Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Ахад Гаам в деревне Гопчице
Д-р Эстер Гинцберг-Шимкин

В конце девятнадцатого века, когда еврейские умы будоражила идея создания собственного государства, и евреи спорили друг с другом на эту тему по всей Европе, один из любящих Сион высказал свое мнение в газете "Хамелиц". Его статья называлась "Не тем путем" и она сразу же принесла известность автору. Но он, Гинцбург Ашер Гирш, и не надеялся, что его выступление вызовет столь широкий резонанс, а потому подписал статью бесцветным, общим, ничем не выделяющимся именем Ахад Гаам (один из народа).


Наутро псевдоним навек стал именем автора, под ним он и вошел в историю еврейского народа. В своей статье Ахад Гаам подверг сомнению
план немедленного заселения Палестины. Ему казалось, что евреи еще не готовы к этому великому акту, ибо еврейские массы диаспоры не обладают высоким национальным сознанием: они стремятся к быстрому экономическому успеху и впадают в отчаяние, если их надежды не осуществляются. А потому Один из народа считал, что прежде всего необходимо укрепить в массах национальное сознание, нужно сделать все возможное и невозможное на нелегком пути по воссозданию нации. На первый план, по его мнению, выдвигается необходимость культурно-воспитательной работы среди евреев диаспоры.

Он мечтал стать писателем, и вполне возможно, что публицистическая статья была для него делом второстепенным. Однако интерес к его идеям был настолько высок, что ему пришлось выступить в печати еще раз и еще по вопросам заселения Палестины, по вопросам иудаизма, проблемам движения "Ховевей Цион" ("Любящие Сион").

В 1891 г. Ахад Гаам, как член Одесского палестинского общества, посетил Палестину. Свои впечатления высказал в статье "Эмет ми-Арец" ("Правда о Палестине"), где критически отозвался о том, как идет на местах еврейская колонизация.

По всей видимости, после этого и последующего (через два года) посещения Эрец Исраэль он пришел к выводу о необходимости издания энциклопедии еврейского творчества "Оцар Яадут", которая, по его мнению, побудит еврейскую молодежь глубже изучать культурное и духовное наследие еврейского народа.

В 1900 году Ахад Гаам, уже всемирно известный публицист, провел обследование еврейских поселений в Палестине и в очередной раз описал в своих статьях - "Батей-сефер бэ Яфо" ("Школы в Яффе") и "Ишув вэ апотропосав" ("Ишув и его опекуны") - их плачевное состояние. По его мнению, главный вред наносила система филантропической опеки еврейских поселенцев.

Подобная позиция писателя шла вразрез с позицией Теодора Герцля. Они, по-моему, были идейными врагами. Например, Ахад Гаам не верил в возможность создания еврейского государства в ближайшем будущем. Он, в отличие от Герцля, утверждал, что спасение еврейского народа, в первую очередь, должно идти по духовному и культурному направлению, а уже потом - по физическому и политическому. А отсюда вытекает его убеждение, что еврейское государство будет не началом пути национального возрождения, как следует из концепции Герцля, а завершением его. Но подобные идеи не означали оторванность писателя и публициста от насущных проблем еврейского народа. В годы первой русской революции, когда теплились надежды на равноправие, Ахад Гаам принимает участие в работе Союза для достижения полноправия еврейского народа в России. Но равноправия еврея, как человека, и еврейства, как нации не получилось. Голос писателя затерялся в гуле революции. Но он публикует свои размышления о Маймониде "Верховенство разума"), а потом, уже в палестинском "Хаомер", - статью "Настала пора". В ней он утверждает, что создание еврейского духовного центра "Мерказ Рухани" в Палестине сыграло бы решающую роль для возрождения еврейского народа. Работа духовного центра, по утверждению публициста, не может зависеть от численности еврейского населения в стране и его политического статуса: центр будет влиять и на евреев в странах рассеяния.

Надо сказать, что Ахад Гаам принимал участие в ранге советника Хаима Вейцмана в переговорах с британскими правительством. Результатом явилась Декларация Бальфура, однако впоследствии Один из народа пришел к выводу, что эта Декларация все-таки не гарантирует осуществления политических устремлений сионизма.

Из Лондона, где жил Ахад Гаам во время Первой мировой войны, он перебрался в Тель-Авив, где и жил до самой смерти. Здесь он писал мемуары, готовил к публикации собрание своих сочинений. В Израиле статьи и эссе Ахад Гаама учат в школе. И мне, быть может, не стоило бы рассказывать просвещенному читателю биографию Ахад Гаама, если бы не одно обстоятельство. Не так давно Моше Гончарок, историк и научный работник Центрального сионистского архива, передал мне рукопись доктора Эстер Гинцберг-Шимкин, которую он обнаружил в архиве. Эта рукопись - настоящее открытие. Эстер Гинцберг-Шимкин завершила работу над этой рукописью в 1941 году, сделав следующую приписку: "Эти "Воспоминания" написаны в 4-х экземплярах, один хранится в Доме Ахад Гаама в Тель-Авиве, второй – в университете в Иерусалиме, третий - у Ш.Гинцберга, сына Ахад Гаама в Иерусалиме, и четвертый - у автора".

Ныне мы публикуем эти воспоминания в том виде и на том - русском - языке, на котором они и были написаны. Публикуем для того, чтобы "Воспоминания" об Одном из нас хранились и в доме наших читателей.

Ян Топоровский, Тель-Авив

Предисловие



При чтении и перечитывании воспоминаний ("Пиркей зихронот") моего брата, Ахад Гаама (Ушера Исаевича Гинцберга) - воспоминаний о его жизни, молодости и даже детстве, о наших родителях, об украинской деревне, где прошло 18 лет его жизни и где я, между прочим, родилась, оживает в моей душе и в моей памяти целая вереница воспоминаний, как личных, так и тех, о которых мне в последний год своей жизни (в 1899 году) рассказывал наш покойный отец. И я думаю, что, возможно, будет небезынтересно пополнить воспоминания брата о нашей семье, о жизни в деревне.

Признаюсь, что эта мысль у меня давно зрела; и не только мысль, но уже в 1899 году в Одессе я начала записывать воспоминания из жизни нашей семьи. Одно время я говорила об этом брату, Ахад Гааму, и он заинтересовался фактом, что у меня есть стремление писать, и заметил, что нужно будет ему показать написанное. Но та черта неверия в свои силы, о которой брат неоднократно упоминает о себе ("Воспоминания", стр. 90), очевидно, существовала не только у него, но и у некоторых других членов нашей семьи - и в том числе, и в особенности у меня; и, кроме того, чувство преклонения перед талантом брата и его личностью было так сильно в нашей семье, что мне казалось невозможным показать ему те ничтожные строки, что я тогда написала. Но с тех пор, как я впервые начала записывать кое-что из жизни нашей семьи, прошло очень много времени - лет, не более и не менее, как 36. И из всей нашей семьи осталось в живых всего четыре человека - я, младшая сестра Ахад Гаама, и его трое детей - две дочери и сын. К тому же только мы две - я и его старшая дочь Лея-Двойра (позже г-жа Певзнер, жена Самуила Певзнера, создавшего еврейский ишув в городе Хайфе, в Эрец Исраэль, и, в частности, Гадар А-Кармель и Мерказ мизрахи) - родились и жили некоторое время в этой деревне, и из нас двух я, как старшая, могла сохранить кое-какие воспоминания об этой жизни.

И вот, когда я сама уже тоже нахожусь на склоне лет, мне хочется прибавить к уже существующему кое-что о наших родителях и о жизни в этой деревне, где брат провел 18 лет своей жизни – от 12-летнего возраста до 30 лет (1868-1886), и о которой с такой нелюбовью (и не без основания со своей точки зрения) писал он в своих "Воспоминаниях" (стр. 93).

Глава 1


Деревня Гопчица и барский дом

Это была чудная деревня на Украине, в Малороссии, в Киевской губернии, недалеко от уездного города Бердичева и маленького еврейского местечка Погребище, где старая синагога была построена на костях жертв Хмельницкого погрома в старинные времена. Ближайшей железнодорожной станцией был город Казатин, куда ездили из деревни на лошадях около 7-8 часов. Деревня эта, по названию Гопчица, утопала в зелени, рощах и лесах. Громадные лиственные, местами непроходимые леса, где, насколько я помню, водилась всякая дичь и дикие звери вроде волков. Эти леса граничили также с болотами, покрытыми гигантски-большими белыми ромашками. Помню, что нас, детей, всегда пугали, когда мы хотели сорвать эти необыкновенно красивые цветы, тем, что можно увязнуть навсегда в тех местах, где они растут. Должно быть, эти болота были также источником малярийных заболеваний, о которых тогда в тех отдаленных от культурных центров местах и понятия не имели.

Теперь будучи врачом и много занимавшейся изучением этой болезни здесь, в Палестине, я, вспоминая последний год жизни нашего отца и симптомы его болезни, унесшей его в 63 года в могилу, предполагаю, что это была хроническая малярия, которой он, вероятно, страдал время от времени всю свою жизнь. Помню также густую черешневую рощу на берегу большой полноводной реки, которая прорезывала всю деревню и делила ее на две части, соединенные между собой большим мостом. По одной стороне моста, более высокой, возвышался "двор", т. е. большой одноэтажный помещичий дом, состоявший из 15 громадных комнат с четырьмя большими террасами с колоннами, и "флигеля", т. е. небольшого особняка на 4-5 комнат.

Как теперь помню эти два здания. Большой одноэтажный дом был очень старой постройкой и говорили, что он стоит уже сто лет. Когда из ворот окружавшего его парка подъезжали к нему по длинной аллее, обсаженной с двух сторон высокими деревьями, - экипаж останавливался у крыльца. Это была большая крытая терраса, поддерживаемая колоннами и ведшая в переднюю: тоже большую комнату с колоннами. Из этой передней дверь направо вела в комнаты наших родителей (кабинет отца, спальню, громадную столовую, детскую, еще большую переднюю, выходившую во двор), - дверь налево открывалась в очень большой зал, примыкавший к комнате нашей старшей сестры, Ханны, и к квартире брата - Ахад Гаама. Стены этой большой, светлой залы с паркетным полок были оклеены белыми с золотом обоями, а мебель, украшавшая эту комнату, купленная у графов Ржевусских, состояла из огромных зеркал и многочисленных столов, кресел, диванов, золоченных столиков во французском стиле Людовика XIV, и в нашем доме было известно со слов графов Ржевусских, что эти зеркала отражали когда-то лицо знаменитого русского поэта Пушкина, что в этих креслах он сидел, когда, бывало, приезжал навещать их родителей.

Квартира брата, примыкавшая к этой зале, состояла из 3 больших светлых комнат - гостиной, спальни и кабинета брата с большой террасой в сад. Стены этого кабинета были уставлены высокими шкафами, переполненными книгами, которые брат постоянно изучал и, вероятно, обдумывал прочитанное, так как и тогда уже он часто вставал из-за стола и долго шагал по комнате туда и обратно, - привычка, которая осталась у него на всю жизнь. В эту же комнату, помню, приходили к нему иногда вечером его два товарища, молодые служащие нашего отца, о которых он упоминает в своих "Воспоминаниях" (стр. 55) - Лейзер Золоцицкий и Моисей Фридман, и тогда они долго о чем-то толковали и поздно сидели за книгами.

Второе здание, так называемый "флигель", т. е. небольшой особняк, состоявший из 4-5 комнат, очевидно, уже позже построенный, был отделен от главного здания аллеей метров в 20, обсаженной в двух сторон высокими деревьями, и служил, главным образом, местом для гостей, приезжавших часто к нашим родителям. На первом плане были хасиды из Сейдегоры, одним из видных членов которых был и наш отец. Но часто также бывали гости совершенно другого характера. Не говоря уже о всяких правительственных чиновниках, приезжал временами наш сосед по имению, граф Игнатьев, министр Александра III, "поговорить с одним из самых умных евреев", каким он считал нашего отца. Чаще всего он являлся в сопровождении своей семьи, среди которой я особенно запомнила его красивых дочерей-амазонок (они всегда приезжали верхом). Уже много позже отец рассказывал, что во время беседы с ним граф Игнатьев, которого по справедливости, вероятно, обвиняли в устройстве погромов при Александре III, оправдывал себя и сваливал всю вину на жену Александра III, царицу Марию Федоровну.

Помню также, когда иногда новый владелец нашей деревни – русский полковник, заменивший прежних помещиков, графов Ржевусских - приезжал со своей семьей летом провести месяц-другой в своем имении, арендуемом нашим отцом, они также жили в этом особняке. При этом вспоминаются мне два эпизода.

Один из них следующий: наш отец приглашался иногда полковником на обед к себе, и тогда туда носились из нашего дома вся посуда и блюда, приготовленные в нашей же кухне кошерным образом, что нисколько не смущало и не обижало наших соседей-христиан.

Другой эпизод касается уже прямо меня. У полковника был сын, ребенок на пару лет старше меня. Звали его Сева. Разговаривать я с ним не могла, так как у нас в доме не произносилось ни одно слово по-русски (на "гоиш"), и мой материнский язык был еврейский жаргон (идиш). Но бегать вместе по саду мы все же могли, что было для меня большим развлечением, так как обыкновенно мы, дети, я и моя ровесница кузина, Малка, уже с 5-летнего возраста должны были сидеть за книгой "Алеф-Бет" - с утра до вечера и под руководством учителя заниматься наукой. И вот в один прекрасный день к моей матери явилась целая делегация "матерей" из деревенских еврейских жителей с просьбой прекратить скандальное явление - мою беготню по саду с "шейгецем" (христианским мальчиком), которому было лет семь.

Оба здания были окружены громадным парком, состоявшим из столетних деревьев всякой породы, разделенных аллеями. Было также очень много цветов в нем - главным образом, вдоль окон домов. Розы, тюльпаны, чудные, громадные астры всех оттенков - их почему-то называли "георгины", целые поляны, покрытые крупными белыми ландышами и много кустов сирени, белой, сиреневой и красноватой. И когда летом, вечерами, соловьи забирались в эти пахучие кусты и, невидимые, оглашали сад своими трелями, это было действительно незабываемое на всю жизнь впечатление.

(Продолжение следует)
Количество обращений к статье - 3353
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
iriska | 30.05.2011 04:15
Эллан, Мельбурн
Яну. Спасибо, дорогой Ян, за публикацию этих воспоминаний и за толковое интересное предисловие. Пока что сами воспоминания несколько патриархальны, но даже если и останутся такими, всё равно они будят интерес к важному периоду жизни евреев Российской империи. Лично меня очень интересует, как из них сформировались троцкие, кагановичи,свердловы, что подвигло их на это. Наблюдая жизнь местных ортодоксальных и нерелигиозных евреев,а это всё евреи из Восточной Европы, или их потомки, я вижу что основная масса нерелигиозных возникла, как вызов богу из-за Холокоста. А сейчас я не могу найти ни одного, кто покинул бы свою религиозную общину.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com