Logo
10-20 ноября 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18










RedTram – новостная поисковая система

На еврейской улице
ЕВРЕИ В ЗАКОНЕ И ВНЕ
Владимир Левин, Нью-Йорк

ГЕРБАРИЙ ГЕРБОВ



Геральдика – так называется вспомогательная для истории дисциплина.. Она изучает гербы, проще сказать – это гербоведение. С 13-го века была даже при королевских дворах такая геральдическая служба, занимавшаяся составлением гербов для городов, дворянских родов, профессиональных цеховых объединений.
Герб – эмблема государства, его опознавательный знак, как и флаг. Гербы городов хорошо известны – в Иерусалиме это лев, в Берлине и Берне – медведь, в Москве – Георгий Победоносец, поражающий змия, эмблемой США является белоголовый орел. Символом Израиля с древнейших времен является менора. А вот вам вопрос на засыпку: известен ли вам государственный герб с еврейскими письменами?
Мне известен. И я вам об этом расскажу. Но сначала посмотрите на фото.




Сегодня мы не будем смеяться. Я не буду журналистничать, а предстану в другой ипостаси – историка и литератора. Потому что это тоже моя профессия. Имею на то дипломы.
Смеяться не будем. Поэтому что история, которую я вам расскажу, - грустная и трагическая.

Нет, не двести лет жили вместе евреи и русские.
Недавно под Слонимом откопали синагогу 12-го века. Вот с каких пор на этой земле жили евреи! Да и в письменных источниках этого периода они тоже упоминаются.
Тот человек, которого когда-то называли пророком, а он сам претендует на звание великого историка, маху дал, сам себя сверг с высокого и, казалось бы, прочного пьедестала. Про него можно сказать словами Михаила Булгакова: «Поздравляю соврамши».
Евреи и русские, иудеи и христиане, жили рядом испокон веков. В период Древней Руси были такие княжества, как Полоцкое, Турово-Пинское, Берестейское…Они входили в состав древнерусского государства и именовались Белой Русью.
Была еще и Черная Русь. На той же земле. Это районы нынешнего польского Белостока и белорусского Гродно. А назывались они Черной Русью потому, что постоянно находились под оккупацией Тевтонского и Ливонского орденов, которые славянское племя прусов буквально искоренили. От них осталось одно название – Прусия.. А в период с 13 века, когда Белая Русь входила в состав Великого княжества Литовского, где шло повсеместное принятие христианства западного и византийского толка, ВКЛ так и называлось - русским. Говорили там на русском, и этот язык стал государственным и был таковым во все времена, даже после союза ВКЛ с Польским королевством. Он сохранился и теперь называется белорусским, правда, обогащенный временем. Не случайно князь Курбский и его единомышленники бежали от Ивана Грозного в Литву: там говорили по-русски.
Долгое время королем Польши был Великий князь ВКЛ, совмещая эти посты. Гербом Великого княжества Литовского, сохранившимся на Острой Браме в древнем Вильнюсе, был всадник на белом коне. Так вот - это был герб белорусов и литовцев одновременно. И русских тоже. Это был герб и князя Новгородского Александра Невского.
Серьезные историки-геральдисты утверждают, что всадник этот – языческий бог Солнца Ярило. А на кресте, которым прикрывается всадник, изображен крест национальной белорусской реликвии – крест преподобной княгини Ефросиньи Полоцкой. Она была известной просветительницей и толкователем христианства. Крест Ефросиньи, сделанный (по преданию) из иерусалимского дерева Гроба господня, украшенный драгоценными камнями-самоцветами, хранился в Могилевском краеведческом музее и бесследно исчез в годы Второй мировой войны. Форма креста называется Лотарингской или Патриаршей и соответствует белорусской национальной реликвии. Герб этот называется «Погоня». Но в средние века всадник считался уже символом Великого князя Литовского и означал погоню за разбитым врагом – такова была тактика литовских воинов – выманить противника из крепости и преследовать до полного уничтожения.
Та еще тактика – литовские полководцы прямых столкновений с противником не выдерживали, предпочитали нападать и гнаться. Отсюда и название – «Погоня». Под этим символом и была одержана историческая победа в Грюнвальдской битве 1410 года, когда объединенные силы русских, литовско-белорусских и польских воинов разгромили Тевтонский орден.
Символом этим мог пользоваться исключительно только Великий князь, он был и на его княжеском перстне, и оттиск его стоит на всех основных документах ВКЛ. В 1366 году такой перстень принадлежал великому князю Ольгерту, затем он встречается на печатях великих князей Ягайлы и Витовта.
В конце 15 века «Погоня» стала государственным символом Великого княжества Литовского. Разные версии «Погони» встречаются на гербах воеводств Виленского, Минского, Брестского, Полоцкого, Полесского и Бяло-Подлясского. С 1988 года он стал государственным символом новых послесоветских государств Литвы и Белоруссии. В Белоруссии он продержался недолго – колхозный президент с историей никак не считается. Он взял и собственным самодурством упразднил сей символ, проведя свой первый «референдум» по государственной символике и вернув советский герб.
А что было до этого?
Рассмотрим гербарий с засохшими гербами.
Для нас это очень интересно. Белорусская Народная Республика была провозглашена 25 марта 1918 года. Она назвала своим государственным гербом «Погоню», но была очень быстро разогнана, а ее символы – герб и бел-чырвона-белый флаг - преданы поруганию.
Советы писали свою историю. Так там принято: меняется власть – меняется и история. Она попросту переписывается. Как говорится в известном фильме, «скидавай сапоги – власть переменилась».
Но люди поверили тому, что теперь все будут жить в мире и дружбе. И этой вере соответствовали ее символы. Первый герб Социалистической Советской Республики Беларусь был учрежден 30 марта 1927 года и просуществовал до 1937 года. Он представлял собой: с одной стороны золотистый сноп колосьев, перевитый цветками льна, с другой стороны он был не золотого, а зеленого цвета, так как справа был дубовый веник – символ крепости государства. Там где колосья и ветви дуба сходились, красовалась надпись – С.С.Р.Б. ( Советская Социалистическая Республика Беларусь). А с обоих сторон сноп и ветви дуба были перевиты четырьмя ленточками, на каждой из которых был начертан призыв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь»! Эта надпись была сделана на белорусском, еврейском (идиш), польском и русском языках. Были таким образом представлены основные языки, на которых говорили в республике. За исключением татарского. Татар в БССР тоже было достаточно, они имели и мечети, и медресе, но с ними почему-то не посчитались.
На языке идиш говорила половина населения страны. Города Минск, Бобруйск, Мозырь, Витебск, Могилев, Полоцк, Рогачев, Борисов, Орша, Жлобин, Гомель, Речица, множество местечек были населены преимущественно евреями. Могу назвать даже цифры и проценты, но это будет скучно. Поэтому белорусы превосходно говорили на идиш, а их дети предпочитали ходить в еврейские школы. Были в то время еврейские техникумы, в Академии наук проблемой еврейской культуры занимался целый институт, работал Я.Д.Т. – Яўрэйскі Дзяржаўны тэатр в Минске, а в Бобруйске и Могилеве театральные коллективы тоже работали на языке идиш.
Герб вполне отражал еврейскую национальную жизнь. Посмотрите на вывеску Белорусского государственного университета тех лет: на ней герб и название вуза на языке идиш. Кстати, это моя альма-матер.




Так было до «тридцать веселого» 1937 года. 5 апреля 1937 года был принят новый герб. Его подогнали к Сталинской конституции. Этот герб просуществовал до 1950 года. И, как ни странно, на одной из ленточек оставалась надпись на идиш. А вот с 1950 года «пролетарии всех стран» на идиш уже не соединялись. Потому что начался большой «культпоход» против еврейской культуры, пошла борьба с национализмом, война с «нацдемовщиной» не прекращалась никогда, и всё еврейское стало не просто исчезать, а выкорчёвываться. Заодно и белорусское, национальное. И называлось это всё «ленинской национальной политикой».
Но эту страницу истории наши люди уже знают хорошо, испытав ее на собственном горбу. А вот еврейская надпись про пролетариев всех стран на государственном гербе вошла на страницы истории. Ничего подобного не было нигде.
И еще назову одну любопытную цифру: к началу Великой Отечественной войны в Белоруссии жили один миллион 85 тысяч евреев. Большинство из них - в западной части республики. На Ванзейской конференции гитлеровцы посчитали всё это с немецкой скрупулезностью и с точностью до одного человека. Жили…
В годы Холокоста в Белоруссии погибли свыше 800 тысяч евреев.

«ЛЕГЕНДАМИ НЕ КОРОНУЙТЕ НАС»







Поэту Изи Харику было всего 39 лет, когда голос его оборвался.
Подростками-мальчишками мы облазили все дворы в районе Немиги. Этот еврейский район в центре города называется по имени реки, которую давно взяли в трубу, но о которой в жемчужине русской исторической и поэтической литературы - в «Слове о полке Игореве» - говорится: «На Немиге снопами стелются головы русские». В годы гитлеровской оккупации здесь было гетто, и сто тысяч голов еврейских полегло здесь снопами – минских и свезенных сюда специальными эшелонами евреев из многих стран Европы.
Шла реконструкция города, и над этими дворами, где ютились старые еврейские семьи, уцелевшие после войны, уже нависли разбивающие древние дома и проходные дворы стальные груши эскаваторов. Сёмка Виногура, сын директора закрытого Государственного Еврейского театра, водил нас по этим дворам. Он уже учился в университете, а мы увлекались тогда поэзией. Сёмка затащил нас в глухие дебри какого-то двора и сказал: вот здесь он жил.
- Кто?
- А вот кто! Ты слушай!
И Сёмка начал читать. Сначала по-еврейски, а потом и на русском. Я запомнил:

Хочу сказать и сердцем и душою
Потомкам нашим – внукам, сыновьям:
Пусть нынешнее бытие земное
Не кажется каким-то чудом вам.
В грядущем мире- солнечном, счастливом
Про нас вы вспоминайте без прикрас,
иронией не пачкайте игривой,
легендами не коронуйте нас.
Правдивое про нас найдите слово,
Воздайте нам за все наши дела.
Мы жили и работали сурово,
Нас истина суровая вела.
Мы этот мир построили руками,
Согреть старались собственным теплом.
Мы – будущего закладные камни,
И каждый лег в фундамент тот живьем.
Сквозь пыль руин мы двигались колонной
По скошенному, колкому жнивью.
Единственное было суждено нам:
Оставить с песней грешную землю.
Примите же, счастливые, другие,
От нас, от окровавленных наказ:
Я вас прошу: родные, дорогие,
Легендами не коронуйте нас.

Имя автора тогда для меня прозвучало впервые – Изи Харик.
Я не могу толком объяснить, почему мы, мальчишки той голодной поры, интересовались поэзией, литературой, да еще и на языке идиш, которого мы не знали? Почему имена писателей белорусских не были для нас пустым звуком? Почему мы не интересовались футболом, походами за город и каким-либо поиском неведомо чего? Интересовались. Играли, ходили, искали. Оружие, в основном. Находили. И даже испытывали на себе. Кто без руки остался, кто без ноги. Гришка Бородулин еще в молодые годы написал, как «Орленка» поет «палата минеров» - так называли мальчишек, подорвавшихся на немецких минах.
Но магия слова для нашей компании, издававшей с седьмого класса свой рукописный журнал «Любмарлист» (любитель марать листы) тиражом в один экземпляр была для нас и жизнью, забавой. Может, и творчеством.
Такое было время, объяснить которое невозможно. Мы не знали идиша, но знали, что это наш язык. Такой же, как белорусский, польский, русский. Как ленточки на гербе республики. Вот стихи Изи Харика прекрасно звучали и на русском, и на идиш, и на белорусском. И это было чудо. Как объяснить? Не знаю.

А от земли, от звездного мерцанья
Такая воцарилась тишина,
что слышно, как рождается весна,
и жадно я ловлю ее дыханье.

Мальчишка из Зембина под Борисовом стал любимым еврейским поэтом. А это ли не чудо? Изи Харик был не только поэтом, но и ученым, крупным общественно-политическим деятелем. В связи с 15-летием творческой деятельности он получил такую телеграмму от ЦК Компартии Белоруссии: «Юбилей Харика свидетельствует о победе ленинской национальной политики. В условиях капиталистического строя Харик не сумел бы развить свой талант художника слова, он был бы обыкновенным местечковым сапожником".
Вот телеграмма от Янки Купалы: «Выдающемуся песняру еврейского трудового народа. Славный Изи Харик! От чистого сердца поздравляю с днем юбилея. Пусть твои думы и песни и дальше пробуждают в сердцах радостные чувства».

Нам было тогда по 18-19 лет, когда из сталинских лагерей стали возвращаться отцы, родные и близкие. У некоторых ребят никто не вернулся. Как с войны. Из семьи Изи Харика в живых осталась только его вдова Дина Звуловна Харик. Она отсидела двадцать лет в ГУЛАГе. В специальном детском доме НКВД были убиты двое ее детей – годовалый Давид и трехлетний Юлик. За что? За то, что их отец был народным поэтом и создавал литературу на идиш.
Молчаливая, как стена, она не могла говорить об этом. Мы очень просили рассказать о Поэте, но она только спрашивала: «Зачем? Кому это надо? Кого это может интересовать?». Мы говорили с ней об Истории, но она хорошо знала, что в этой проклятой богом стране историю переписывают всякий раз, когда приходит новый правитель. Память о большом еврейском поэте принадлежала только ей. И она жила с ней до последнего своего дня. И мы не могли ни в чем упрекнуть эту женщину, которая ходила по нашему городу отрешенная от всего, но с высоко поднятой головой, как тень страшного прошлого.

Как дерево выцветшей ветки,
при солнечном свете страшна,
в салопе, потертом и ветхом,
идет по бульвару она.
Идет привиденье земное
По улицам мимо ворот …
И шепот ползет за спиною
«Любовница века идет».

Это стихи Александра Городницкого про любовницу Блока, русского поэта с похожей судьбой.
Я расскажу не о любовнице, а о жене еврейского поэта и о нем, о еврейской поэзии в лицах, и о палаче, который всех их убивал.

Я был потрясен, когда незадолго до ее кончины получил из Минска толстый пакет, с двух сторон оклеенный экзотическими марками. Это были воспоминания Дины Звуловны Харик – 34 страницы убористого текста. Мне ничего не остается, как просто изложить воспоминания Дины Харик для того, чтобы показать, как билось сердце еврейской поэзии в те далекие годы, когда существовал ЛИТЕРАТУРНЫЙ ИДИШ, презрительно называемый жаргоном.
Отказаться от этого языка, на котором прожита такая жизнь, создана такая культура, – не меньшее зло, чем сталинский ГУЛАГ. Убивали сердце народа. И кто убивал? Сами евреи.

ЖИВОЙ ХАРИК

Семейная жизнь Изи и Дины началась ярко и романтично, как это бывает в историях с поэтами. Еще школьницей в своем родном Бобруйске она выучила много стихов поэта и декламировала их на школьных вечерах. Ей аплодировали, но она понимала, что эти искренние овации предназначены не ей, а Поэту. Так же было и в еврейском педагогическом техникуме, куда поступила Дина. И здесь на литературном вечере она впервые увидела его «живьем», слушала, как он читал свои стихи, такие родные, близкие, электризующие. Они звучали на языке ее мамы. Дина окончила техникум и ее оставили работать в Минске воспитательницей еврейского детского сада. Однажды, когда она пошла на прогулку с детьми, ей встретился человек, будто сошедший со страниц школьной хрестоматии. Это же Изи Харик! Живой! Она оцепенела, и он заметил это.
- Где я вас мог встречать? – спросил он. – И не кажется ли вам, что и вы меня где-то видели?
- Я? Видела! На фото в учебниках по литературе. В ваших книгах, на литературном вечере.
Они шли, и на них стали обращать внимание прохожие. Но вот что интересно: когда она шла одна, на нее и вообще в ее сторону никто не смотрел.
- Почему они глазеют на вас? – спросила она.
- Не могут определить: то ли мы муж и жена, то ли отец и дочь. Для отца я, пожалуй, молод, а для мужа как будто стар...
Разница в возрасте у них была довольно заметной.
- Сегодня в клубе Союза писателей встреча с Давидом Бергельсоном. Хотите пойти?
- Очень!
Они договорились о встрече.
Сотрудницы Дины заметили, что с ней что-то произошло. Стали расспрашивать. Только Рае Клугман она рассказала о своей неожиданной встрече.
- Вполне возможно, что это и не Харик вовсе, а просто похожий на него человек, и его принимают за Харика. И вот он морочит головы таким наивным девчонкам, как ты. Многие субъекты, например, выдают себя за Михаила Зощенко. Даже газеты об этом писали. Так что будь осторожна, - посоветовала Рая.
- Нет, это Изи Харик, он точно такой, как на портретах. Он пригласил меня в клуб писателей!
Пока девушки обсуждали «горячую» тему, под окнами замаячила знакомая фигура. Рая выглянула в окно:
- Он!

На вечере в клубе писателей Давид Бергельсон читал главы из своего романа «У Днепра». Читал отчетливо, выразительно. Дина была в восторге. Харик провожал ее домой. Они шли молча, потому что Дина не знала, о чем говорить. О литературе? Боже сохрани! Она была уверена, что если заговорит о литературе и поэзии, на этом их отношения закончатся. Но он вдруг спросил:
- А когда мы снова увидимся?
Они виделись каждый день. В его двухкомнатной квартире, в которой были стол, кушетка и море книг. Она спросила:
- А кто у вас убирает?
- Наши руки – наше достояние. Что может быть дороже этих сильных рук? – ответил он строчкой своих стихов и пошел хозяйничать на кухню.
Потом он диктовал ей детские стихи для утренника, сочиняя их прямо на ходу. Случалось, сочинял и песенки для детей, басни, сказки, но строго предупредил Дину, чтобы она не открывала его авторства.
Однажды как бы невзначай в зимний вечер к Изе пришли Зелик Аксельрод, его отец – седой сутулый еврей. По клочкам его светлых волос можно было догадаться, что он был когда-то блондином. С ними была и сестра Зелика Рейзл, очень симпатичная девушка, но она хромала.
- Мне будто сердце подсказало, что вы зайдете, и я приготовил угощение. Диночка, помоги накрыть стол, - сказал Изя.
И тут она поняла, что этот визит не случайный. А на следующий день после «боевого смотра» Изя спросил, согласна ли Дина стать его женой?
Он сказал:
- По еврейскому закону следует просить разрешения у родителей. Так что тебе придется съездить в Бобруйск.
- Даже если они будут возражать, я их не послушаюсь, - сказала Дина.
- Наши родители чтут еврейские традиции и мы обязаны их чтить. Это закон, основа основ нашего народа. Так что поезжай в Бобруйск.
И Дина послушно поехала. Отец сказал Дине:
- Слишком высоко лезешь, дочка!
Но мама сказала:
- Счастье привалило.
На свадебной пирушке гуляла вся редакция журнала «Штерн». Тамадой был Зелик Аксельрод, чей юмор разил всех наповал.
На работе Дина сказала, что вышла замуж, но имени мужа не назвала. Однажды вечером одна из воспитательниц детсада увидела через окно Изю и воскликнула:
- Смотрите: сам Изи Харик идет прямо к нам!
- Видимо, он хочет своего ребенка устроить в наш сад.
- Так он же не женат!
Все засуетились, расставили стулья, стали прихорашиваться. Дина пошла встречать, и когда они вошли вдвоем, сказала:
- Познакомьтесь с моим мужем!
Случилась немая сцена, как в гоголевском «Ревизоре». Все буквально онемели.
- Вам не нравится ее выбор? – спросил Изи Харик.
- Все происходит, как во сне. Светлого вам пути! – сказала заведующая.
И позже Дине казалось, что все это было во сне: писательские сходки, литературные споры, еврейские книги, литература на идиш, живая, полнокровная, как сама еврейская жизнь. Было ли это с ней – ощущение полета, счастья?
Потом они убили счастье. Но до этого прошло еще несколько светлых лет.

УБИТАЯ ПОЭЗИЯ

Портреты Изи Харика были в школьных учебниках, его стихи учили наизусть в еврейских школах и техникумах, они звучали по радио, и в каждом доме знали это имя.
Никто не заставлял учить на память эти стихи. Они запоминались сразу. Поэта с огромной шевелюрой узнавали на улицах, и каждый встречный здоровался с ним. Это как раз было во времена, когда государственный герб был украшен еврейскими письменами.
У Харика всегда не хватало времени, и 24 часов в сутки для него было мало. Он работал, будто предчувствовал, что завтрашнего дня может и не быть. Вот его должности: поэт, председатель еврейской секции писательской организации Белоруссии, главный редактор литературно-политического журнала «Штерн» («Звезда»), член ЦИКа БССР, член-корреспондент Академии наук БССР, член президиума Союза писателей СССР.
Естественно, что дня ему не хватало. Он часто задерживался на заседаниях, пленумах, сессиях и литературных вечерах. А когда же писал? По ночам. Старался не смотреть на часы, и часто утро заставало его за письменным столом. Он редактировал рукописи, отвечал на многочисленные письма, читал стихи молодых. Никто не мог понять, когда он писал свое. А новые его стихи появлялись регулярно и довольно часто. Дина видела, как он переписывает набело уже готовые. Потом вычислила: он писал ночью, когда в доме все уже спали. Но когда работал над большой поэмой, он брал отпуск за свой счет и ехал в Дом творчества под Пуховичами, где писатели прочно обосновались в одном из еврейских колхозов. И когда в печати появлялась подборка его новых стихов или поэма, это становилось литературным событием.
К ним часто приходили друзья Харика, молодые поэты. Они появлялись безо всякого предупреждения и читали новые стихи. Однажды вечером Дина услыхала шорох за дверью. Отворила дверь, и увидела на пороге молодого паренька – шапка, как у Изи, кудрявая шевелюра – его же, тужурка и гетры - тоже, как у Изи. Для полного и абсолютного сходства не хватало только пенсне.
- Рувеле, заходи. Моя жена не кусается. – И уже, обращаясь к Дине:
- Это Рува Рейзин – молодой и очень талантливый поэт. Сейчас будем ужинать, раздевайся.
- Нет, я только почитаю новые стихи…
- Нельзя ли совместить стихи с ужином?
Рува смущенно улыбнулся и, едва Дина вышла на кухню, начал читать нараспев.
Когда гость ушел, Дина сказала мужу:
- Кажется, он тебя пародирует – все твои движения, твои интонации, манеры...
- Он ведь молод, и ему очень хочется быть похожим на поэта.
Едва ушел хрупкий Рува, как появился здоровый, широкоплечий, но опять же одетый точь-в-точь, как Изя, Мотл Грубиян. Писал он удивительно много, но хорошо. Мотке Дегтярь, Лейб Талалай, Генах Шведик – молодые авторы, которые абсолютно во всем подражали Изи Харику. Но у каждого из них в творчестве был свой почерк, свое неповторимое обаяние и великолепное знание родного языка.
Когда Изи Харик был дома, двери квартиры не закрывались. Он буквально за руку вводил в еврейскую литературу Хаима Ласкера, Самуила Гельмонда, Григория Березкина, Сару Каган, Гирша Релеса, Хаима Гуревича, Семена Лельчука, Пиню Плоткина, Липу Геллера, Бориса Медреша, Захара Барсука, Матвея Каплана, Цалу Ботвинника…
Это была молодая поросль еврейской поэзии.
Дину беспокоило, что их скромная квартира на улице Островского превратилась в дом открытых дверей, и она осторожно сказала мужу:
- Может быть, ты бы принимал их всех в редакции? И время бы выиграл, в котором ты так нуждаешься.
- Думаешь, у меня в редакции много свободного времени? Читаю письма и манускрипты, приходят писатели. Это же ЕВРЕЙСКАЯ литература! Приходят ко мне и как к депутату, члену ВЦИК.
- Если так, то установи регламент.
- Что ж я – чиновник, по-твоему?! Я – поэт.
Дина усвоила тогда простую истину: талант и добро умножаются, если есть центр, вокруг которого все группируются. Таким центром был ее муж, к которому тянулось всё доброе и талантливое. Их называли «питомцами Харика» – писателей, творивших на языке балагул, местечковых и городских ремесленников, сплавщиков леса, бобруйских, витебских, гомельских, мозырьских, минских рабочих, тружеников первых еврейских колхозов - белорусские евреи с охотой стали работать и жить на земле.
Да, тот герб отражал полнокровную жизнь. Моисей Тейф, Мендл Лившиц, Лазарь Кацович, Эли Каган, Израиль Серебряный, Ривка Рубина, Сара Каган, Абрам Каган, несмотря на свою молодость, были в то время уже известными писателями. Да и самому Харику было всего-то 35. И это был только 1935-й год, когда у поэта был особенный творческий взлет.
Моисей Тейф тогда учился в Москве, но на каникулы непременно приезжал в Минск, и квартира Хариков наполнялась его богатырским смехом.
Тейф выглядел, как циркач, который на арене гнет подковы и поднимает штангу. Впрочем, он умел и это делать. В компании держал себя свободно и даже бесцеремонно. Находчивый и остроумный, он не оставался в долгу, когда его задевали словом. При этом Моисей был великолепным рассказчиком и всегда приходил со своей женой Розой Плоткиной – обаятельной певицей, которая исполняла песни на стихи Изи Харика. Их появление в доме всегда сулило праздник.
Поэт Гирш Каменецкий был полной противоположностью Мойше Тейфу. Всегда молчаливый, он был предрасположен к мягкому юмору. Ривка Рубина всегда приходила со своим мужем, известным художником Меером Аксельродом, который приносил свои эскизы и просил присутствующих высказаться о них. Моисей Кульбак, Зелик и Меер Аксельроды, Айзик Платнер никого не щадили. Шутки и розыгрыши не смолкали ни на минуту, однако никто не обижался.

Эли Каган рассказывал о поэтическом вечере в Борисове, на родине Изи Харика, где его знал и стар и млад. Там отличился тот самый молодой поэт Рува Рейзин, который во всем подражал своему кумиру. Рува был маленький, щупленький – просто заморыш. Но шевелюра была хариковской, и осанка, и манера говорить. Он даже пенсне нацепил. Пожилая женщина внимательно смотрела из зала на этого эпигона-заморыша, и вздохнув так тяжело, что услышал весь зал, сказала:
- С’из аз ох ун вэй, что сделали из нашего Харика в Минске!

НА ВЕРШИНЕ ЕВРЕЙСКОГО СЧАСТЬЯ

Изю как депутата и представителя верховной власти назначили руководителем делегации Белоруссии, которая направлялась в Биробиджан. Два месяца длилась эта поездка. Харик собрал для жителей Еврейской автономной области вагон подарков, который прицепили к поезду. Он вернулся оттуда уже с готовой книгой стихов, посвященной освоению Дальнего Востока и строительству еврейского культурного очага. Книга вышла одновременно на трех языках – идиш, русском и белорусском.
Дина и Изи переехали в новый писательский дом, и соседями Хариков оказались классики белорусской литературы – прозаик Змитрок Бядуля, еврей, и поэт Андрей Александрович, татарин. Оба они писали по-белорусски. Особенно подружился Харик с Самуилом Ефимовичем (Бядулю было принято называть по имени-отчеству. Они любили вместе бродить по лесам возле Ждановичей, а когда возвращались - всю ночь писали. В том лесу Изи Харик выходил свою известную поэму «На чужом пиру». Поначалу Дина боялась, что Харик по рассеянности и задумчивости может заблудиться в лесу, но Бядуля ее успокоил: в молодости он работал в лесу, читал лес, как книгу, поэтому заблудиться в том лесу они никак не могли.
В долгие зимние вечера к Харикам заходил Янка Купала со своей женой Владиславой Францевной Луцевич. Купала интересовался еврейскими пословицами и поговорками, сказками и легендами. Владислава Францевна мило шутила. Это было подлинное братство литератур и литераторов, людей, окрыленных родным словом – неважно, на каком языке оно звучало. В квартире Харика собирались Михась Лыньков, Платон Головач, Петрусь Бровка, Кузьма Чорны, Алесь Кучер, Алесь Дудар – многим из них предстоял потом один путь с Изей на Голгофу ГУЛАГа. При Союзе писателей тогда плодотворно работали секции белорусской, русской, еврейской и польской литературы – все это было отражено на государственном гербе республики. Независимо от языка, на котором они писали, литераторы жили одной семьей, одной заботой, одними интересами. Изи Харик был кровно связан с родной белорусской землей, и это отражалось в его поэзии. Его поэмы «Минские болота», «Хлеб», «Душой и телом», «Круглые недели», «На чужом пиру» и многие стихи созданы на основе экзотики тематики родной Беларуси. Он писал:

Я знаю тебя, Беларусь,
Как пять своих пальцев.

Любую и ночью тропинку найду.
Дороги и реки живые,
и мягкость твоих вечеров
и чащи поющие чую.
Мне милы березы в снегу
И сосен стволы огневые.


Стихи и поэмы Изи Харика были в школьных хрестоматиях и в соответствии с программой изучались на территории всего Советского Союза. Его имя стояло в ряду с такими поэтами, как Николай Асеев, Эдуард Багрицкий, Николай Тихонов («Гвозди бы делать из этих людей»), Михаил Светлов, Микола Бажан, Михась Чарот…Его принимал Максим Горький, он был в президиуме Первого съезда советских писателей.

РАЙ ИЛИ ПЕКЛО?

Запомнилась Дине поездка в Москву в феврале 1937 года на юбилейные торжества, посвященные Пушкину. Янка Купала и Изи Харик были приглашены с женами. В метро Владислава Францевна решила устроить веселый розыгрыш. Она вошла в образ отсталой колхозницы и, когда встала на ленту эскалатора, по-деревенски вдруг заголосила:
- А божухна мой! Ой, мамочки маі! Куды ж гэта лесвіца нас прывязе: у рай ці у пекла?
Двое военных подхватили Владиславу Францевну под руки и бережно свели вниз.
- З такімі хлопцамі і у пекла не страшна! – смеялась жена Купалы. А одна москвичка-общественница, не поняв, что это обыкновенный розыгрыш, громогласно возмущалась: « Я и не думала, что в провинции есть такие суеверные и отсталые женщины!» Когда Дина рассказала об этом происшествии Янке Купале, Иван Доминикович рассмеялся:
- Это в ее стиле!
На правительственном приеме с участием вождя всех народов и лучшего друга писателей Янка Купала, который тостов обычно никогда не пропускал, заметил, что Дина их пропускает.
- Изя, она подводит белорусскую делегацию, - сказал Янка Купала.
- Извини, Янка, но это уже в ее стиле! – сказал Харик.

«ЗОЛОТЫМИ БУКВАМИ МЫ ПИШЕМ»

Его арестовали в Доме творчества писателей 11 сентября 1937 года. Конвоировали у всех на виду к железнодорожной станции. Он успел крикнуть прохожим: «Передайте Дине, что меня забрали. Пусть не беспокоится: я ни в чем не виноват, разберутся. Сыновей пусть бережет».
Тогда все так говорили: «Разберутся и выпустят». Ведь и в самом деле никто не был виноват. Между тем поэту Изи Харику были предъявлены такие обвинения: «Подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения, кооперации, совершение террористических актов, участие в антисоветской организации, участие в боевой террористической группе, подготовившей и осуществившей убийство С.М.Кирова, связь с немецкой и польской разведками, от которых он получал задания шпионского, диверсионного и террористического характера, проводил активную контрреволюционную троцкистскую деятельность в области литературы и печати».
Не много ли для одного поэта, единственным оружием которого было стальное перо? Если осознать весь этот набор обвинений, нормальный человек может сойти с ума. Ему и думать не давали: Изи Харика поставили на «конвейер». Так называлась особая пытка, когда в камере, наполовину заполненной водой, надо было сутками стоять по стойке «смирно».
Конвейер состоял в том, что следователи постоянно менялись. Они требовали назвать сообщников по всем пунктам предъявленных ему обвинений, подписать признания, «разоружиться перед партией».
Изи Харик ничего не понимал и никого не называл.
Такой «конвейер» длился месяц и еще десять дней. Сидевший в соседней камере на Володарке поэт Станислав Петрович Шушкевич (отец теперь известного всем «беловежского зубра», одного из подписантов приговора бывшему СССР) вспоминал:

- Оттуда доносился беспрерывный крик на еврейском, русском и белорусском: «Фар вос?», «За что?», «Чаму?».
Станислав Петрович предполагал, что Изи Харик от пыток сошел с ума. Их вместе водили в тюремную баню, и поэт опрокинул на себя бадью с кипятком.

Поэты всегда провидцы. Незадолго до ареста Изи Харик написал:

Сердце вечно будет молодым,
Если даже снег висков коснется.
И оно перед концом своим
Выкриком последним расплетется.


«За что? Почему? Зачем?» – это и был последний выкрик еврейского поэта.
Суд длился десять минут. Стоять Харик не мог. Два конвоира подпирали его. Приговор стандартный: «К исключительной мере социальной защиты – расстрелу». Изи Харик выслушал его, улыбаясь. А потом вдруг заговорил очень громко и четко. Эта же тройка судила и Станислава Шушкевича, поэтому он слышал слова Харика и запомнил их навсегда, тем более, что говорил обреченный по-русски: «Я по коробу скребен, по сусекам метен, я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, я из Зембина (родное местечко под Борисовом) ушел, от Ежова ушел, от тебя, Виссарион Иосифов, подавно уйду!». И вдруг запел: «За столом никто у нас не лишний, По заслугам каждый награжден. Золотыми буквами мы пишем Всенародный сталинский закон. Я другой такой страны не знаю…».

- Ему заткнули рот, стали душить, - рассказывал старый поэт Шушкевич, а меня будто самого душили. Сердце свое тогда я впервые почувствовал. Нет, я полагаю, что Исаак Давидович Харик не сошел с ума. Так он смеялся над «Военной коллегией Верховного суда СССР».
Впрочем, как вспоминал Станислав Шушкевич, на следующий день другой поэт – Сергей Фомин – после зачтения ему расстрельного приговора - тоже запел: «Вставай, проклятьем заклейменный…». И судьи-убийцы вынуждены были встать и стояли, пока гимн коммунистов не был допет до конца.
Станислав Петрович Шушкевич видел, как связанного по рукам и ногам Изи Харика тащили по коридору следственной тюрьмы. Харика трудно было узнать, но поэт всегда узнает поэта, даже окровавленного.
Его вбросили в «Черную Марусю», а потом туда же втолкнули коллег по перу Харика – Платона Головача, Михася Зарецкого, Моисея Кульбака, Анатоля Вольного, Якова Бронштейна…И еще в ту «Черную Марусю» втолкнули ученых – Степана Маргелова, Григория Протасеню, Евгения Успенского…
А Станислава Шушкевича «помиловали» – его приговорили к 25 годам лагерей.
Куда же ушел тот черный автобус?
Я знаю: он ушел в Куропаты.

У КРЕСТА В КУРОПАТАХ

Сейчас здесь стоит огромный крест, повязанный бело-красным белорусским рушником. И скамейка Билла Клинтона. Когда президент США впервые в истории посетил Белоруссию, свой первый визит он совершил в Куропаты. В память об этом и установлена скамейка, не раз поруганная и оскверненная вандалами. Куропаты под Минском - святое место. Вечером, когда наступают сумерки, кто-то невидимый зажигает множество свечей. Всех свчей мира не хватит, чтобы осветить это урочище. Сколько здесь оборвалось жизней и судеб, не знает никто, даже очень компетентные в таких делах органы. Известно только, что здесь расстреливали с 1937 по середину пятидесятых. С четырехлетним перерывом на войну. Для кого-то уже прошлый век, а для нас жизнь. И место это тоже еще долго бы оставалось тайным, если бы не вездесущие мальчишки. Сюда шагнул город, и в его лесопарковой зоне мальчишки стали играть в футбол…человеческими черепами. Черепа эти имели одну особенность: пулевые отверстия в затылках. Мальчишек прогнали, и в 1987 году сюда пришли археологи во главе с младшим научным сотрудником Белорусской академии наук Зеноном Позняком. Ученые установили то, отчего содрогнулись двухмиллионный город, Европа, а затем и весь мир: здесь расстреливали. Это место массовых казней. Потом оказалось, что свои Куропаты есть в каждом городе СССР, где не бездействовали управления, главки, городские и районные отделы и отделения НКВД-МГБ-КГБ. Все советские города стояли на костях расстрелянных людей. Вот почему провидец Изи Харик писал:

Мы будущего закладные камни,
легендами не коронуйте нас!

В 1956 году только что возвратившаяся в Минск из ссылки Дина Звуловна Харик получила такую казенную бумагу из Военной коллегии Верховного суда СССР:

 «Дело по обвинению Харика Исаака Давидовича пересмотрено Военной коллегией Верховного суда СССР 13 июня 1956 года. Приговор Военной коллегии от 28 октября 1937 года в отношении Харика И.Д. по вновь открывшимся обстоятельствам отменен, и дело за отсутствием состава преступления прекращено. Харик И.Д. реабилитирован посмертно».

Подпись какого-то полковника, печать, дата. Вся судьба поэта и гражданина в этих коротких, как выстрелы в затылок, строчках.
Кто может отменить смерть «по вновь открывшимся обстоятельствам», которых вообще не было?
Историкам будущего еще предстоит установить точную цифру безвинно убиенных, прочитать архивы Лубянки и Кремля. Но сейчас это невозможно – чекисты вновь засекретили свои архивы. Надо еще убить сатанинскую силу, которая по-прежнему шастает по той стране, дабы шальными ветрами не вынесло ее за пределы Гулагии.     

ИСПОВЕДЬ ПАЛАЧА

А кто-то по ночам у куропатского страшного креста, под которым лежит в желтом песочке едва ли не полгорода, зажигает свечи. Кто? Очень меня заинтересовало это, и я привык удовлетворять свое любопытство, тем более, что рядом с Куропатами живет мой брат.
Мы вычислили того человека и нашли. Не назову его фамилии – винтика страшной машины, потому что есть у него внуки и дети, которые ни при чем. Такой может жить в любом городе, их еще много осталось – почетных чекистов, получающих вполне приличную пенсию от своего ведомства. У него осталась военная выправка, привычка смолить папиросы с милым для чекистского сердца названием «Беломорканал», прятать глаза. То-есть он в тебя смотрит, не мигая, но ты его глаз не увидишь – так эти люди заточены. Он уже очень старый. Привык совершать прогулки только в темноте, боится, что кто-нибудь да узнает. Да кто его узнает? Тех, кто видел его вблизи, давно уже нет в живых. Время давно изменило его облик – милый такой старичок. Говорил, что к нему давно пришло покаяние, поэтому, соблюдая предосторожности, убедившись, что в ночном урочище он один, старик, похожий на человека, ставит свечи. И зажигает их – каждый вечер по пятьдесят. Зовут его Прокопий Степанович. Впрочем, его могут звать как угодно. Он – профессиональный палач. Исполнитель. Не исключено, что именно он и поставил последнюю свинцовую точку в судьбе еврейского поэта и его товарищей по перу.
Меня всегда волновали две точки человеческой души: пик взлета и глубина падения. Пик взлета Изи Харика я вам показал. А вот глубина падения…
Я даже ездил по зонам Сибири и Заполярья и беседовал с убийцами – женщинами и мужчинами.
Что меня поражало всегда, это то, что они очень похожи на людей: смеются, плачут, болеют, что-то переживают и даже во что-то верят, бывают набожными. Любят детей. Видел и «исполнителей» – тех, кто приводит в исполнение смертные приговоры, которые в Белоруссии не отменены до сих пор. При таких режимах, как там сейчас, их не отменяют и даже не приостанавливают.
Так вот – эти исполнители ходят в погонах младших офицеров или прапорщиков. Они люди достаточно молодые, не все законченные алкаши, есть среди них спецназовцы, офицеры-профессионалы. Профессиональные убийцы. И работа эта приносит им удовлетворение, потому что она хорошо оплачивается. Они тоже похожи на людей, но это не люди. Внешне их очень трудно отличить. Где проходит эта грань, - не знаю, но думаю, что она состоит в отсутствии хоть элементарной морали.
Изи Харик писал:

И я протягиваю руку к чернозему,
Чтобы силу ощутить родной земли.

Поэт каждым атомом своего существа, каждым ударом сердца чувствует жизнь, ловит мысль, поднимающую его к вершине духовной, запрягает эту мысль в стихотворную поэтическую строчку и заставляет работать мысли другого человека. Поэзия возвышает, если она настоящая. У убийцы палача один-единственный подход к своему существованию: были бы гроши да харч хороший. А сколько таких, состоящих на довольствии гнуснейшей власти, воспитала страна, чей символ был – Серп и Молот? А разве таких нет сегодня среди нас?
Давайте послушаем исповедь Прокопия Степановича – почетного чекиста, палача. Это документ исторически, позволяющий судить и в какой-то степени понять, в какой стране мы жили и кому служили.

Шел 1937-й год. Мне уже 19 стукнуло. Я на заводе Ворошилова работал, по полторы нормы за смену тогда давал, на Доске почета висел, все партийные поручения добросовестно выполнял. Вот в это время и стал я замечать, что с нашего завода начали исчезать люди - сначала инженеры, потом исчез директор, его заместитель, главный инженер. Нам объяснили, что все они оказались врагами народа. Я выступил на собрании и возмутился: так много развелось врагов народа потому, что мы, партийцы, бдительность притупили. Говорил я об этом искренне.
После того собрания вызвали меня в райком партии. Спросили, здоров ли, какое у меня образование, как политику партии и товарища Сталина понимаю в отношении врагов народа и изменников родины. Я, конечно, был за их полное и немедленное искоренение, поскольку они мешают нам жить. Газеты-то я читал и помнил, о чем в них пишут. А мне в ответ: именно вот такие энтузиасты-добровольцы нам и нужны. (Обратите внимание: добровольцев-энтузиастов, стахановцев на «великие дела» подбирала партия из числа самых «сознательных» рабочих – В. Л.).
Зачислили меня в органы, в кадры, в «Комнату особой службы». Задача – приводить в исполнение смертные приговоры. А я в жизни мухи не обидел. Дрожь и страх меня охватили, когда понял, в чем задание партии состоит.  

В нашей команде «Комнаты особой службы» состояло вначале шесть человек, а потом 24. Могильщиков на первых порах 25 хватало, позже и 72 едва управлялись – так много работы было. В 1937-1938 годах на одного исполнителя приходилось по 50 убиваемых. Я своих не считал, но рука к утру разогнуться не могла, не могла и маузер поднять. Поэтому прикомандированный к нам врач делал мне массаж. Я стрелял в затылок, как и положено по инструкции. Промахнуться невозможно. И каждый раз думал: слава Богу! На одного врага народа меньше стало! Федька Тараканов из могильной команды сноровисто опутывал тело убитого специальной веревкой, чтобы он не скорчился – так удобней потом его класть в яму.
Харчи тогда были что надо! Ведь как получалось? Человека уже давно нет в живых, а они – матери, отцы, сестры, дочери – все идут и идут, по двое-трое суток у ворот на Володарке простаивают, чуть ли не ради Христа просят принять передачу, уговаривают. А правды сказать нельзя – сам загремишь. Вот и выручали этих горемык - брали посылки для передачи, делили потом. Я шмотки не брал- продукты только.
А Федька Тараканов сильно запил, а затем повесился прямо на дереве в этом лесу, когда среди трупов увидал своего отца и брата – он сам их стаскивал в могилу.
Жил я поначалу в тюремном корпусе, потом, когда женился, купил собственный дом. Я стал старшим особой команды, на работу меня возили на служебной машине. И от своей работы испытывал восторг. Потом, уже после войны это произошло, задумался крепко: Гитлер вон сколько людей положил, а мы, чекисты, не меньше. Слишком много было этих врагов народа, чуть ли не весь народ. Я знал многих садистов из следователей, которые загоняли иголки под ногти, чтоб посговорчивее подследственные были, быстрее кололись. Они подвешивали их за ноги, прибивали ладони к нарам.  А мы работали чисто: выстрел в затылок – это даже не больно. Нет, поэтов никаких не знал – ни еврейских, ни русских, ни белорусских. Я и книжек-то никаких не читал, разве что про войну и про шпионов, газеты – это другое дело. Вместо меня всегда бы нашелся другой исполнитель: служить в органах считалось большой честью. В партии состою и поныне. В той же. А свечки ставлю потому, что скоро и мне предстоит предстать в главной синагоге перед главным синагогом.
Понимает ли, он кого убивал? Понимает: врагов народа.      

Я не придумал эту исповедь. Такое невозможно придумать, потому что у нормального человека не хватит фантазии. Один эпизод с Федькой Таракановым  чего стоит! А ведь живы еще эти мастодонты. Сегодня очень радуются тому, что наступила опять эра чекистская.
Сто свечей горит иногда по ночам в Куропатах. Действующие чекисты туда не ходят и свечей не ставят. Ходят лишь те, что из уже бездействующего резерва. Но они всегда готовы. Призрачен и хрупок этот огонь. Особенно зимой, когда траншеи, отмеченные крестами, занесены снегом. Этот снег греха не снимет. Ни с кого.

Мы этот мир построили руками,
Согреть старались собственным теплом.
Мы - будущего закладные камни
И каждый лег в фундамент тот живьем.

Так писал Изи Харик. Он был Поэтом и Провидцем. Но он не знал, что через десять лет после него другие «исполнители» уложат на родную минскую землю еще одну совесть русских евреев – Соломона Михоэлса. Сатанинская сила еще долго будет гулять по стране Гулагии. А Изи Харик вернулся к нам своими книгами. Расстрельщики безымянными сходят в могилы. Но с воинскими почестями и под грохот оружейных салютов – они офицеры. Так бывает, когда с государственного символа срывают ненавистные письмена, уродуя свои собственные гербы, в которых поверили люди. Там, где нет покаяния, нет и не  будет покоя. 

7 января 2008     

Количество обращений к статье - 7291
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com