Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

На еврейской улице
Друзья
(Печальный рассказ)
Ион Деген, Гиватаим

Филолог

Никого не знал в этой компании, кроме студента, пригласившего меня на именины. Моложе меня на два года, он, естественно, не воевал. Юноши активно выставляли на обозрение свой интеллект, старались переплюнуть друг друга в остроумии. Пить они не умели, но кураж следовал за каждой рюмкой. Посмотрели бы вы на величину этих рюмок! Не куражился и не старался блистать один из пятикурсников. Ему не надо было раздуваться, чтобы превзойти товарищей. Он их превосходил.

Застолье закончилось далеко за полночь. Добираться домой предстояло пешком. Понравившийся мне парень оказался попутчиком.

Трудно объяснить, но, за несколько кварталов до начала подъёма на Печерск, я проникся доверием к этому парню. После разноса, которому я подвергся в Москве, в Доме литераторов, после того, как меня обвинили в воспевании трусости, мародёрства, преступлений, которые не совершала Красная армия, чуть ли ни в антисоветчине, в киплинговщине (что оно такое, не знал ни сном, ни духом), я опасался читать кому-либо свои фронтовые стихи. И сейчас, естественно, не решился. Однако незадолго до этого дня написал стихотворение «Премьера». Пока мы поднимались в гору по крутой Собачей тропе, прочёл его. Стихотворение Филологу понравилось. Возможно, потому, что дыхание моё было обусловлено подъёмом, и строки прозвучали как-то значительнее.

С этого вечера началась наша дружба. Вскоре он стал шестым, кто услышал мои фронтовые стихи после разноса. А ещё я дал ему прочитать рукопись повести о войне. Она ещё будет упомянута.
К фронтовикам парень относился с нескрываемым пиететом. На год моложе меня. В 1944 году его призвали в армию. Несколько месяцев, до окончания войны, он проучился в военно-медицинском училище. Не исключено, что именно моя биография в какой-то мере оказала влияние на его положительную оценку моей поэзии.

Я гордился дружбой с Филологом. В нём удивительно гармонично сочетались благородство, воспитанность, знание, скромность и постоянное стремление быть полезным, услужить. Услужить не только друзьям или знакомым. Даже просто так, случайным людям. Его странное, как мне казалось, отношение к женскому полу я тоже относил к его достоинствам. Ростом сто восемьдесят сантиметров, почти незаметная сутулость, благородные черты лица, более чем симпатичный – он нравился девушкам. Но ни одной из них не отвечал взаимностью. То, что, не питая любви, он не позволял себе никаких отношений вне брака, разумеется, я одобрял. А ведь шёл ему в ту пору двадцать пятый год. Правда, его отношение к однокурснице, девушке просто необычной, красота и фигура которой сочетались с добротой, чувством юмора, скромностью и – главное – открытым проявлением любви к Филологу, не могло меня не удивить.

Прошло два года, и, отчаявшись завоевать Филолога, она вышла замуж за одного из своих многочисленных поклонников. И надо же! Филолог безумно влюбился в свою бывшую однокурсницу и предложил ей немедленно развестись и выйти за него замуж. – Дорогой мой, – ответила она. - Я так тебя любила. Так ждала. Где же ты был? Ты ведь благородный человек и понимаешь, что я не могу поступить подло по отношению к мужу.

– Несколько лет он делал вокруг неё безуспешные пасы, в надежде на то, что возродится её прежняя любовь, и они поженятся. А пока, узнав, что она собирает копейки, дарил эти монетки при каждом случае. Из-за чего и я однажды оказался в забавной ситуации.

Раз в месяц, получая на почтамте военную пенсию, я просил кассира выдать мне пять рублей копейками. В тот день перешёл Крещатик не по подземному переходу, а в неположенном месте. Меня задержал милиционер и оштрафовал на три рубля. Я вытащил кисет с копейками и начал неторопливо отсчитывать. Нас окружила толпа зевак. Досчитал до пятидесяти и усомнился: сорок девять, или пятьдесят один. Начнём сначала.

Увеличивающаяся толпа получала удовольствие. При втором или третьем сомнение и начале нового счёта Крещатик уже гоготал неудержимо. Милиционер не выдержал и ушёл под хохот и аплодисменты собравшихся.

Копеечки эти получили продолжение первого июня 1961 года. Хрущёвская денежная реформа, изменив цены один к десяти, увеличила стоимость старой монеты – копеечки – в десять раз. Таким образом, стоимость копеечных сбережений пассии Филолога тоже сразу возросла в десять раз, что по тем временам и по нашим капиталам представлялось значительной суммой.

Ещё одна матримониальная попытка моёго друга удивила меня, пожалуй, даже больше. В пору его армейской службы у него была просто знакомая, как он уверил меня. Ни разу, ни потом не поцеловал её. Как можно! Знакомая приехала из Москвы в Киев в командировку. И Филолог вдруг предложил ей выйти за него замуж.
– Но ведь ты её не любишь, – сказал я ему.
– Ну и что? Она так одинока, неустроенна. К тому же она старше меня.
– И это повод для женитьбы? Да я тебе сейчас сотню подобных невест представлю. Может быть, ты всех их устроишь в свой гарем?

Тщетными были мои уговоры. Слава Богу, она убедила его в бессмысленности их брака. А вскоре он женился. Но и это произошло не без приключений.

Среди его учениц выделялась весьма симпатичная способная студентка. Филолог решил, что она может стать достойной женой его друга, химика-органика. Он был и моим другом. Правда, не таким близким, чтобы стать героем этого рассказа. А мог бы. Мне и сейчас очень хочется увидеть его. Но нормальному общению с нами ему мешал чуть ли не круглосуточный синтез новых соединений. С Филологом его дружба началась задолго до нашей. И вдруг прервалась. Внезапно. Да так, что они прекратили разговаривать. О причине конфликта мне не рассказал ни один, ни второй. А расспрашивать посчитал себя не вправе. Догадывался, что яблоком раздора явилась именно эта девушка. Ещё бы! Воспитывать невесту для химика - и вдруг самому влюбиться! Ещё один Пигмалион. Дальнейшая история стала мне известна со слов Филолога.

Он примчался ко мне на работу в два часа пополудни в таком состоянии, что я встревожился, заподозрив самое страшное.

Оказывается, часа два-три назад к нему на занятие пришла эта девушка. Он уже не помнит, как начался и как длился разговор об отношении полов. Помнит только, что она спросила: «Следовательно, я вам нравлюсь?». «То есть, как это нравитесь? Я вас безумно люблю!». «Так в чём же дело?». Отлично понимая, с кем имеет дело, она разделась и легла на диван в чём мать родила и сказала: «Идите ко мне».

– Поспешно стал срывать с себя одежду. Разделся, кажется, как и она, догола. Сердце у меня выскакивало не из грудной клетки, а из квартиры. Я лёг рядом с ней. Обнял её. И… о, Господи! Я оскандалился форменным образом!

Я стал успокаивать его, объяснять, что если тридцатилетний девственник впервые прикасается к женщине, к тому же, к неопытной девушке, не сумевшей руководить его действиями, то вероятность такого исхода почти неизбежна. Он хотел верить и не верил. В ординаторскую время от времени заходили мои коллеги. Не сомневаюсь в том, что все они, видя безумное лицо моего друга, безошибочно оценили обстановку. Они, как и я, посчитали происшедшее совершено естественным, не могущим повлиять на будущее. Мой друг постепенно стал успокаиваться.

– Ты разрешишь мне рассказать эту историю в весёлой компании, когда убедишься в том, что никто из нас не солгал? – спросил я его.
– О чём ты говоришь? Конечно, разрешаю!

Мы не солгали. Всё окончилось благополучно. Девушка стала его женой. Прошло пятьдесят два года после того разговора, и, наконец, я впервые воспользовался предоставленным мне правом.

Механик

Примерно в ту же пору я познакомился с ещё одним человеком, ставшим моим другом. Шурин милой однокурсницы Филолога приходил к нему сыграть партию-другую в шахматы. Худощавый мужчина года на два старше меня, с библейским лицом и печальными большими чёрными глазами, он окончил школу за неделю до начала войны. На фронте был командиром противотанковой батареи. За все годы нашей дружбы я не слышал от него ни единого слова о войне. Бывшим в боях не надо объяснять, что такое батарея сорокапятимиллиметровых пушек. А не воевавшие всё равно не поймут.

Вернувшись с войны, он женился на славной студентке-медичке, старшей сестре однокурсницы Филолога. Нелёгкий быт. А тут ещё тестя, очень видного деятеля еврейской культуры, посадили в тюрьму. Задолго до того, как мы услышали о компании борьбы с космополитизмом, о смерти Михоэлса, которая, как нам позже стало известно, была подлым убийством, словом, до всех «прелестей», навалившихся на евреев.

Продолжить ученье не было возможным. Следовало содержать семью. Он стал чинить пишущие машинки. Я видел, как он работает. Движения неторопливые, изящные, как у пианиста, медленно снимающего кисти с клавиатуры после едва слышимого пианиссимо. Вскоре он прослыл выдающимся механиком.

Забегая далеко вперёд, расскажу одну из подобных многочисленных историй. Полиграфический институт купил американскую и венгерскую печатные машины, но решили сэкономить и не приглашать наладчиков. Мы, мол, сами с усами. Советские инженеры не хуже каких-то американских и венгерских. Запустим! Прошло полгода. Десятки инженеров по многу часов колдовали вокруг проклятых машин, а они никак не хотели запускаться. Администрации института посоветовали пригласить Механика. Но ведь Механик не инженер! Снизошли. Всё-таки пригласили человека без диплома.
– Вы сможете запустить эти машины? – спросило руководство института.
– Я ещё не видел этих машин. Но они сделаны человеком? Значит, человек должен суметь в них разобраться.

И Человек за несколько часов запустил обе машины. Администрация института пообещала уплатить за работу. А пока вручила Механику красивую папку. По пути домой он зашёл ко мне, чтобы подарить её. Папка с большим блокнотом, ручкой и зажимом. В Советском Союзе в ту пору такой канцтовар был раритетом. Я, естественно, отказывался от подарка.
– Сколько тебе должны уплатить за работу?
– Думаю, рублей сто – сто пятьдесят.
– Так вот, не могу я принять подарка такой стоимости.
– Чудак. Что я буду с ней делать? На что она мне? Я что, инструменты мои в неё помещу? А тебе она в самый раз.

Механик всё-таки оставил папку у меня.
За работу ему уплатить забыли. А он, как и Филолог, был не тем человеком, который мог напомнить о долге.

Холодильник

Уже упомянул, что одним из замечательных качеств Филолога была его постоянная готовность помочь, оказать услугу. Вне зависимости от ее сложности.

Нашему сыну исполнилось полгода. Пришло лето. Наступили жаркие дни. Холодильника у нас не было. И в магазинах не было. По величайшей протекции мне пообещали продать холодильник на заводе-изготовителе, в Василькове. Такая покупка - задача совсем не простая. К тому же холодильник следует привезти в Киев и поднять на четвёртый этаж старого дома без лифта (сто шестнадцать ступенек). Ко всему, я не мог отлучиться с работы. Единственный оперирующий ортопед из четырёх ортопедов больницы. Не странно ли – не оперирующие ортопеды? Не оперирующие хирурги. Впрочем, в стране, в которой холодильник можно купить только по протекции, к тому же – на заводе, и не такое возможно. Мой друг Филолог поехал в Васильков, уплатил за холодильник, погрузил на грузовик (вся процедура, разумеется, осуществлялась не совсем легально), и вместе с шофёром поднял его по ста шестнадцати ступенькам. И всё это посчитал делом, не стоящим благодарности. Какие могут быть счёты в дружбе.

Юрист

Прошло ещё несколько лет. В то утро меня проконсультировал профессор-нейрохирург по поводу мучительных головных болей. На рентгенограмме осколок под черепом просматривался в том же месте, где и прежде. На сей раз операция не предлагалась. Но нейрохирург категорически запретил: ни грамма алкоголя и ни минуты пребывания на солнце!

После консультации я поехал на пляж, поплавал и прилёг. И уснул. Не загорел, а сгорел. Но какое это имело значение, если проснулся я без боли в голове, от которой больше месяца меня не избавляли анальгетики? Так что нарушение одного из запретов консультанта явно пошло мне на пользу.

Вечером с женой поехали к Филологам. За столом я оказался рядом с незнакомым мрачноватым мужчиной. Мы познакомились. Юрист. Блистал изысканной рафинированной русской речью. На столе - сорокаграммовые хрустальные стопки. Ни моя жена, ни Филолог ещё не знали о запрете профессора-нейрохирурга. Тем более не мог этого знать мой новый знакомый. Он взял бутылку водки и спросил: «Вы позволите?». Я утвердительно кивнул. Время от времени Юрист обращался ко мне всё с тем же вопросом и получал всё тот же кивок головы. И вдруг: – Мы с вами выпили по четыреста граммов водки. Это моя норма. Больше я не пью.
С того вечера знакомство быстро перетекло в дружбу.
Нарушение второго запрета не ухудшило моего состояния. Я не сомневаюсь в высокой квалификации консультанта, и, упаси Господь, не рекомендую следовать моему примеру. Просто оказалось, что у меня такая реакция. Кто мог её предвидеть?

Но несколько слов о норме Юриста – четыреста граммов сорокаградусного алкоголя и ни грамма больше. Других напитков он вообще не употреблял. Вино, пиво – напитки ниже его достоинства. Всё в этом человеке было нормировано и устойчиво. Всё ограничено строгими рамками, за пределы которых он не выходил. Вот о ком без всяких сомнений можно было сказать цельный, абсолютно честный человек. Даже упрямо выдвинутая вперёд нижняя челюсть обычно убеждала собеседника в том, что твёрдо и уверенно высказанная Юристом мысль не может быть опровергнута. И не имеет смысла с ним спорить.

Однажды, не помню уже, по какой причине, я оказался в областной больнице, недалеко от дома Юристов. Зашёл. Попал к обеду. Усадили меня за стол. Борщ совершенно неописуемый. К нему Юрист достал из холодильника тёмно-зелёную бутылку отвратительной московской водки. Другой не оказалось. К борщу не может быть выпивки лучше водки. Или к водке не может быть закуски лучше борща. Как бы там ни было, но в тарелках оставалось ещё не меньше половины закуски, а выпивки – ни капли. Жена Юриста спустилась в гастроном, и принесла такую же бутылку. Мы её оприходовали вместе с остатками борща. Итого, по пятьсот граммов на человека. А Юрист, как вы помните, заявил, что его норма четыреста граммов. Так что даже абсолютно идеальный человек иногда выходит за рамки.

У Юриста подкачало зрение. Именно поэтому его не призвали в армию. Но, в отличие от Филолога, проклинавшего судьбу, лишившую его героизма на фронте, Юрист не высказывал по этому поводу никаких сожалений. Он был прямым и честным до патологии, если можно так выразиться о прямоте и четности.

Однажды ко мне обратился наш общий знакомый адвокат, в ту пору защищавший подлого убийцу. В действии или в личности подзащитного, – не помню уже, о чём шла речь, – он нашёл какую-то медицинскую зацепку, которая, как он полагал, могла ему помочь. Разумеется, я популярно ответил на все его вопросы. Юриста возмутила моя, как он выразился, консультация. – Как ты мог помочь этому подонку защищать преступника, которому нет места на белом свете?
– Но ведь это его профессия.
– Порядочный адвокат обязан защищать только тех, кто достоин защиты.
– Странная позиция. Тебе известно, что осенью 1951 года я оперировал генерала ЭсЭс. Заметь, не генерала вермахта, а генерала ЭсЭс, самого что ни на есть немецкого преступника. Круглые сутки в больнице его караулили офицеры МГБ. Тебе известно моё отношении к немецким нацистам. Но для меня он был пациентом. Понимаешь, пациентом. И я отдавал ему всё своё врачебное умение и, стыдно признаться, соболезнование. Повесили его, когда он выздоровел. Не испытал никаких сожалений, когда узнал.
– Разные вещи. Адвокат имеет право по моральным мотивам отказаться от защиты преступника, которому нет снисхождения.

Вот когда я понял, почему образованнейший юрист с богатой красивой образной речью отказался от доходной и престижной работы адвоката, предпочитая ей, мягко выражаясь, весьма скромно оплачиваемую должность юрисконсульта в проектном институте, ограниченную арбитражем.

Профессионализм

Следует заметить, что отношение к работе – неотъемлемая часть существования моих друзей.
Филолог защитил кандидатскую диссертацию. Издавались его научные книги. Не без скрипа, но всё же. Весьма успешно продвигался он на преподавательском поприще. Аспиранты институтов Украинской Академии наук любили его. Не без оснований.
Механик стал одним из тридцати представителей японской фирмы «Олимпус» в Советском Союзе. Причём, единственным, не имевшим диплома инженера. Фирма во всём мире продавала эндоскопы, обслуживать и ремонтировать которые могли только очень толковые специалисты.
Иногда мне приходилось наблюдать, как работает Механик. При этом я испытывал такое же наслаждение, как перед произведением искусства. Я уже упоминал его руки. В каждом их движении была печать интеллекта. Часто у Механика возникали идеи, как можно что-нибудь улучшить или создать. Однажды я оказался свидетелем такого озарения. Если согнутую вдвое стальную проволоку пропустить через эндоскоп, на выходе образуется петля, которую можно набросить на основание опухоли внутри желудка, и, вытягивая проволоку, без операции отсечь опухоль.

Я возразил. Стальную петлю невозможно втянуть в эндоскоп. Она ведь пружинит.
– Пустяк, – сказал Механик. – В петле можно сделать шарнир.
– Шарнир? В проволоке, скажем диаметром полтора миллиметра?
– Великое дело! – И тут же в течение нескольких минут он продемонстрировал, как это можно сделать. Соединил осью два конца полуторамиллиметровой проволоки. Я выпал. Подумал, что он смог бы подковать блоху. Но кому нужна подкованная блоха?

Забегу далеко вперёд. В конце семидесятых годов прошлого столетия в Тель-Авиве на выставке медицинского оборудования в японском павильоне увидел эндоскоп с… петлёй. Сидевшим за столом японцам я сказал, что автор этой петли – мой друг Механик. На лицах японцев засияли радостные улыбки.
– О! Механик-сан, Механик-сан! Если вы не инженер, вы представить себе не можете, какая это светлая голова! У нас бы его озолотили.

Не знаю, сколько фирма «Олимпус» платила Советскому Союзу за содержание тридцати своих представителей, но генерирующая идеи светлая голова Механика оплачивалась этим самым Советским Союзом по ставке рядового советского инженера. Скудная оплата. Но и за это спасибо. У Механика не было диплома инженера.

Идеология

Четверо, мы были очень разными. Смерть Сталина Филолог и я восприняли как трагедию. Механик – с надеждой на то, что смерть убийцы послужит освобождению тестя из тюрьмы. Юрист воспринял известие с огромной радостью, но и с сожалением, что заодно не сдохло всё политбюро.

Вместе мы посмотрели кинофильм «Белорусский вокзал», основная идея которого – фронтовая дружба. На Механика и на меня фильм произвёл сильное впечатление. А песня Окуджавы в конце фильма чуть ли не довела нас до слёз. Расчувствовались ветераны. Филолога и Юриста наша реакция почти рассмешила. Как можно так реагировать на посредственный, как они считали, фильм с развесистой клюквой?

С Юристом мы постоянно спорили по поводу советских песен. Они доводили его до исступления.
– Когда я слышу этих Дунаевских, Блантеров, Покрассов и других, мне становится страшно. Я слышу, я буквально вижу, как своими песнями они глушили расстрельные выстрелы сталинских палачей.
– Но ведь музыка этих песен действительно хорошая, – возражал я.
В споре я напомнил, что свою Третью симфонию Бетховен сначала посвятил Наполеону. – Да. Но потом убрал посвящение.
– Какая разница? Мы слушаем сейчас эту симфонию с огромным удовольствием, и не смущает нас то, кому она была или не была посвящена.
Юрист не согласился со мной, но сказал, что готов ежедневно чуть ли ни без перерыва слушать вторую часть этой симфонии, траурный марш, на похоронах всего руководства Советского Союза.
– Как насчёт того, чтобы в такой ситуации чередовать вторую часть с траурным маршем из сонаты си-бемоль-минор Шопена? – спросил я.
– С дорогой душой!
– Но из списка исключить Брежнева.
Мои друзья знали, что в своё время член военного совета Четвёртого украинского фронта, генерал-майор Брежнев не по моей просьбе, а по собственной инициативе сделал для меня, начинающего студента, очень доброе дело. А потом снова сделал доброе дело - уже когда я попросил его об этом. Но предложение о помиловании Брежнева друзьями не принималось. Они считали, что речь не о порядочности и не о добром характере будущего генерального секретаря, а о сантименте к мальчишке-воину.
– Ни в коем случае! Никаких исключений! Ты типичный конформист, и личные интересы ставишь выше общественных. Никаких уступок!
Пришлось подчиниться подавляющему большинству. Предложение о сонате Шопена, естественно, приняли единогласно.
– В таком случае, – сказал Юрист, подняв рюмку с водкой, – Pereat! – Что это значит? – спросил Механик.
– На латыни это «Да погибнет!».
– Я бы перевёл, чтоб они сдохли! – сказал Филолог.
Все последующие субботы мы начинали этим тостом.

Субботние застолья, на которых присутствовали только четыре пары, мы называли закрытым партийным собранием. Бóльшую и лучшую часть составляли наши жёны. Разумеется, не по массе. Иногда собрание расширялось. Искромётный юмор заведующего корреспондентским пунктом «Советского спорта» на Украине превращал застолье в праздник. В жизни не встречал более остроумного человека. В редкие вечера, когда мог оторваться от синтеза новых органических соединений, появлялся Химик. Нередко стол украшали знаменитые личности. Режиссер документальных фильмов, умный и талантливый, снабжал нас недоступной информацией. Его друг и редактор, к тому же хороший писатель, красавец и выпивоха, появлялся, как только мы раскупоривали первую бутылку водки. Это была дежурная шутка. Здорово он сдал перед нашим выездом в Израиль. Уже здесь мы оплакивали его моральную и физическую смерть. Фактически – убийство.

Пожалуй, стоит нарушить выбранную тональности и назвать единственное в рассказе имя киевлянина – Гелий Снегирёв. Да, КГБ не пулей, но убил этого светлого человека. И если уже написано проклятое сочетание этих трёх букв, стоит вспомнить ещё одно событие.

Очень тяжёлое впечатление произвели на нас попытки славных органов сделать Филолога секретным сотрудником. Сотрудником! Со-трудником! То есть их товарищем по труду. Доносить на своих друзей и знакомых – труд. Действительно, труд отделаться от сотрудничества был нелёгким. Не стать сексотом.

Как обычно, мы вчетвером слегка выпивали, когда Филолог рассказал нам о попытке вербовки, хотя, как выяснилось, обязался сохранить её в тайне.
Юрист молча опорожнил свою рюмку. После минутной тишины он сдавлено произнёс:
– У меня к тебе просьба. Никогда в моём присутствии не рассказывай подобного.
– Это почему же?
– Понимаешь, я не уверен в том, что под пыткой не расскажу того, что знаю. Поэтому предпочитаю не знать.
Мы с Механиком промолчали. Не знаю, что в этот момент роилось в голове Механика. Но я, уже перенесший столько болей, вполне сравнимых с пытками, подумал: а сделал бы я что-нибудь недостойное, чтобы избавиться от этих болей? Нет, я не мог честно ответить на этот вопрос. Может быть, такое незнание помогает мне сейчас. Не смею осуждать людей, не выдержавших пыток.
Если единственным несогласием в беседах с Юристом у меня была тема довоенных песен советских композиторов, то с Филологом мы нередко не соглашались в оценке поэтов. Например, Галича он считал не поэтом, а публицистом, которого нужно, конечно, публиковать миллионными тиражами. Но к поэзии Галич не имеет ни малейшего отношения, говорил мой друг. Когда я указывал ему на замечательные поэтические образы в стихах Галича, Филолог только пренебрежительно отмалчивался. И я должен был молчать, потому что он филолог, профессионал, а я – всего-навсего врач. Но поэзия была не единственным предметом споров с Филологом.

«Закрытые партийные собрания»

Субботы… Это были нееврейские субботы. Что вообще мы знали о еврействе? Просто следующий день, воскресенье, выходной. Можно не смотреть на часы во время застолья. Собирались обычно у Филологов или у нас. В субботу в восемь часов вечера секунда в секунду мы с разных концов появлялись перед дверью квартиры Филологов или ровно в восемь часов вечера секунда в секунду раздавался звонок у нашей двери. На столе водка. Не важно, какая - «Московская» или «Столичная». Когда я стал признанным врачом, появились батареи бутылок коньяка, подарки благодарных пациентов. Но нам было безразлично, водка донецкого розлива или марочный армянский коньяк. Что мы понимали в этом? И то и другое шло залпом из больших рюмок и стопок. Закуска? Селёдка или килька. Колбасы и сыры. Печёная картошка. Иногда «халапуця» – тёртый твёрдый сыр с тёртым чесноком и майонезом. Вкусно. Иногда перед тем, как запечь картошку, в неё втыкалось свиное сало. Вполне кошерное блюдо. А я ведь уже внимательно читал Библию и верил написанному.

Где-то в конце шестидесятых годов мы перестали покупать колбасу. Моя пациентка, заведовавшая цехом на колбасной фабрике, рассказала мне, из чего она делается. А напротив её цеха – закрытый цех, в котором делали колбасу для «слуг народа». Даже она, коммунистка и не рядовая сотрудница фабрики, не имела допуска в этот цех. Уйти с работы она не могла. Раба. На ней висел долг за кишки на тридцать пять тысяч рублей. Колбаса из дерьма не всегда получалась и шла в переработку. В том числе и кишки, начинённые фаршем. А это деньги. Недалеко от дома Филологов находился магазин «объедков». Так народ назвал магазин, в который на следующий день сбрасывалось недоеденное в распределителях для «слуг народа». Но даже там уже по привычке мы покупали только ветчину.

Кто-нибудь из нас провозглашал Pereat! Выпивалась первая рюмка. И начиналась наша суббота.

Мы были очень непохожими. Себя я не слышал. Ничего не могу сказать о себе. Филолог выделялся обстоятельной, многословной, убедительной речью, смахивал на учителя, внушающего предмет малопонятливым ученикам. Юрист припечатывал коротко, однозначно, словно забивал последний гвоздь в крышку гроба. Механик излагал мысль осторожно, взвешивая каждое слово. Создавалось впечатление, что в запасе у него есть ещё одно, а может быть, даже не одно мнение по этому вопросу. Слушая высказывания Механика, я мысленно видел его осторожные руки во время работы.
Субботы! И выпивка, и закуска не портили картины. Но главное – бесконечные темы, которые могли звучать только именно за таким столом, стихи, обсуждение книг, кинофильмов, театральных постановок, филармонических концертов. А иногда звучал магнитофон с неподцензурными записями.

Еврейская тема

Немалое место в наших беседах занимала еврейская тема. Началось это осенью 1956 года. Тогда нас было ещё трое. Юрист появился позже. Мои частые ссылки на Танах положительно воспринимал только Механик. Но после Шестидневной войны и Филолог, и Юрист с интересом выслушивали информацию об Израиле, хотя не без ехидства комментировали мои, как они выражались, пророчества по поводу неизбежной эмиграции евреев в Израиль. Я ещё не знал таких слов, как алия. Или даже репатриация в таком контексте. Объяснение, что это не пророчество, а ссылка на заключительные фразы третьей книги Торы, Левит, воспринимались особенно Филологом с недружественной иронией. Рекомендацию прочитать Танах друзья, почему-то, лениво проигнорировали.

В конце шестидесятых годов, когда заструился едва заметный ручеёк еврейской эмиграции, я начал разговор о нашем будущем, о будущем наших детей. Будущее своей семьи я видел только в Израиле. Механик поддержал меня. Юрист красноречиво молчал. А Филолог отреагировал бурно:
– Что мне твой Израиль? Что между нами общего? Я воспитан на русской культуре. Пушкин - часть меня, часть моей жизни!
– Когда тебя поведут в Бабий Яр, – сказал я, – объяснишь убийцам, что Пушкин - часть тебя.
Рядом проходила мать Филолога. С возмущением она заявила, что прервёт все отношения со мной, если хоть раз услышит из моих уст слово «Израиль». Я подчинился. До самой подачи документов на выезд в присутствии Филолога я не произносил это слово.
Может быть, мама Филолога по-своему была права… Слово «Израиль» в ту пору в средствах массовой информации звучало невероятно часто и зловеще. Как реакция на это, в народе гулял анекдот:
– Рабинович, почему вы всё время в неглаженых брюках?
– Понимаете? Включаю телевизор – Израиль. Включаю радио – Израиль. Так я уже боюсь включать утюг.

А вот действительность. Случай вскоре после войны Судного дня. Тяжёлый операционный день завершался амбулаторным приёмом. Из кабинета после моей консультации вышла пожилая озабоченная еврейка. Следующим пациентом неожиданно оказался Механик. Ну, просто подарок небес! Хоть на минуту передохну. Среди бумаг, гониометра, сантиметровой ленты и прочих обычных вещей на столе ортопеда лежала история болезни, на картонном переплёте которой чёрным фломастером было написано имя Израиль, отчество и фамилия. С Механиком мы едва начали беседу, не имеющую ничего общего с его заболеванием, как в кабинет вошла та самая пожилая еврейка. По-видимому, она забыла спросить что-то перед уходом. Взгляд её упал на стол. Лицо перекосила мучительная гримаса:
– Господи, и здесь Израиль!... – Она повернулась и, не добавив ни звука, вышла из кабинета.
С Механиком мы чуть не повалились от хохота. Хороший повод для веселья…

В октябре 1977 года у нас началась предотъездная горячка. Механик активно помогал нам. Филолог старался в свою силу. От Юриста никакого толку. Практическими работами в их доме занималась жена. Он и гвоздя не умел вбить в стенку.

На таможне у нас возникла парадоксальная ситуация. Людей в униформе не интересовали наши несуществующие драгоценности. Но пограничник проверял буквально каждую книгу, каждый журнал, каждый слайд, каждую боббину. Откладывал в сторону оттиски моих научных статей, если я не мог предъявить журналов, в которых эти статьи опубликованы. Не могло быть и речи о возможности вывезти рукопись моей старой повести о войне.

За двадцать семь лет до этого Филолог прочитал повесть. Восторженную реакцию отнёс на счёт его доброго отношения ко мне. Но он уверял меня в том, что это случай Грибоедова, что никогда в жизни я не напишу ничего на таком уровне, что это шедевр, что очень больно не увидеть эту книгу опубликованной. А опубликовать такую правду о войне просто невозможно. Ещё несколько человек прочли эту повесть. Ещё несколько раз я выслушал подобные отзывы. Вероятно, следовало отнестись к этому серьёзно, хотя бы отпечатать на пишущей машинке в нескольких экземплярах. Но как-то в текучке повседневных дел не дошли до этого руки. К тому же, не был так уверен в своих способностях. А сейчас должен был оставить рукопись у кого-либо из друзей.

До границы нас провожали Механик и Юрист. В Чопе на вокзале мы договорились о будущем. Механик пообещал вскоре встретиться с нами в Израиле. Юрист не запретил послать ему вызов.
Вызовы Механикам и Юристам мы послали сразу же после прибытия в Израиль. В состоянии эйфории, обычной для приезжавших в ту пору, восторга и радости от всего увиденного, у нас ни на миг не возникало сомнения в том, что все разумные евреи, что уж говорить о друзьях, должны жить только в Израиле.

Первое письмо Филолога пришло спустя полтора месяца после нашего приезда на адрес моего однокурсника и друга Мордехая Тверского. Кстати, Мотя был одним из пяти человек, услышавших мои фронтовые стихи сразу после войны. Именно он потом стал инициатором опубликования фронтовых стихов. Книжечка вышла с его предисловием.

Первое письмо из Израиля Филолог получил на десять дней раньше. Между отправлением письма и получением ответа промежуток в среднем два месяца. В течение одиннадцати лет ни Филологу, ни мне почти не пришлось пользоваться кодом или даже эзоповым языком. Самые сокровенные мысли, не предназначенные для понимания тех, кто перлюстрировал эти письма, кто читал их раньше адресата, просто облекались в форму, понятную только нам двоим.

А Механик огорчал печальными сведениями. Их эмиграция висела в воздухе, так как родители зятя категорически отказались дать разрешение на выезд. Вскоре Механик заболел. Состояние с каждым днём ухудшалось. Его письма и строки в письмах Филолога, посвящённые Механикам, становились все более тревожными. Последнее письмо Механика заканчивалось: «Уверен, будь мы в Израиле, я бы не заболел. Уверен, заболей я в Израиле или даже приехав туда больным, я вылечился бы с помощью израильских врачей. А так – часы мои сочтены. Я прощаюсь с вами, мои дорогие друзья». Мы получили это письмо через две недели после его смерти.

В 1979 году приехали Юристы. Вдвоём. Сын остался в Киеве. Причиной мы посчитали связь с любовницей на семнадцать лет старше его, привязанность к которой, несомненно, сильнее сыновней любви, не говоря уже об отношении к какому-то абстрактному Израилю. К тому времени мы прочно стояли на ногах, так что имели возможность облегчить Юристам первую пору жизни в новой стране. А главное – мы знакомили их с красивым необычным Израилем.

Вскоре жена Юриста, инженер-низкоточник, устроилась на работу по специальности. Из своего скромного капитала они систематически поддерживали сына, что не вызывало у меня положительных эмоций. Общались мы чаще, чем в Киеве. Мнения своего об их отношении к сыну по своей грубости и невоспитанности я не скрывал. Это было единственным разногласием в наших отношениях. О довоенных песнях советских композиторов мы уже не спорили.

В Израиле

Бывшие советские невыездные, мы много путешествовали, привозя из поездок уйму фотографий. Каждую в двух экземплярах – один для нас, второй – для Филологов.

Письма. Письма. Как мало это было для нас! Услышать хотя бы. Телефонными разговорами мы не смели дискредитировать наших друзей, запятнавших себя перепиской с израильтянами. Но вот в 1981 году, по пути из Бразилии домой, объехав несколько американских штатов, в Сиэтле не сдержались и решили позвонить Филологу. Всё-таки телефонный звонок из маленьких слабеньких Соединённых Штатов Америки не так страшен Советскому Союзу, как из огромного могучего Израиля. Услышав голос моего друга, я вдруг почувствовал, как спазм сковал горло. Пятнадцать минут разговора были бесконечными рядами восклицательных знаков.

Можно представить себе встречу Филологов в 1988 году, когда они приехали в Израиль на постоянное место жительства. Их сын задерживался по техническим причинам, но собирался присоединиться в ближайшее время.

За одиннадцать лет переписки с нами они были перенасыщены информацией об Израиле. Однако другое дело – увидеть. Мы возили их по стране. Показывали многое такое, что даже не всем старожилам доступно увидеть. Например, клуб инвалидов Армии Обороны Израиля, при знакомстве с которым американские и английские коллеги с придыханием произносили только одно слово: «Unbelievable!». Голаны, Галилея с Тивериадским озером, Побережье Средиземного моря, Иерусалим, неисчерпаемый Иерусалим, Иудейская пустыня и Мёртвое море, фантасмагория пустыни Негев, роскошный Эйлат на Красном море. Но просто смешно – самое сильное впечатление на жену Филолога, как мне показалось, произвели своей чистотой и, если можно так выразиться, комфортом – туалеты рядом с лобби гостиниц. Меня очень огорчало невосприятие Израиля самым близким другом. Он сдерживался, чтобы не огорчать меня. Но я ведь не мог не ощущать этого.

В Киеве у нас была неплохая библиотека, Вывезти удалось меньше трети. Книги, изданные до 1946 года, преимущественно самые дорогие для меня и самые ценные, вывезти не разрешили. Это была болезненнейшая потеря. Библиотека Филолога куда богаче и полнее нашей. А в их багаже не оказалось ни одной книги. Я не хотел сыпать соль на рану и не задавал вопросов. Незадолго до их приезда умерла наша приятельница, сестра владелицы самого крупного издательства в Израиле. Осталась приличная библиотека. Ни её сын, ни внуки русским языком не владели. Я пытался объяснить им, какие сокровища оставила им мать и бабушка. Мои объяснения не произвели на них впечатления. Они в темпе погрузили во вместительный багажник моего автомобиля почти все оставшиеся книги, которые я тут же отвёз Филологам.

По поводу вопросов, которые я не задавал. Меня удивило и даже несколько задело (вероятно, честнее было бы написать – огорчило), что среди привезенных Филологом фотографий не оказалось ни одной из сотен, отправленных нами. Я не спросил, где эти фотографии. Зачем? Но о рукописи той старой военной повести спросил. Филолог уверил меня в том, что рукописи я у него не оставил. Странно. Ведь оставить я мог только либо у него, либо у Юриста. Девять лет назад на мой вопрос о рукописи Юрист тоже ответил отрицательно. Ну, что ж, будем считать, что рукопись вообще не существовала. Хотя, конечно, обидно, если верить, что исчезло самое лучшее из всего, что я написал и напишу.

Но вот что странно. Вскоре приехал сын Филолога. Он привёз мой старый фронтовой планшет. Планшет не был вещью, которую не пропускает таможня. Почему же я оставил его? Не потому ли, что в нём была рукопись? Ведь обычный кожаный планшет не представлял ни тайны, ни ценности и вывезти его не запрещалось. Почему я его оставил? Не помню. И ещё. Оказывается, сын Филолога прочитал мою повесть. Когда? Его отец прочитал повесть за много лет до рождения сына. Странно. Но какой смысл задавать вопросы? Тем более, что настоящее и будущее важнее прошлого, которое нельзя изменить.

Юриста прооперировали по поводу тяжёлой травмы. Заболела его жена. Долго болела и умерла. Сын не прилетел на похороны, Я отреагировал на это не весьма изысканно. На наших встречах Юрист не переставал благодарить Израиль. «Что бы я делал, в Киеве, случись всё, что случилось, с нами?».

Остро ощущалось отсутствие Механика. А потом произошло просто невероятное. Юрист, шутя, произнёс какую-то фривольность, непонятно почему обидевшую Филолога. И Филолог прервал с ним отношения. Не просто размолвка. Полностью прервал отношения. Реакция явно неадекватная. Я даже заподозрил, что существует ещё какая-то, скрываемая от меня серьёзная причина. Вспомнил, как много лет назад Филолог прервал отношения со своим другом Химиком. Вспомнил, каких невероятных усилий стоило мне восстановить эти отношения. Я и сейчас делал всё возможное, чтобы прекратилось патологическое состояние. Но все мои старания оставались тщетными.
В эту пору в командировку в институт Вайцмана из Киева прилетела профессор-биохимик, приятельница Филолога и моя в меньшей степени. В своё время Филолог нас познакомил. Женщина поразилась тому, что я не вижу патологических изменений в психике моего друга. Я возражал. Её возмутил мой, как она выразилась, субъективный непрофессионализм: «Как вы, врач, не видите того, что так очевидно даже биохимику? Понимаю, что вы его любите. Но ведь есть объективные симптомы. Возможно, следует обратиться к специалистам и ещё можно помочь». Я не соглашался. Я ведь уже наблюдал нечто подобное, когда Филолог порвал отношения со своим другом-химиком. Никакой ненормальности я не заметил. Не было её.

С Юристом у нас никогда не возникали разногласия по политическим вопросам. А с Филологом о политике мы не говорили. Моя позиция была ему известна. Да и мне было известно, что он чувствует себя в Израиле неприкаянным, чужим, не в своей стране. Думаю, что при такой, мягко выражаясь, нелюбви к Израилю, да ещё общаясь с прекраснодушными гуманитариями в университете, он голосовал за крайне левую партию. Не знаю.

Первый звонок

Однажды, когда мы слегка выпивали уже только вчетвером, когда Филолог выдал очередную порцию ненависти к Израилю, я не выдержал и выложил:
– Ты приехал сюда полутрупом, и, по мнению нашего терапевта, был уже недалёк от второй половины этого состояния. Причём, всё из-за лекарств, которыми начиняли тебя киевские врачи, неправильно поставив диагноз. Только благодаря отмене этих ядов ты бодро отмерял своих десять километров. Накануне отъезда ваша зарплата превратилась в пшик. Жрать вам было нечего. Здесь, слава Богу, о еде говорить не приходится. И выпивка к еде, тоже, слава Ему, всегда есть. И неплохая. Квартирка в хостеле на двоих ненамного меньше вашей кооперативной на четвёртом этаже без лифта.
– Это благодаря тебе квартира. Твоя протекция. Стыдно. Обычные для израильтян нечестные методы, обычный протекционизм. Противно, – перебил он меня.
– Протекция? Возможно. Но абсолютно ничего нечестного в этой протекции не было. Вам положена квартира. Жена получила работу в университете. Пусть сейчас, после выхода на пенсию уже только почасовую. Но в дополнение к социальному страхованию вам хватает денег и на помощь родственникам в Украине, и на несколько поездок в Киев, и на несколько поездок в гости в Лондон. И на поездку в Германию. Жене успешно сделали дорогостоящую операцию на сердце. Бесплатно, естественно. Возможно было всё это, если бы вы жили в Киеве? Да, забыл ещё одну немаловажную подробность. Сразу после вашего приезда тебе дали на полтора года профессорскую ставку в университете для перевода на английский язык твоей книги. Синекура. Как ты понимаешь, эта книга очень необходима Израилю.
– Ну, это уже удар ниже пояса!
– А твоё оплёвывание - конечно, ода любимой стране? А ведь страна эта, как живое существо. Она отвечает любовью тем, кто её любит. Странно, что она терпит тебя, ненавидящего её. Вы здесь уже шестнадцать лет. А об иврите у тебя ни малейшего представления, при несомненной способности к языкам. Выучить бы всего по одному слову в день, за это время можно было бы вполне прилично говорить на иврите. Но зачем тебе унижаться до какого-то еврейского языка, если вполне можно обходиться аристократическим английским? Что это, если не упрямый снобизм?

Моя жена била меня ногой под столом. Его жена не проронила ни слова. На протяжении всех долгих лет нашей дружбы это был единственный разговор в такой тональности.

Умер Юрист. Я позвонил Филологу, сообщил, где и когда похороны. На похороны они не пришли. Во мне оборвалось что-то. И сын не прилетел на похороны. Но спустя какое-то время прилетел за наследством. Он позвонил нам. Я сказал ему, что не желаю его видеть.

В марте 2008 года мы приехали на именины жены Филолога. Обычное доброе общение старых хороших друзей. Ни намёка на мою грубость, допущенную тогда, во время вспышки-реакции на ненависть моего друга к Израилю. Словно и не было этого. А я ведь подумывал попросить у него прощения, хотя в глубине души не чувствовал себя виноватым. Но всё-таки. Я старше на год. Кроме того, чувствую себя хозяином в доме, в котором он только гость. В полной мере укоренившийся израильтянин. Более состоятельный. Сын на престижной высоко оплачиваемой любимой работе. У сына отличная семья – жена, две дочки, солдатки в Армии Обороны Израиля. Старшая накануне демобилизации. Внук, заканчивающий предпоследний класс. Замечательный дом в цветущем посёлке. А сын Филолога уехал в другую страну в поисках счастливой доли. Внучка с разведённой матерью в Киеве. Нет у меня права на реакцию-вспышку. Но оказалось, что в извинении не было необходимости. Обычное многолетнее тёплое общение друзей.

Жёны

Вероятно, меня можно упрекнуть в том, что я почти ничего не говорю о жёнах друзей, попросту считая каждую из них частью каждого из нас.

Жена Механика. Врач в молчании лаборатории. Дочка видного деятеля еврейской культуры. Добрая, немногословная, умная. Скромная, как её муж. Редкостное соответствие характеров. О еврействе из её уст ни разу ни слова. Испуг после ареста отца? Осторожность? Не знаю.

Жена Филолога. О её восприятии Израиля у меня не было ни малейшего представления. Была ли она солидарна с мужем? Было ли у неё другое мнение? Не знаю. Вообще эта женщина в течение многих лет для всех нас оставалась чёрным ящиком. Мы знали только то, что на входе и на выходе. Со мной она иногда спорила по поводу искусства. Её возмутило, что «Чёрный квадрат» Малевича я назвал новым платьем короля. Она не уставала напоминать мне, как соплеменники любимого мной Ван-Гога воспринимали его живопись. Её возмущала моя тупость, неприятие, как она считала, любого авангардизма, особенно абстрактного искусства. Ссылка же на то, что одна из абстрактных картин Кандинского в Тель-Авивском музее производит на меня впечатление примерно такое же, как «Над вечным покоем» Левитана в Третьяковке, квалифицировалась ею почему-то как ещё одно доказательство моего лапотного израильского патриотизма. Не знаю, была ли она права. У неё, во всяком случае, израильский патриотизм не обнаруживался. Даже после перенесённой операции на сердце в более чем идеальных условиях больницы она никак не прокомментировала уровня израильской медицины.

Другое дело - жена Юриста. Впрочем, вполне возможно, что я не объективен. Мелкий, можно сказать незначительный факт я воспринимаю как побудительную причину любви к нашей стране. Естественно, мать переживала, что сын остался в Киеве. Это не могло не сказаться на её настроении, на отношении к Израилю. Но однажды, вскоре после приезда в страну, в супермаркете она случайно задела наклонную стойку с бутылками вина. Одна из бутылок упала и со звоном разбилась на плитках пола. Растерянная и смущённая женщина застыла возле тёмно-красной лужи каберне-савиньона. Тут же к ней подскочил какой-то ответственный работник супермаркета и стал рассыпаться в извинениях по поводу того, что нерадивые продавцы поместили бутылку так, что она причинила неудобство уважаемой даме. Он даже предложил, если дама пожелает, компенсировать причинённый ей ущерб. Недавняя киевлянка была ошеломлена. Мне кажется, что этот пустяковый инцидент определил тональность её любви к Израилю. Возможно, я ошибаюсь.

Безошибочно могу утверждать, как полюбила Израиль моя жена.
Наш сын, победитель многих физических и математических олимпиад, окончивший весьма престижную школу с золотой медалью, в день поступления на физический факультет Киевского государственного университета им. Т. Г. Шевченко после череды перенесённых издевательств, заявил:
– Я вас очень люблю. Я не представляю себе жизни без вас. Но в день окончания университета я уеду в Израиль.
И вот он, этот день. Жена сидела в кресле за сработанным мною изящным журнальным столиком. (Всегда хвастался своим столярным мастерством, унаследованным от деда, прадеда и далее). Сын сидел за обеденным столом. Я – на своём месте у секретера, части книжного стеллажа.
– Итак, завтра мы подаём документы в ОВИР, – сказал сын.
Жена указательным пальцем прокрутила до упора диск телефонного аппарата. Считалось, что так можно предотвратить прослушивание. Пройдут три месяца. После разборки книжного стеллажа мы обнаружим в стене два микрофона. Но в тот день, посчитав, что обезопасила себя от подслушивания, жена сказала:
– Не понимаю, чего вам не хватает. Материально мы обеспечены. В дополнение к твоей высокой позиции и популярности тебя пригласили заведовать кафедрой в Томском мединституте. Я – ведущий архитектор в Киевпроекте. Нет в Киеве более престижного проектного института. Ты не успел окончить университет, и тебе, еврею, предложили аспирантуру на кафедре теоретической физики или в институте полупроводников. Чего вам не хватает?
Сын ехидно улыбнулся и спросил:
– И ты готова прожить всю жизнь с указательным пальцем в телефонном диске?
Я удовлетворённо рассмеялся. На следующий день мы отнесли документы в ОВИР.

То, что наша квартира прослушивается, мы знали. Это был своеобразный подарок моего очень высокопоставленного пациента. Но нам не была известна техника просушивания А вот какой доброжелатель сделал нам ещё один подарок – сведения о том, что квартира не только прослушивается, – мне не известно и сегодня.

В тот вечер мы опаздывали на концерт в филармонию. Я зашёл в комнату сына поторопить его, и заметил толстый слой пыли на крышке пианино. Вместе с замечанием о том, что не обязательно нагружать маму вытиранием пыли, указательным пальцем я написал «Свинство!». Надпись осталась, так как мы очень торопились. После концерта, едва войдя в свою комнату, сын позвал нас и показал тщательно вытертое от пыли пианино. А вскоре последовало ещё одно послание.

Перед отъездом в Одессу на три дня мы попросили Механика поселиться в нашей квартире.
– Вечером, – рассказал он, – я вышел на минуту в магазин купить сигареты. Когда я вышел, свет был только в коридоре и над секретером. Вернувшись, был поражён. Включены все люстры, все торшеры, все светильники, лампочки в кухне, ванной, уборной, в коридоре и коридорчике. Причём, я отлучился не более чем на три минуты.

Ещё одна зарубка. Но, Слава Всевышнему, всё это осталось позади.
Работа архитектора в Иерусалимском муниципалитете по критерию творчества не шла ни в какое сравнение с тем, что жена делала в Киеве. Она безвозмездно спроектировала виллы четырём добрым знакомым, восхитившие знатоков сочетанием простоты, лёгкости и изящества.
О еврействе у жены было смутное представление. Вернее сказать, никакого. В Киеве она без одобрения относилась к тому, что я приобщаю сына к еврейству. В Израиле на первых порах не обходилось даже без курьёзов. Однажды на работе она попыталась угостить свою религиозную сотрудницу традиционным киевским бутербродом – хлеб с маслом, колбасой и сыром.
Сотрудница деликатно поблагодарила её и отказалась, сославшись на сытость. Потом ещё раз. А потом сотрудница осторожно рассказала жене о кашруте.
Однажды в пятницу вечером мы с сыном увидели, как жена зажигает субботние свечи. И замерли. Замерли, как замирают, чтоб не вспугнуть красивую птицу.
Приехавших Юристов, а потом – Филологов жена принимала с энтузиазмом, превзошедшим мой.

Финал. Смотри подзаголовок

Года через полтора после той неприятной размолвки, которая, как казалось, не оставила следа в наших отношениях с Филологом, я попал в больницу по поводу тяжёлой травмы. На следующий день меня посетили сначала два израильских генерала-танкиста, считающих меня, всего лишь бывшего лейтенанта-танкиста, коллегой. Это согревает душу. Дело в том, что очень часто я слышал подлое «евреи не воевали». Да и сюда иногда доносятся вопли подонков из той банды, что я, мол, преувеличиваю свои военные достижения, хотя нигде, никогда, никому не говорил о них. А израильские танкисты, умеющие пользоваться советскими официальными документами, считают меня своим. Но это так, к слову. Затем потянулись коллеги-врачи, друзья и знакомые. Многие посещали. Даже как-то неудобно было перед персоналом больницы. Филологи не пришли. И не позвонили по моему мобильному телефону. Но позвонили домой жене. Результат оперативного вмешательства их, вероятно, не интересовал. Они о нём не спросили. Они вообще не спросили обо мне. Зато Филолог известил жену о том, что они покидают Израиль. Уезжают в страну южнее экватора. И на этом полностью, как выразился Филолог, прерывают общение с нами.

Вот и всё.

Тридцать два года мы в Израиле. Тридцать два года я вольный человек, не ощущающий гнёта окружающей среды и враждебной атмосферы, в которой кислорода ровно столько, чтобы только не околеть от удушья. Как же я переносил удушье в Киеве? Да, была любимая семья и любимая работа, интересные исследования и изредка - бумагомарательство. Были концерты в филармонии, после которых на время удавалось забыть об окружающей среде. Но ведь повседневный гнёт и атмосфера оставались нетерпимыми. Можно ли было в таких условиях выжить и оставаться нормальным, не будь моих друзей? Каждая наша суббота была очередной подзарядкой аккумулятора. Это был ещё один источник негэнтропии. Ушли в лучший мир два друга. А третий…

Я знаю, что у следствия должна быть причина. Я тщательно перелистываю страницы нашего общения в течение пятидесяти восьми лет, стараясь в своём поведении найти причину, побудившую Филолога прервать отношения со мной. Безусловно, я должен быть в чём-нибудь виноватым. Но в чём? Та печальная размолвка, за которую я хотел попросить прощения? Ведь после этого мы часто общались как обычно, словно и не было её. Что же произошло? Именно себя я пытаюсь обвинить в происшедшем. Но пока я всё ещё не нашёл причины.

P. S. Я очень богатый человек. Моё богатство – друзья, которыми наградил меня Господь. Мои фронтовые друзья Пётр Аржанов, Ростислав Армашов, Володя Вовк, Саша Голобородько, Захарья Загиддулин, Сергей Ливенцов, Борис Макаров, Александр Никонец, Марина Парфёнова, Яков Ройтберг, Толя Сердечнев, Александр Сойферман, Михаил Стребков, Лёша Феоктистов. Друзья-десятиклассники после первого ранения Русудан Глонти, Оксенди Качарава, Кукури Чхеидзе. Мои институтские друзья-фронтовики Яков Богуславский, башнёр танка «Т-34», Михаил Волошин, солдат-пехотинец, Алексей Гурин, герой сопротивления, Иосиф Карельштейн, командир батареи самоходных орудий, Аарон Килимник, командир штрафной роты, Захар Коган, командир танка, Мордехай Тверской, командир стрелкового батальона, Рэм Тымкин, командир сапёрной роты. И ещё институтские друзья Борис Дубнов, Давид Немировский, Галина Редько, Семён Резник, который стал и моим родственником. Мои друзья-коллеги Пётр Балабушко, профессор Борис Городинский, профессор Анна Динабург, Нариман Исмагулов, Семён Каштелян, Вася Кривенко, профессор Борис Куценок, профессор Антон Озеров, Семён Осенгольц, профессор Владимир Стецула, Иннокентий Шастин, Пётр Яшунин. Мои друзья-литераторы Николай Дубов, Володя Киселёв, Лазарь Лазарев, Пётр Межирицкий, Виктор Некрасов, Гелий Снегирёв. Мои киевские друзья-журналисты Борис Гопник и Григорий Кипнис, кинорежиссер-документалист Рафаил Нахманович, физики-профессора Аарон Быховский и Илья Гольденфельд, профессор математики Борис Коренфельд, преподаватель в университете Анна Висенте-Ривас, архитектор Исраэль Вайнер, латинист-пародист-юморист Юрий Шанин, химики Юрий Аркадьевич Фиалков и профессор Юрий Яковлевич Фиалков, юрист Владимир Цам. Замечательный скульптор Репсиме Симонян. Художник Миша Туровский. А скольких я ещё упустил! А израильские! Места не хватит, чтобы упомянуть даже самых-самых. Почему же в рассказе только три человека?
Вероятно, потому, что с годами наша четвёрка в Киеве на фоне всех многочисленных друзей была просто единым существом. Очень печально описание естественной смерти части этого существа. А описание не очень естественной смерти причиняет жгучую боль.

Ноябрь 2008

Коротко об авторе

Ион Лазаревич Деген родился 4 июня 1925 года в Могилеве-Подольском (Винницкая область). В 1941 году ушел на войну добровольцем после 9-ти классов школы. Всю войну провел на передовой — сначала в разведке, затем — командиром танка Т-34, до конца войны — командиром танковой роты. В декабре 1944 года он написал стихотворение «Мой товарищ»:

Мой товарищ, в смертельной агонии
Не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.
Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму с тебя валенки.
Нам ещё наступать предстоит.

Евгений Евтушенко назвал эти восемь строк Дегена гениальными, ошеломляющими по жестокой силе правды...

Ион Деген (на снимке) на той войне попадал в сложнейшие ситуации. Несколько раз его машины подбивали. Получил серьезнейшие ранения, в благополучный исход которых не верили лечащие врачи. Но каждый раз, после поправки, непременно возвращался в строй. Перенес семь ранений, в которых ему достались двадцать пять (25) пуль и осколков, в мозгу остался осколок, верхняя челюсть собрана из кусочков раздробленной кости, изуродована правая нога. Награжден боевыми орденами: Красного знамени, Отечественной войны I степени, двумя орденами Отечественной войны II степени, медалью «За отвагу» (которой очень дорожит), польским орденом «Крест Грюнвальда», многочисленными медалями. С окончанием войны демобилизовался, несмотря на противодействие начальства. Поступил в медицинский институт. Окончив, совмещал врачебную деятельность с научной работой. Защитил кандидатскую, затем докторскую диссертацию. В 1977 году переехал на постоянное жительство в Израиль. Живет в Гиватаиме. Помимо основной работы, много времени уделяет литературному труду. По специальности опубликовал большую книгу, 90 статей и публикаций. Из художественных произведений — девять книг прозы и стихов.
Профессор Ион Деген — один из ведущих специалистов Израиля в области ортопедии и травматологии — сейчас на пенсии, но по-прежнему активен: пишет новые книги, консультирует по специальности, выступает в разных городах перед многочисленными почитателями. В «МЗ» публикуется впервые.
Количество обращений к статье - 3137
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (4)
luba | 09.05.2011 08:48
Дорогой Ион Лазаревич! Прекрасное, как раз соответствующее сегодняшнему дню,
повествование талантливейшего автора, Героя еврейского народа в борьбе с нацистами,
на редкость отважного, смелого, замечательного Человека!
Очень рады Вашему появлению в "МЫ ЗДЕСЬ", надеемся еще много, много раз
стать читателями Ваших публикаций.
Поздравляем Вас и Ваших близких с Днём Победы над фашистской Германией и с Днём
Независимости Израиля! Здоровья и процветания до 120!
Любовь и Михаил Гиль.
algor | 06.05.2011 18:03
Александр Гордон

Прекрасный материал. Я считаю, что дебют выдающегося автора и человека, Иона Лазаревича Дегена, на сайте является событием в жизни сетевого журнала "Мы здесь", авторов и читателей. Ион Лазаревич - герой еврейского народа, талантливый литератор, великолепный врач (знаю на собственном опыте) и крупный учёный.
Дорогой Яня! Не буду делать вид, что мы незнакомы. Я приветствую Вас здесь, в Иерусалиме, и поздравляю Вас и Люсю с наступающими праздниками - Победы над нацистами и нашей Независимости. Обнимаю. Всегда Ваш Саша.
Самуил | 05.05.2011 21:51
Этот рассказ Ионы Дегена - был для меня первым прочитанным из написанного им. И биографию его не знал. А вот прочел , влез, как говорится, и чувствую - славный он человек, пожилой (то есть поживший на свете и много повидавший, познавший войну, кровь и смерть - а с другой стороны - познавший любовь, тайны творчества, дружбу друзей, любимое дело. Словом, сполна виденн во всем этом человек настоящий, крепкий и добрый, с иронией, и надежный. Такие в наше гиблое время - редкость.
kineret | 05.05.2011 21:32
Ион Лазаревич, во-первых, рад Вашему появлению в "МЗ" и спасибо за живой и честный рассказ о житье-бытье. Во-вторых, когда-то (в начале 90-х) здесь, в Израиле, по телефону несколько раз общался с Ларисой Фиалковой - не родственница ли она Ваших друзей-профессоров? И последнее - хочу поздравить Вас с Днем Победы, которую не отнять у нас никаким "нашистам" и прочим. Будьте здоровы и творчески активны - до 120!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com