ услышал: "Не могу сказать, "победят или нет", но есть очень хорошая французская поговорка. На немецком языке она звучит так: "Хорошо смеется тот, кто смеется последним". Через три недели после этого разговора случился Сталинград. Погибла армия Паулюса. Немцы объявили трехдневный траур. После этого Рихель признался отцу: "Мне кажется, что вы правы. Вряд ли мы сумеем победить".

В Минске все знали и мою маму Асю Овсеевну Лев. Она была детским врачом. "Вела" детей от рождения до поступления в институт. Ее фамилию произносили с уважением: "Доктор Лев". Может быть, ради нее и таких, как она, белоруссы, детей которых она лечила, и создали комитет помощи евреям. В комитет несли что могли: картошку, хлеб, луковицу... Раз в неделю человек из комитета подходил к проволоке, окружавшей гетто, и, когда не было рядом часового, перекидывал нам продукты. Это продолжалось больше года. До расстрела.

Однажды появился приказ: всем детским врачам собраться на лекцию. Мол, в лагере тиф и другие заболевания. За неявку - расстрел. Врачи явились, их окружили и посадили в бункер. А за семьями врачей отправили полицию: если забирали одного человека, то расстреливали всю его семью.

Когда арестовали маму, явились и к нам. Отцу, мне и восьмилетней сестричке Софочке приказали: "Одевайтесь, пойдемте!". Что было делать?! Я говорю: "Хочу в туалет". Один из полицейских, держа меня за шиворот, вывел на двор. Я подумал: "А что я, собственно, теряю? - и рванул. Добежал до дома старосты юденрата. Мы с ним когда-то в одном доме жили: "Забрали отца, сестричку. Помогите!". Он тут же приказал мне спрятаться в подвале, пообещав, что завтра переговорит с начальником биржи труда. А утром следующего дня - было воскресенье – я понял, что в гетто никто мне не поможет: ведь у меня и крупицы золота не было, чтобы выкупить родных. Подлез под проволоку и пошел в штаб Розенберга».

Из воспоминаний Жанны Чарной-Ран

«Возглавлял штаб в Минске Лангкопф из Гамбурга, его заместителем был господин Зайбот. Кроме них в штабе работали также профессор Мюллер, госпожа Кортшлаг, некая фон Холбек, до войны работавшая в немецком посольстве в Москве, госпожа Дессау - завхоз. Немцев, считая и меня тоже, было двадцать пять человек. Комендантом дома был гестаповец в форме SD, господин Гайнен. Все немцы штаба в этом здании работали и жили. На первом этаже располагались комнаты переводчиков, комнаты немецких шоферов. На втором - столовая, гостиная с роялем, кухня, а также кладовые, которыми ведала Дессау. На третьем - кабинет шефа, его заместителя и другие служебные помещения. Жилые комнаты были на верхних этажах.

Еще был подвал, куда свозили "запретную" литературу. В штаб свозили книги со всего города. Из тех, что заинтересовывали немцев, они приказывали отбирать по два экземпляра: один оставляли в штабе Розенберга, а другой отсылали в Берлин. Книги, которые немцев не интересовали, отправляли прямо в костер».

Из воспоминаний Бориса Млынского

«Я сбежал из гетто и отправился в штаб Розенбергу к доктору Рихелю. Я знал, где находится штаб. Нас иногда туда привозили напилить дров, затопить печь, убрать... Я знал, что комната Рихеля находится на втором этаже. Я постучал. Вышел заспанный Рихель: "Борис, в чем дело, заходи". Он начал меня расспрашивать, но меня колотило - случилась истерика. Я плачу и ничего сказать не могу. Он отвел меня в ванную, чтобы я умылся и успокоился. А потом: "В чем дело?". Объясняю: "Забрали мать. Потом пришли за отцом и сестричкой. Не спасете - их расстреляют. Рихель предупредил: "Ты будешь сидеть в моей комнате. Я тебя закрою на ключ. Если кто-то постучит, не отзывайся: в комнате никого нет. А я поеду в лагерь". И действительно поехал в лагерь, чтобы переговорить с комендантом. Но было воскресенье и комендант в звании унтер-офицера, фамилию не помню, не работал. Тогда Рихель поехал к нему домой. Но там денщик: "А что вы, собственно, приехали? Он вас не примет. Он отдыхает. Приезжайте завтра в контору". Рихель вернулся в штаб и говорит мне: "Придется завтра поехать". - "Как не приняли?! Вы же капитан, а он унтер-офицер!". А Рихель в ответ: "Я, конечно, капитан, но чиновник. А он унтер-офицер, но из гестапо - это совсем другое ведомство". На следующий день капитан, взяв для представительства еще одного офицера штаба, поехал в гетто. Там он узнал, что все пятнадцать детских врачей, среди них и мама, а также их семьи, в том числе отец и сестра, переведены из бункера в тюрьму.

Рихель пытался объяснить коменданту, что арестовали человека, который ему необходим, что кроме него нет никого, кто мог бы разобраться в книгах и рукописях. Но унтер-офицер прервал объяснения: «А мне плевать на книги ваши и на евреев ваших. У меня есть приказ гауляйтера Кубе уничтожить всю еврейскую интеллигенцию. И я это сделаю. Но... Если вы привезете приказ гауляйтера о немедленном освобождении этого человека, я его освобожу - мне это абсолютно безразлично».

Из воспоминаний Жанны Чарной-Ран

«До моего приезда на этой и других работах в штабе Розенберга использовали евреев, но вскоре они были ликвидированы. Остался, как доверительно сообщил мне Гайнен, комендант дома, где размещался штаб, "всего один жиденок, которому осталось дышать еще пару дней". Я подумала: "Я не я буду, если его не спасу". И вот я опять заказала ванну. Когда мы остались одни, я спросила: "У тебя есть знакомые в городе?". Он ответил положительно. Тогда я протянула ему 500 рублей или марок, уже не помню, все, что у меня было на тот момент: "Немедленно уходи. Твоих родителей уже нет. Иди, куда глаза глядят". Я его больше не видела. Гестаповец Хайнен, узнав, что "жиденок" Миша сбежал, просто взбесился.

По прошествии многих лет я посетила Минск в составе еврейской делегации Литвы. Там мы встречались с евреями, спасшимися во время войны. Я поинтересовалась: "В штабе Розенберга работал еврейский паренек Миша. Он был моложе меня лет на пять. Вам не знаком этот человек?". Мне сказали, что помнят его, но за несколько лет до моего приезда он умер. Не выдержало сердце».

Из воспоминаний Бориса Млынского

«Немцы уничтожали евреев методично. И не просто скопом, а сортируя по профессиям. В Минском гетто издали приказ по врачам. Я уже говорил, что среди них оказалась доктор Лев, моя мама, а с ней мой отец и сестра. Были приказы и по евреям-строителям, по евреям-инженерам.... Помню знаменитого профессора, терапевта Ситермана. Немецкие кинематографисты даже приезжали его запечатлеть: профессора заставили подметать улицу маленькой кисточкой, а для пущей "кинематографичности" погоняли врача плеткой...

Унтер-офицер, начальник гетто, к которому обратился капитан Рихель с просьбой об освобождении моей семьи, рекомендовал тому обратиться к гауляйтеру Кубе. Рихель вернулся и сказал мне: "Я не могу попасть к гауляйтеру. На прием к нему нужно записываться за месяц вперед. Но если и попаду, то за просьбу об освобождении еврейской семьи он отправит меня на фронт".

Однако разговор Рихеля с унтер-офицером подействовал на последнего. Тот явился в тюрьму и сообщил маме: "За вас ходатайствует немецкий офицер. Я могу что-то для вас сделать. Например, освободить вашу семью, но тогда вместо вас я расстреляю еврейский детский дом. Если вы согласны, напишите заявление, и я вас выпущу". На это доктор Лев ответила: "Я всю жизнь лечила детей и не смогу жить, если буду знать, что дети расстреляны из-за того, что я спасла себя и свою семью".

Вскоре моих родителей расстреляли. Да и детский дом тоже. Правда, чуть позже».

Из воспоминаний Жанны Чарной-Ран

«Однажды я получила письмо от "отца". Руткаускас писал, что "была эпидемия, и все погибли". Мне было понятно, что это за эпидемия: в гетто всех расстреляли. Я трижды перечитала эту строчку, написанную по-литовски.

Вместе с немцами штаба я села за стол. Было обеденное время. Не знаю, что я ела и как. Когда кончился этот обед, я пошла в уборную, разорвала письмо и спустила воду.

Я все думала: "Что делать? Что делать?". Хотелось выброситься из окна, умереть. Потом решила, что стоит поговорить с Леной Мазаник. Она сортировала книги в подвале. Я ее давно заприметила. По сравнению с другими, она никогда передо мной, немкой, не заискивала. И вот я спускаюсь в подвал и спрашиваю Лену, когда она заканчивает работу. Она отвечает, что в такое-то время. Хорошо, говорю, постараюсь с вами встретиться на улице.

В Минске, близ улицы Козакова, есть старое русское кладбище. Нам с Леной, чтобы сократить путь, надо было идти через этот погост. И по дороге домой я решилась: "Елена, слушайте меня внимательно и не падайте в обморок. Я никакая не Маргарита Рутковски, и я не немка. Я только что получила письмо из Вильнюса. Я из Виленского гетто, меня зовут Жанна Ран. У меня погибли мама, папа и брат. Помогите мне уйти в партизанский отряд. Я знаю, что могу погибнуть и даже хочу там погибнуть, но буду знать, за что я погибла".

Лена минуту целую не могла отдышаться. Потом взяла себя в руки и говорит: "Фройляйн Рутковски, что вы мне за гадости говорите, я могу вас сразу выдать гестапо". Я ответила ей: "Делайте так, как вам велит ваша совесть". И ушла.

Скажу вам, что ни лагерь, где я находилась после войны, ни Лубянка, где целый год меня пытали, - ничто не сравнится с годом жизни в штабе Розенберга. Кто-то бежит по лестнице - ты думаешь, что за тобой. Подъезжает машина к дому - ждешь, что тебя арестуют. Не так улыбнулась, не так и не то подала на праздник, допустим, на Рождество, и думаешь, что тебя раскусили. Я все-таки еврейский ребенок, а не католический.

После разговора с Леной я все время ждала, что меня арестуют. Проходит неделя, вторая - молчание. Я к ней не подхожу, словно никакого разговора между нами и не было».

Из воспоминаний Бориса Млынского

«Я не знал, куда мне деться. Это хорошо понимал и капитан Рихель. Он сказал: "Ты убежал из гетто. Полиция тебя ищет. Если вернешься - найдут и расстреляют. Я тебя никуда не отпущу - будешь работать у меня в штабе". У него работал еще один парнишка, Миша, который пилил дрова для печки, топил ванную, помогал на кухне. Рихель сказал: "Будете вместе". Я поселился в подвале, работал с апреля до конца сентября 1943 года. Однажды Миша, мой напарник, ушел из гетто и попал в облаву. Но смог переправить мне записку: так-то и так-то. Я опять бросился к доктору Рихелю: "Миша в концлагере. Может, вам удастся его вытащить?". Но Рихель сказал в ответ: "Я не в состоянии это сделать. Я не могу туда пойти и сказать, чтобы отпустили моего чернорабочего. Меня просто вызовут в гестапо. Единственное, что я могу сделать, - вот две буханки хлеба, перешли ему". Я взял хлеб, отдал одной девушке, которая передала его Мише в лагерь. А потом расстреляли этого Мишу. Что касается меня, то Рихель спас мне жизнь, оставив меня в штабе».

Из воспоминаний Жанны Чарной-Ран

«Штаб обслуживали пятеро водителей, из них трое немцев, живущих в нашем здании, и двое местных. Комендант выделил мне одного из русских, чтобы ездить отоваривать хлебные карточки для всех нас, немцев, а также на базар. Фамилия водителя была Ильчук. Это был высокий, стройный мужчина с серебром на висках, лет на десять-пятнадцать старше меня. На правой руке у него отсутствовал указательный палец. Мы с ним часто по-дружески разговаривали.

Как-то после очередной поездки за продуктами он по пути остановился и заскочил в расположенный неподалеку деревянный дом. Ему навстречу выскочил мальчик и загляделся на машину. Я его окликнула. Пока Ильчук отсутствовал, я угостила малыша чем-то вкусным. Дом показался мне убогим.

Иногда мне удавалось прослушивать сводки не только из Берлина, но и из Москвы. Во время очередного рейса за продуктами я сама, ликуя по поводу освобождения очередного русского города, поделилась с Ильчуком этой новостью. Он не выказал подозрений. Я стала часто сообщать ему сводки Совинформбюро. Остановки после отоваривания у того невзрачного дома участились. Как-то я, взяв батон вареной колбасы, немного консервов, хлеба, маргарина, последовала за ним в дом. Постучалась, вошла, положила все это на стол. Ильчук только промолвил: "Что вы делаете, фройляйн Рутковски?". Я ему ответила: «Если вам не понадобится - отдайте нуждающимся».

Из воспоминаний Бориса Млынского

«Это было в сентябре или в конце августа. Приехала молодая красивая немка-переводчица. Я помог ей чемодан поднять на второй или на третий этаж, не помню. Мне сказали натопить ванную. Я напилил дров и разжег буржуйку, чтобы нагреть воду. А потом, буквально через неделю-две, эта переводчица зашла ко мне. Наш разговор, как мне кажется, проходил в подвале. Она поинтересовалась: "У вас есть знакомые в городе?". Я говорю: "Есть. А что?". Она: "Немедленно уходите, потому что будут расстреливать жителей гетто и вас. Завтра комендант заберет вас в гестапо и расстреляет". И предложила дать мне денег. У меня кое-что было. Немного, 50-70 оккупационных марок. Я не помню, взял ли ее деньги или нет. Кажется, не взял. Я поинтересовался у переводчицы: "Вас прислал доктор Рихель?". Только он, капитан Рихель, хорошо относился ко мне в то время. Но услышал в ответ: "Я не знаю никакого доктора Рихеля! Меня к вам никто не посылал, я у вас не была и вам ничего не говорила. Но советую немедленно уйти. Если сможете, пробирайтесь к партизанам". И ушла. Разумеется, я не стал ждать, пока придут за мной из гестапо. Поверил ли я утверждениям переводчицы? А что тут верить! Это носилось в воздухе: гетто уничтожат. Вначале там было 130 тысяч евреев. А к сентябрю осталось десять тысяч, может, и меньше.

Но куда мне бежать? К родственникам, к друзьям? Они убиты. На свою бывшую квартиру? Там живет полицейский. И я отправился на склад, где мы с отцом и бригадой евреев рассортировывали книги. Конечно, я предполагал, что мне придется исчезнуть из гетто и где-то прятаться. И на крайний случай я выбрал склад – вернее, чердак. А потому заранее положил под крыльцо склада доску длиной четыре-пять метров. Дверь склада закрывалась на внутренний и висячий замок. Но если приставить доску к стене, то по ней можно было взобраться на второй этаж. А затем уж втащить доску за собой. Таким образом, и замок не взломан, и человек в доме.

Спрятался я на чердаке, с собой прихватил бутылку воды, буханку хлеба. Четыре дня прожил - никто не приходит. Но вскоре еда закончилась и воды не стало. Пить, скажу вам, хотелось ужасно. Напротив, метрах в двадцати от склада, находилась школа. Немцы в ней устроили зоологический музей - чучела тигров, всякие палеонтологическиие экспонаты... Там работал Визович, студент моего отца, заместителя заведующего одной из кафедр педагогического института в Минске.

С Визовичем во время оккупации у нас были некоторые "тайные" контакты. Он передавал нам сводки советского информбюро, мы переписывали их и приносили в гетто. Вечерами, а лучше - ночами вбрасывали (наклеивать на стены опасно, ибо если немцы обнаружат, то расстреляют жителей этого дома) в распахнутые форточки наши листовки. Проснувшись поутру, жители не понимали, откуда в их доме сообщения с фронтов. Только я и мой отец знали об этом. Какие еще "дела" были у Визовича с отцом, я не знал. Однажды поинтересовался, но услышал: "Ты - мальчишка. И если, не дай бог, попадешь в гестапо, там из тебя вытянут все что угодно. А потому чем меньше ты знаешь, тем лучше". Когда еда и вода закончились, я решил обратиться к папиному студенту. Вырвал из книги страницу и карандашом написал, что сижу на складе. А потом засунул письмо в бутылку и, когда Визович шел на работу, бросил ему под ноги. Мне казалось, что раздался грохот - бутылка разбилась. Но Визович и вида не подал. Он просто остановился, вытащил спички, чтобы закурить, но уронил их и, подняв вместе с запиской, ушел к себе. Через полчаса (у него был ключ от здания) папин студент пришел на склад. Я рассказал, что нашу семью расстреляли, что сижу здесь несколько дней и ужасно хочется пить.

Надо сказать, в те дни никто на склад уже не приходил. Папину бригаду, по всей видимости, как и остальных евреев, расстреляли. Однажды явился капитан Рихель. Я его по голосу узнал. Но он был не один, и я не спустился с чердака. Изредка забирались в дом беспризорные мальчишки, брали книги, но они чердаком не интересовались. Да и мне подобное знакомство было не к чему. О моем существовании знали Визович и еще три человека: сторож Юзеф и два сотрудника зоологического музея. Они знали, что я прячусь на складе, и приносили мне по очереди еду: кто - холодной вареной картошки, кто хлеба, кто каши в котелке. Короче, я жил там почти месяц, до 20 октября».

Из воспоминаний Жанны Чарной-Ран

«Дело шло к Рождеству. Немцы после ужина (вечерами они боялись выходить на улицу) расселись в комнате: кто на гармошке играет, кто подпевает. Один из них сказал: "Скоро Рождество, почему бы нам вместе не отметить праздник?". А я подумала: "Господи, еще этого мне не хватало! Я ведь сразу влипну". Но вслух отвечаю: "Почему бы и нет?".

Кто-то сказал, что в Вильнюсе все продукты наполовину дешевле. Другой предложил: "А что, если мы пошлем Гретхен (то есть меня) в Вильнюс?". Мол, она увидит своего отца, а нам привезет продукты. Я опять отвечаю: "С удовольствием". И началось – надо купить то-то и то-то. Высказался и шеф: "Зима ныне холодная. Для меня купите гуся. Я пошлю его домой, в Германию". Я смеюсь: "Давайте подсчитаем килограммы. Ну сколько я могу поднять? Нужен кто-нибудь в помощь". Мне говорят: "Выбери кого хочешь из этих белорусов". "Я бы хотела Лену. Она такая здоровая!".

На следующее утро я спускаюсь вниз к белорусам. Говорю: "Лена, сегодня вечером будьте на вокзале, оденьтесь потеплее, мы уезжаем на несколько дней в командировку в Вильнюс". И ни слова больше. На перроне вокзала мы встретились. Лена была закутана в серый пушистый платок, а я красовалась в новехонькой коричневой форме со свастикой на пилотке.

В то время вагоны не отапливались и не освещались (из-за возможного налета). Мы были в вагоне не одни и почти не разговаривали.

Доехали благополучно. Покинули вокзал ранним утром. Лена впервые в Вильнюсе. Мы пошли через Соду сразу на Руднинку... Ворот не было, все заборы с колючей проволокой сняты. Двери, окна скрипят. Все открыто. Нигде ни живой души, ни собаки, ни кошки. Многие окна выбиты. В бывшем гетто стоял специфический сладковатый запах. По-видимому, не все "малины" разоблачили. Люди же не решились выйти из этих "малин" и выбрали голодную смерть на месте... Разлагались трупы... Их никто не хоронил. Все это было гораздо хуже, чем на кладбище...

Я водила Лену по гетто и рассказывала ей обо всем... Мы вышли через Стиклю, то есть через второе гетто, на проспект Гядимино. Об этой главной улице столицы тоже было что рассказать Лене. А потом я повела ее к Руткаускасу.

Было уже около семи утра. В ответ на мой звонок раздался голос Руткаускаса: "Kas cia?" - "Кто там?". Я робко ответила: "As, Zana" - "Я, Жанна". Он меня не ждал. После той страшной вести я ему больше не писала. Приоткрыв дверь, он чуть не захлопнул ее снова. Моя форма и чужая женщина, закутанная в платок, насторожили Юозаса. Я спокойно сказала, что она своя, и тогда он впустил нас. К нам в переднюю вышла беженка-варшавянка. Мы расцеловались как сестры. Прибежала и ее дочка и тоже обняла меня. Нас провели в столовую, где были какие-то незнакомые мне еврейки с выкрашеннными в светлый цвет волосами. Они готовились к отъезду в Германию на работу - как литовки.

Варшавянка Отилия рассказала мне о ликвидации гетто. При всех разговорах присутствовала Елена Мазаник. Более того, для пущей убедительности я сбегала в погреб - там под картошкой был спрятан мой советский паспорт. Я вытащила его и сунула ей под нос: "Вот моя рожа. Вот мое настоящее имя: "Жанна Ран" - и год рождения".

В своей квартире Руткаускас собрал и тех людей из нашей квартиры в гетто, кто спасся, воспользовавшись лазом, выдолбленным моим братом Шуриком. Они рассказали: как только стало известно, что немцы у ворот, а это на сей раз означало окончательную ликвидацию гетто, все немедленно поднялись на чердак. Все, кроме моих родителей и Шурика. Последний заложил лаз кирпичом, посыпал табаком, чтобы собаки-ищейки потеряли след. Они провели на чердаке дома №2 трое суток, боясь слежки фашистов. Когда поток людей выходил из кино, они присоединились к толпе и разбрелись каждый к своему спасителю. А мои папа, мама и Шурик ушли, как обычно во время акций, в еврейскую больницу по улице Лигонинес. Вот и всё.

После нашего возвращения Лена стала давать мне кое-какие задания, которые я, в основном, выполняла полностью».

Из воспоминаний Бориса Млынского

«Визович в каком-то селе добыл для меня метрику. И я стал Иваном Ивановичем - белорусским мальчишкой. По метрике мне еще не было и 14 лет. И это хорошо, ибо по немецким законам до 14 лет ты имел право не работать. А после надо было обладать паспортом, пропуском и так далее. Как только я получил бумаги в руки, то решил уйти из Минска. К партизанам. Дополнительные разъяснения получил у Визовича. Но встал вопрос: какими дорогами уходить? Если по шоссе - там немецкие патрули на каждом шагу, а если проселками - то на развилках засады. На шоссе - немцы. Для этих и метрика сойдет: "Белорусс - гут!". Но в засадах можно нарваться на полицейских. Они из местных - не обманешь. Сразу распознают, что я еврей.

И я выбрал шоссе Минск-Москва. На нем движение, как по Невскому: подводы, лошади, машины, броневики... Я вроде копать картошку направляюсь - на мне телогрейка, в руках лопата, через плечо сумка с сухарями. И вот километра через три вижу - стоят двухметровые немцы с бляхами: "Аусвайс!".

Прикидываюсь, что не понимаю. Но как только он сказал: "Папир, бумага давай!", достал метрику, отдал, а самого колотит. Оружия у меня не было - только большой сапожный нож. Я его в рукав и прикрепил резинками к руке (обычно - "Руки вверх!" - и обыскивают с ног до головы, но руки не досматривают). Вот я и спрятал нож в рукаве: если обнаружат, что я еврей, выхвачу его и - в глаз немцу. Вот такие детские мысли.

Отдал я метрику немцу, а сам сухарь грызу - мол, наплевать. А в это время подоспели крестьяне, в город едут. Немец останавливает подводу и начинает копаться в соломе. Находит яйца - и одной рукой отдает мне бумагу, а второй прячет добычу под плащ. Я рад - и вперед. Но тут меня четыре подводы обгоняют: "Сидай!". Сел в последнюю. Полупьяненький мужичок интересуется, откуда и куда? А я в ответ: еду картошку копать - у меня тетка в деревне. Но белоруса не проведешь - акцент мой никуда не делся. А тут опять жандармский пост. Возница и говорит: "Нет, хлопец, ты злазь с возу. Не хочу, малый, иметь неприятности". Я и слез. Иду за подводами. Проверили только первую - решили, что все из одной деревни. И я в том числе. Прошли пост, мужичок говорит: "Сидай - больше проверок нет!". И начал со мной балакать: "Вот приедем в деревню, пойди к старосте. Он тебя устроит..." Но тут женщина, что на возе рядом сидела, вмешалась: "Хлопец, знаешь, не слушай ты этого дурка. Староста ведь полицейский. Иди-ка ты своей дорогой". А на мужа своего заорала: "Креста на тебе нет! Мальчишку куды посылаешь?!".

Соскочил я с телеги и продолжил свой путь. Надо сказать, что когда передвигаешься днем, вокруг подводы, люди, машины - можно проскочить посты и без проверки. А ночью ты на дороге один. Проверки не избежать. Свернул я на проселочную дорогу - переночую неподалеку, а утром двинусь дальше. Пошел направо, к кустам. Но, не доходя нескольких метров (словно кто шепнул: не ходи туда!), повернул в лес. А в кустах - засада. Они меня отлично видели. Думали, подойду, тут меня, тепленького, и возьмут. Но как я повернул в лес - принялись палить. И за мной. Я - дёру. Они побегали, постреляли и вернулись.

А я настолько выдохся, что упал прямо в болото. Там и заснул. А утром опять на поиски. Как объяснил Визович, директор зоомузея, через тридцать километров - тропинка, которая ведет в деревню, где я должен найти связного. И я эту тропинку нашел. Но вместо деревни одни головешки. Куда идти дальше?!».

Из воспоминаний Жанны Чарной-Ран

«В один прекрасный день госпожа фон Холбек, до войны работавшая в немецком посольстве в Москве, говорит мне: "Гретхен, мы едем в Вильнюс на два дня. Хочешь передать что-нибудь отцу?" Ну как я могла сказать «нет»?! Я написала письмо по-литовски, дала адрес. Думаю: "Всё, конец. Они придут, а там полно евреев, которых он прячет в своем доме".

Два дня, пока они были в Литве, я места себе не находила. Наконец приехали. Делясь впечатлениями, они поднимались по лестнице вверх, на третий этаж, прямо к шефу. Я мельком выглянула на лестничную клетку, когда они поднимались, но они продолжали оживленно разговаривать, будто не замечая меня. Почуяла моя душа недоброе, но поздно, деваться некуда. Меня позвали к шефу, Лангкопфу. В кабинете шефа, перебивая друг друга, мне рассказывают, как звонили и стучали к Руткаускасам и как сосед им объяснил, что Юозаса Руткаускаса, его "жену" Онуте и девочку забрали в гестапо. "Это недоразумение. Папа плохо знает немецкий. Дайте мне возможность поехать и помочь папе". Шеф отвечает: "Мы еще поговорим. Я сейчас занят". Вскоре я вновь пришла к нему в кабинет: "Господин Лангкопф, я у вас работаю почти год, я не имела ни одного замечания. Я вас прошу - позвоните в гестапо, я беспокоюсь, это недоразумение".

Лангкопф внял моим слезам и позвонил в вильнюсское гестапо. Он произнес обо мне самые лучшие слова. Что ему ответили о моем "отце" – не слышала. После телефонной беседы шеф сказал, что как только представится возможность, он отпустит меня на сутки-двое в Вильнюс. После этого я немедленно спустилась в подвал и сообщила Лене о случившемся. А через несколько дней попросила: "Лена, я должна уйти в партизанский отряд. Я тут пользы не принесу. В партизанском отряде я, может быть, еще что-то сделаю".

Лена посоветовала мне обратиться к нашему шоферу Ильчуку. Но он ответил что-то невразумительное. Тогда Лена дала мне адрес своей подруги: "Она тебе поможет".

Это было на Троицу. Меня командировали в Лиду за продуктами. Я одела удобную обувь, юбку, блузку, шерстяную кофту и сверху плащ. При мне были немецкие документы и командировочные. Под подкладку сумки я спрятала фотокарточки моих родителей и брата - последние сняты для поддельных паспортов. Как вы понимаете, я готовилась уйти к партизанам.

Я поехала в Лиду по указанному адресу. Подруга Лены Мазаник приняла меня хорошо, но сообщила, что оставить у себя не может. В тот момент в Лиде действовали отряды, боровшиеся за независимую Белоруссию, за независимость Литвы, за советскую власть, за независимость Польши и, конечно, местные власти - нацисты. От любых у меня могли быть неприятности. "Я вам советую уехать", - сказала она напоследок. А я про себя подумала: "Ну куда мне ехать?".

Эпилог


Встреча через 60 лет. Борис Млынский, Жанна Ран-Чарная (сидят), стоят: Фаина Малкина, Макс Чарный (муж Жанны)
В конце концов Борис Млынский попал к партизанам. В отряд "Буря" бригады дяди Коли. После боев, прорыва окружения, ранения и лечения в госпитале он вернулся к мирной жизни. Но жить в Минске, где погибли его родные, не смог.

Что касается Жанны Ран, то и она, пройдя сожженные села, попала к партизанам. Вернее, в диверсионный отряд НКВД. А потом - после выполнения чекистами задания - ушла с отрядом в Москву. Там диверсанты ее и передали Лубянке. Год допросов - пять лет лагерей.

О своих злоключениях Жанна Ран и Борис Млынский написали воспоминания, рассказав и о том, как их свела судьба в штабе Розенберга. Жанна Ран помнит еврейского мальчика (она называет его Мишей - именем второго подростка со склада - и это единственная неточность в ее рассказе), которому спасла жизнь. А Борис Млынский запомнил ее как "латышку (или литовку) - переводчицу" (и это тоже единственная неточность в его воспоминаниях), которая посоветовала ему бежать из штаба, ибо всех евреев уже расстреляли, а теперь настала его очередь. К слову, и я допустил неточность в предыдущей части, написав, что Хайнен, комендант штаба Розенберга, носил желтую форму, как было положено - так я считал - сотрудникам министерства по делам восточных территорий. Жанна Чарная-Ран меня поправила: Хайнен был гестаповцем и носил форму зеленого, как и в СС, цвета.

Жанна и Борис встретились в Израиле (чего только не бывает в этой стране!) через 60 лет. Во время встречи Борис Млынский попросил Жанну Чарную-Ран, бывшую "переводчицу", переложить его письмо на немецкий, которое он направит в посольство Германии в Израиле. В этом послании Млынский сообщает историю своей жизни и просит господ дипломатов отыскать капитана Рихеля, если тот жив, которого, как и Жанну, считает своим спасителем.

Фото: Борис Криштул, «Вести»
Количество обращений к статье - 2981
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (2)
smartyua | 27.04.2011 16:40
понравилась статья...
Гость Иосиф | 21.04.2011 03:46
Малкина много лет прожила в Вильнюсе...

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com