Logo
18-29 сент. 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18











RedTram – новостная поисковая система

Всем смертям назло
Подземные жители-2
Ян Топоровский, Тель-Авив

(Окончание. Начало в № 311)

В детстве я мечтал стать подземным жителем. Это было во время ремонта квартиры. Я лежал на досках (отец вскрыл полы, чтобы настелить новые) и вглядывался в темноту подвала. Это было глубокое и просторное подземелье. Я зажег (тайком от родителей) свечу и пытался ею высветить дно. Однако обжегшись, выпустил ее из рук. Она упала вниз, но, слава Богу, пламя погасло в полете. Пожар (а внизу хранились соседские дрова и уголь) не удалось бы потушить. А через несколько месяцев соседи нашли в своем подвале чужую свечу и долго недоумевали, как она там очутилась: неужели кто-то вскрыл подвал и некоторое время там жил? Поверить, что свеча упала "с потолка", они не могли: входного люка, как в квартире Люси Калики, над головой не было.

Семье Калика, которые решили спрятаться на время немецкой оккупации в подвале, без чужой (читай – соседей, Ольги, Елены и их матери Мирьям) помощи не обойтись. По этому поводу Люся записала в дневнике "820 дней в подземелье": "Мы поделились своим планом с соседями-караимами. Сообщили, что снесем в подвал воду, пищу, вещи – их дело только передвинуть диван, чтобы прикрыть вход в наше убежище. Первоначально они отказывались. Но Рива убеждала: только на две недели! К шести утра соседи должны были дать ответ. Мы всю ночь не спим. Сидим на диване, под которым люк, и ждем. К утру Канторовичи дали согласие: но только две недели!

Рива тут же побежала к Ленским. Пусть и Соня с сыном спустятся с нами. Однако Соня отказалась: что будет со всеми евреями - будет и с ней. (Соня с младшим сыном погибли в гетто на Слободке, ее муж был расстрелян со всеми мужчинами, выведенными из тюрьмы, а старший сын Додик погиб на фронте)".

В подвале темень, затхлость и сырость - и лучу не пробиться. Но и две недели, как определили для себя подземные жители, надо жить с небольшими, если так можно сказать, "удобствами" и запасом пищи: "Расстелили на дне грубошерстный ковер метров пяти, сбросили туда подушки, перину, одеяла, тулуп, бутыль воды, сухари, сахар и еще кое-какую еду, свечки, керосиновую лампочку, масляную лампаду, одежду".

Но каково же было удивление подземных жителей, когда Ольга и Елена Канторович неожиданно свалили в люк железную кровать: для кого? Затем они снесли на руках 85-летнюю Меню - родную сестру их матери Мирьям. Напомним, что Ольга и Елена были еврейками, но смогли выправить себе новые документы. Так они стали караимами. В то время немцы не ставили знака равенства между караимами и евреями. Известность получила такая история: нескольким видным немецким ученым-антропологам нацисты задали вопрос о происхождении караимов. И те категорически отвергли принадлежность караимов к евреям. Они надеялись, что таким образом можно будет спасти хотя бы малую часть еврейского народа от истребления. А Ольга и Елена Канторовичи надеялись, что, прикрыв вход в подвал изодранным диваном, присыпав пол стружками из его нутра, никто не обнаружит евреев под землей.

Первые минуты пребывания в подземелье - как зарубки - на всю жизнь. Люся попросила меня обязательно привести в статье ее запись о тех минутах: "Мы остались в жуткой тьме. Боялись зажечь спичку, вымолвить слово. Через какое-то время над нами послышались шаги. Мы замерли: сдвигают диван, открывают люк! Это Оля и Елена спускают в подвал свою тетю Цилю, родную сестру их отца. Циля перед отправкой в гетто пришла проститься с племянницами. Она везла на саночках несколько мешков с американской одеждой (у Цили сестра в США). Племянницы Оля и Елена убедили тетю спуститься в подвал.

Итак, нас уже пятеро.
Тьма, тишина. Шок. Боимся зажечь спичку - в потолке щели. Прислушиваемся к шорохам. Прошло время, мы набрались смелости и начали разговаривать шепотом. Затем решились зажечь лампаду. Через день-два вдруг над нами раздался топот, слышны разговоры, крики... Мы снова в ужасе. Не понимаем, что происходит. Постепенно начинаем различать голоса жильцов нашего дома. Они вытаскивают мебель из нашей квартиры, дерутся из-за вещей. Мы в страхе, боимся, что им (пусть даже на топливо!) понадобился изуродованный диван, который прикрывает вход в наше убежище.

Через какое-то время - опять шаги. Кто-то отодвигает диван. О Боже, открывает люк! На экране осциллографа это мгновение обозначилось бы как ровная линия - сердце прекратило биться. В тот миг перестали биться сердца пяти подземных жителей: трех - из семьи Калика и двух - близких к семье Канторовичей.

С "небес" донесся предупреждающий шепот Ольги и Елены - и в подвал спустились новые жители: Маня с трехлетним Изей и дочерью-подростком Людой. Маня в дальних родственных связях с семьей Калика. Манина сестра Русина - жена Йоселе, племянника Жени Калики. Он был морским офицером, защищал Одессу. Погиб на фронте.

Можно сказать, что сформировалась еврейская подземная ячейка. Правда, в дальнейшем она будет распадаться, изменяться - жить по подземным, но все-таки человеческим законам. В ней - и взрослые, и дети. А дети не понимали, почему надо жить под землей. Трехлетний Изя боялся темноты, не отпускал мать, задавал вопросы (может быть, плакал!), не понимая, что подвергает опасности окружающих. Его, как могли, пытались успокоить - в худшем случае даже прикрывали ему рот рукой.

С малых лет мне доверяли ключи от нашего подвала. Даже поручали приносить из подвала дрова, которые отец заготавливал летом для буржуйки. Она стояла посреди нашей комнаты на цинковом листе - искры от головешек могли, вылетев из пасти буржуйки, поджечь доски пола.

В подвале, скажу вам, слышно было все, что происходит наверху. Наверху находилась квартира моего товарища Марика Каца. Я слышал, как Марик играл гаммы с учительницей музыки: "И - раз! И - два!". А в глубине подвала, там, где хранился уголь (уже другая комната), было слышно, как тетя Клара ссорилась со своим мужем Яшей.

Представляю, как прислушивались к звукам "свыше" подземные жители! И днем и ночью. Днем случались наверху обыски, а ночью отодвигался люк, возникали лица спасительниц: "Берите воду, дайте ведро помоев" - и опять смыкалась темнота. Чтобы слышать все, что происходило наверху, Люся и Рива придумали следующее: перевернули верх дном старую выварку, которая почему-то оказалась в подвале, и, взобравшись на нее, прижимали ухо к доскам. Все, что происходило на кухне караимов, было как на ладони, вернее, на слуху. Караимы знали об этой уловке Люси и иногда стучали в пол на кухне: "Тушите свечу, во дворе немцы!".

Вот что пишет об облавах Люся:
"В первые дни часто проводились облавы. Немцы искали евреев. Они входили в нашу полутемную кухню и, конечно, сваливались со ступеньки. Под ними пол прогибался, под доской - пустота, а мы в ней - в подвале. В это время я с сестрой, как дополнительные столбики-подпорки, поддерживаем снизу доску в том месте, где немцы спотыкаются. Все для того, чтобы они не почувствовали пустоту под полом.

...Во время облав нужно было успокаивать 85-летнюю Меню и маленького Изю. Тетя Меня возмущалась, почему мы всегда извещаем ее о плохом, почему мы не расскажем добрые вести. Например, что Велвеле, ее сын, пришел с войны. Она начинает кричать на еврейском языке. Мы просим ее замолчать. На что она говорит: "Mэ лозт мых ныт зугн а ворт!" ("Мне не дают слово сказать!").

Чтобы старушка успокоилась, ее нужно нежно обнять, прошептать, что наверху немцы, что нужно сидеть тихо. Она закатывает глаза кверху и начинает просить Бога, чтобы ее сын Велвеле вернулся с войны.

...А вот маленький Изя хватает свою маму Маню за шею, дрожит и обязательно хочет поговорить. Его обнимают, ласкают, закрывают рот ладошкой, но когда это не помогает, мать накрывает его подушкой. Мане тяжело с Изей. Мальчик неуправляем. Он часто плачет, капризничает. На самом деле, он был чудесным ребенком. Он меня научил произносить утреннюю молитву: "Мойди Ани, Лаяве Лехим, мыле хаим, Выкаим, чий хазаты" - не знаю, правильна ли она. Но когда (в ожидании облавы) он начинал плакать, у Мани сдавали нервы. Она даже хотела его удушить. Как-то положила на него подушки и решила сесть сверху. Мы отобрали ребенка. Она и сама плакала После этого случая она передала Русине - сестре Сони, что если ее не заберут отсюда, она убьет Изю".

Мы произнесли новое имя - Соня, а потому следует определить место Сони в происходящих событиях. В послесловии к "820 дням" автор упоминает:
"В воспоминаниях я, кажется, мало сказала о простой украинской женщине Соне. Напомню, наша дальняя родственница Русина, жена морского офицера Йоселе, приехала в Одессу к своей сестре Марии (Мане) перед самой войной. С ней - дочка Светочка четырех-пяти лет, необычайной красоты: длинные белые локоны, огромные голубые глаза с длинными ресницами. Личико - как зрелый персик, не описать - кукла! Да и сама Русина - коса вокруг головы и большие голубые глаза (не скажешь, что еврейка). Они поселились у нас во дворе. Подружились с Ольгой и Еленой.
Случилось так, что Русину с ребенком угнали в Богдановку (лагерь смерти – Я.Т.). В каком-то селе она показала немцу паспорт, выданный в Баку, и убедила его, что они не евреи. Она, видимо, произвела на немца впечатление - и он разрешил ей остановиться к доме украинской женщины Сони.
Вскоре Русина с дочерью и Соня вернулись в Одессу, в прежнюю квартиру, где опять встретилась с Ольгой и Еленой. Вот тогда-то к нам в подземелье и спустилась Маня - сестра Русины с двумя детьми (Изей и Людой).
Восемь месяцев Соня (как и сёстры-караимки) была нашим ангелом-спасителем. Она продавала вещи на рынке. Закупала продукты, готовила пищу для тех, кто скрывался в подвале. Вместе с Ольгой и Еленой она - часа в три ночи, во время глубокого сна всего двора, - передавала нам пищу и воду. Ночью раздавались глухие шаги - а нам казалось, что все слышно на улице. Затем скрип (нет, грохот!) отодвигаемого дивана: "Возьмите воду... Держите кастрюлю...Дайте посуду...". В эти моменты мы переставали дышать: могут услышать – люк у самого окна, а окно рядом с дверью, что ведет во двор. (Но присутствие Сони успокаивало нас и караимов). Когда под нами (через восемь месяцев пребывания в подземелье) сгнил грубошерстный ковер, Соня ночью переносила целые ведра гнилых нитей из подвала в огромный мусорный ящик в дворовом туалете.
Мане было очень тяжело, и она опять сказала Русине, что если ее не заберут из подвала, она убьет Изю, а потом и себя.
Русина украла – да простит ее Бог! - паспорт у соседки, женщины с двумя детьми подходящего пола и возраста. И подклеила фотографию Мани. А Соня увезла их к себе в село. Она спасла от гибели Русину с дочкой и Маню с двумя детьми. Не говоря уже о нас".

Войне не было видно конца. А вот вещи, которые семья Калика взяла с собой в подземелье, закончились: часть сгнила (помните ковер!), а часть обменяли на еду. Обмен совершали Ольга и Елена. А когда на обмен уже ничего не осталось, Женя, Рива и Люся стали подумывать о том, чтобы покинуть убежище. Не все ли равно, где умереть с голоду? Но караимы были против, утверждая: вас арестуют - и при первых же пытках вы выдадите всех. В том числе и их - Ольгу, Елену и Мирьям.

Доводы убедительные. Семья Калика осталась, но еду стала получать раз в день: кукурузную муку, разбавленную водой. Подобное варево называли мамалыгой, хотя вышеназванное (молдаване не дадут соврать!) больше похоже на хлеб, чем на жидкий суп. А вот у тети Мени и тети Цили (помните, у нее родственники в Америке!) вещи на обмен еще были. И потому тетя Меня и тетя Циля получали нормальный суп".

Как я писал в первой части этой статьи, моя мать, брат и сестра были спасены неким человеком, который отдал им свой талон на последний, покидавший осажденную Одессу пароход. Но голод сопровождал беженцев все военные годы. Мой изголодавшийся брат Сюня (когда мама была в больнице) не устоял перед соблазном и набросился на хлеб, который ему удалось где-то раздобыть. Для голодного человека это путь к смерти.

Люся помнит: "Тетя Циля не могла есть. Она отливала от своего супа в наши тарелки, и наше варево приобретало съедобный вкус. Однажды тетя Циля сказала Ольге и Елене, чтобы нам хоть как-то улучшили питание. Иначе пусть и ей дают то, что и нам. Несколько раз она отправляла свою пищу обратно. И тогда ей стали приносить то, что варили нам. И она героически хлебала мамалыгу.

...Но тетя Меня постоянно ссорилась с тетей Цилей. Она без конца придиралась к Циле, обзывая ее старой девой, разными базарными словами. Тетя Циля - культурная, интеллигентная, вежливая женщина - очень от этого страдала. Она старалась Мене не отвечать. Но тетя Меня не унималась. Она с шепота переходила на крик и ругань на еврейском языке. Мы начинали Меню успокаивать: сын Велвеле вернется с войны здоровый и невредимый. А она мне по-еврейски: "Ди вейст мыт веймен ди редст? Их ферцик юр ин марк! ("Ты знаешь, с кем ты говоришь? Я 40 лет на базаре!").

Нам уже начинают стучать сверху караимы: "Что у вас делается?". Мы объясняем: тетя Меня разошлась. И тогда сверху советуют, что надо делать, чтобы она навсегда замолчала! А Циля - чистюля. И каждый вечер перед сном делала холодные обтирания. Но Мене видеть это было невыносимо. И опять ругань и проклятия. Бедная тетя Циля! Она страдала от Мени. А Меня имела, как говорят в Одессе, счастье: ее спустили на руках в подвал, она лежала на железной кровати, ночами ела оставшиеся с обеда остатки пищи, а крошки сбрасывала на нас, лежащих на земле. И все время ругала Цилю.

За пару месяцев до освобождения Ольга и Елена устроились на работу в хлебный киоск, что находился напротив тюрьмы. Они собирали крошечные обрезки и передавали нам - вот когда мы почувствовали вкус хлеба. Кроме корочек они выдавали нам еще аж по два кружочка - как маленькие пуговички - монпасье. К кипятку - это большая радость".

Давайте поднимемся (хотя бы мысленно!) из подземелья в дом, а из него - в одесский двор. Многие квартиры свободны. Жители - в гетто, на фронте или в эвакуации. В одну из квартир, как вспоминает Люся, вселилась красавица Дорина с мужем Ионелом, румынским солдатом. Личная жизнь Дорины - ее дело. Хотя подобный брак был под прицелом у одесских партизан. Кроме того, Дорина во время дворовых облав вызывалась быть переводчицей у немцев. С ними и посетила квартиру караимов. Но - по убеждению Канторовичей - незаметно для немцев исправляла их ответы. Иногда и предупреждала: немцы обходят квартиры. Естественно, что Ольга и Елена сдружились с женой румынского солдата и однажды (боже мой, как они рисковали!) поведали ей тайну подземных жителей.

Люся рассказывает, что Дорина была настолько потрясена, что передала в подземелье кастрюлю сваренного борща, хлеб, сахар... Оголодавшиеся сдерживали свои чувства. Они хотели наброситься на борщ, но понимали, что в их ситуации еда - это смерть. А потому постепенно по ложке-две добавляли это удивительное варево к жидкому супу. Но в доме были и другие соседи, те, что дрались за вещи из еврейской квартиры. Помните? Может быть, по их доносу несколько раз и арестовывали Ольгу и Елену. Но они настаивали: мы караимы! Слава Богу, что никто и не подозревал о подземном мире под их квартирой. Но однажды жители подземелья сами поднялись из мира теней. Это случилось в 1943 году. Елена откинула люк, и Люся с сестрой выбрались наверх. Они вошла в свою, с заколоченными окнами, комнату. Сестры были счастливы даже от луча света, проникающего в дом. А прильнув к щели, увидели свой двор: "Мы заметили дворника у наших дверей. Он, обращаясь к кому-то, сказал, что идет за ломиком. (Обычно нас выпускали, когда в доме были Ольга и Елена, на сей раз в квартире была только старая Мирьям. И Рива попросила Мирьям сдвинуть диван на люк). Рива спустилась на лесенку, на голову поставила крышку люка и тихонько закрыла его. Но Мирьям, шаркая ногами, с трудом передвигалась. Ей трудно было задвинуть диван. К тому же все делала с грохотом. Мы пришли в ужас от этого шума. На наше счастье, дворник отошел от окна за ломиком.

А за месяц до освобождения мы чуть не погибли. Ольги и Елены не было дома. Мы снова были наверху в комнате. Вдруг мы увидели в щелочку немцев. Рива снова позвала Мирьям. Мы спрыгнули в подвал. Рива неудачно прикрыла крышку люка. И потому у Мирьям, которая стала задвигать диван, ничего не получалось.

Немцы стучат в дверь, орут, она от волнения не может задвинуть диван. Мирьям не успела выйти, как немцы ворвались в темную кухню и начали спотыкаться и падать с лесенки. И еще больше кричать. Вбежали в комнату, сорвали ставни с окон. У нас в подвале стало светло. Ведь свет проник сквозь незадраенный люк. Мы решили, что нас вот-вот обнаружат. Крутимся в подвале, ищем, что надеть, когда нас будут выводить.

Вместе со светом в отверстие люка влетела и кошка. Она стала метаться по подземелью: посыпались камешки в жестяное корыто, стоящее на земле... В подвале - звон, наверху - крики немцев. Рива бросила доску, который мы с ней поддерживали во время облав, и пустилась за кошкой. Старушка Мирьям стала упрашивать "гостей" перейти на ее половину, утверждая, что здесь пусто. В ее комнате и начался обыск. Немцы сдвинули с места диван. Слава Богу, что ее, а не наш.

После ухода немцев мы сидели обомлевшие, глядя на открытый люк. Это произошло за месяц до нашего освобождения".

О том, что приближалось освобождение, подземные жители догадывались по местным газетам. Не по тексту, конечно (кто же такое напишет!), а по формату: перед освобождением газета напоминала листовку.

Предчувствие свободы опьяняло одесситов. В частности, Канторовичей. Они все чаще делали безумные (с точки зрения подземных жителей) шаги. Другими словами, Ольга и Елена перестали (как делали до этого) хранить тайну подземелья. Не знаю, что думали по этому поводу караимы, но "внизу" все были в шоке: "8 апреля 1944 года к нам в подвал спустили двух русских парней лет 25. Что это все означает?! Мы удивлены, а они еще больше. Они не ожидали, что попадут в такое общество.

Оказалось, что Дорина - по согласованию с Ольгой и Еленой - решила спасти двух русских парней. Немцы, оставляя город, могли угнать их в Германию. В первые же минуты парни хотели покинуть убежище, но мы старались их успокоить. Они никак не могли себе представить, что мы сидим в здесь уже более 800 дней и ни одного дня не были на улице. Сидеть с нами в подвале для них была сущая пытка. Они выдержали два дня. На третий день в подвал спустили румынского солдата Ионела, мужа Дорины. (Может быть, от пуль и бомбежки?) По-русски он не понимает, испуган... Мы тоже потрясены и испуганы. Стараемся как можем его успокоить. Ионел все время смотрит на крышку люка и повторяет: "Сус, сус" - по всей видимости, это означает "Наверх! Наверх!". Он не выдерживает, и Дорина забирает его к себе. Как поведет себя румынский солдат, побывавший у нас в убежище?

В подземелье валялись пятирублевые купюры. Изя с ними играл. Мама как-то взяла их у Изи и сказала, что придет время и на эти деньги мы еще купим хлеб. Но многие рубли сгнили. Как только нас освободили, мама вышла из подвала с опухшими ногами, бледная, истощенная, учась ходить с палочкой (ей было 47 лет), и пошла искать для нас хлеб.

Мы вошли в нашу пустую квартиру по Овчинниковскому переулку, 10, и начали "входить в жизнь".

Слева - Люся Калика в комнате-убежище. Там, где на снимке сейчас постель, ранее стоял изодранный диван, под ним - в углу у окна - была крышка люка, которую присыпали стружкой из дивана; фото справа - Люся в Одессе перед входом в убежище (Александровский проспект, 14). Позади Люси - Александровские садики, где 23 октября 1941 года фашисты казнили евреев. Обе фотографии сделал 4 августа 1991 года фотокорреспондент балтиморской еврейской газеты Jewish Timеs Greig Terkovitz (США)

История подземных жителей и их спасителей закончилась "наверху": "После войны Елене и Ольге Канторович выдали партизанские удостоверения номер 4 и 5. Сестры прожили долгую жизнь. Они похоронены (Елена - в 1981 году, Ольга - в 1984 году) на одесском кладбище. Меня умерла через два года после выхода из убежища, а Циля - через два года после освобождения.

Рива Калика (Розенблат) и ныне живет в Одессе. У нее дочь, две внучки, правнучка. А Люся Калика в 1945 году поступила в Одесский медицинский институт. Вышла замуж за Иосифа Штраха, тоже врача. 42 года проработала в областной детской больнице города Мукачева. Имеет дочь, сына, внука.

Всю свою жизнь (вдруг замрет посреди работы, улицы, квартиры) Люся задавалась вопросом: почему именно их еврейская семья уцелела? - и не могла ответить.

В 1992 году Люся Калика-Штрах репатриировалась в Израиль. Она обратилась в "Яд ва-Шем" с просьбой присвоить своим спасителям звание "Праведник народов мира". Но Люся не знала, что это звание учреждено только для спасителей-иноверцев. А Канторовичи - хоть и праведники, но свои.
Количество обращений к статье - 1780
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (0)

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com