Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Аналитика
О «бедном» Шагале
замолвите слово
Яков Басин, Иерусалим

Продолжение. Начало в «МЗ», № 311


3

Отдельные пассажи в антишагаловской риторике требуют ответа по существу, к примеру, об отсутствии у М.Шагала патриотизма, то есть преданности эмигранта своей родине - «стране исхода». Вот уж где авторы статьи сами себя высекли, так это в вопросе о патриотизме Шагала, ибо ни об одном русском эмигранте не написано так много о его привязанности к городу, где он родился и вырос, как именно о Шагале. Сам художник никогда не скрывал своей памяти о родном городе, считая, что она, может быть, с обычной точки зрения даже и чрезмерная. Давая интервью журналу «Огонек» и «Литературной газете» он говорил во время своего краткого пребывания в СССР:

«Я безгранично люблю свой родной Витебск не просто потому, что я там родился, но прежде всего за то, что там я на всю жизнь обрел краску своего искусства… Я всегда чувствовал себя художником из России… Я выжил и даже не переставал расти только потому, что никогда не порывал духовной связи с Родиной. Я очень многим обязан Франции, где прожил более полувека, французской культуре, с которой связан тысячами нитей, но моя душа всегда впитывала соки из русских воспоминаний, из русского воздуха»… «Я всегда помню о Витебске и очень люблю его: у меня нет ни одной картины, на которой Вы не увидите фрагменты моей Покровской улицы. Это, может быть, и недостаток, но отнюдь не с моей точки зрения».

Достаточно подробно эта особенность натуры М.Шагала описана в воспоминаниях И.Эренбурга «Люди, годы, жизнь»:

«Мне он [Шагал] казался самым русским из всех художников, которых я встречал в Париже… Молодой Шагал [постоянно] повторял: «У нас дома…» Я его увидел много времени спустя в мастерской на авеню Орлеан, и там он писал домики Витебска. В 1946 году мы встретились в Нью-Йорке, он постарел, но говорил о судьбе Витебска, о том, как ему хочется домой. Последний раз мы увиделись в его доме в Вансе. Он был все тем же…

Кажется, вся история мировой живописи не знала художники, настолько привязанного к своему родному городу, как Шагал… Желая сказать нечто доброе о Париже, Шагал называл его «моим вторым Витебском»… Деревянный захолустный Витебск, город молодости, врезался и в его глаза, и в его сознание. В 1943 году он написал в Нью-Йорке ночной пейзаж: улица Витебска. Месяц и лампа, а под ней влюбленные витебчане. В 1958 году он пишет «Красные крыши»: дома Витебска, влюбленные и телега с русской дугой. Еще позднее, в Женщине с голубым лицом,- телега на крыше дома и снова дуга выдают прошлое…

Он никак не может поверить, что старого Витебска нет, что его сожгла фашистская авиация: он видит перед собой улицы своей молодости…».

Это свидетельство И.Эренбурга объясняет, почему, приехав в июне 1973 г. в СССР и посетив Москву и Ленинград, М.Шагал не захотел побывать в родном Витебске. В своем интервью, впервые опубликованном спустя 16 лет, он сам в те дни затронул эту щепетильную тему: «Вы знаете, я после долгих колебаний отказался сейчас ехать в Витебск…, ведь там, наверное, я увидел бы иную обстановку, чем та, которую я помню, иную жизнь. Это было бы для меня тяжким ударом. Как тяжко навсегда расставаться со своим прошлым!» Как потом писал Василь Быков, «этот умный старый человек понимал, что он не отыщет того, чего нет. Ведь послевоенный Витебск - это совершенно изменившийся город… Поэтому, чтобы не разрушать в себе дорогое, не надо заново искать его».

Еще парадоксальнее выглядит упрек авторов статьи «Гласность есть правда» в адрес М.Шагала о его уходе «от сопротивления фашистам в годы войны»: «Когда Витебщина истекала кровью, – пишут они, – а Париж был оккупирован, художник из Франции перебрался в США», а «тот, кто уклонился от борьбы с врагом Отечества, не является патриотом».

Марк и Ида Шагал, 1944-1945 © Lotte Jecobi

Жаль только, что авторы не пишут, что именно должен был делать, по их мнению, в этом случае великий мастер? Получить броню, как ее получали представители творческой интеллигенции в СССР, он не мог, потому что жил не в СССР. (А, оставаясь в СССР, кстати, он мог до начала войны и не дожить, как не дожили другие мастера культуры, не разделявшие концепции «социалистического реализма»). Он мог, конечно, остаться в оккупированной Франции и быть депортирован в Освенцим вместе с другими сотнями тысяч евреев, но кому от этого было бы лучше? Впрочем, 54-летний М.Шагал мог взять в руки винтовку и «пасть смертью храбрых», но какой разумный французский военный дал бы ему в руки оружие?

Думается, патриотизм М.Шагала заключался не в том, что он не лег под немецкие танки, а в том, что он городскими пейзажами Витебска расписал плафон Парижской «Гранд-опера»! А что касается борьбы с нацизмом, то сам факт публичного сожжения работ М.Шагала в Мангейме по приказу доктора философии Геббельса в 1933 году имел большее пропагандистское значение во всем мире, чем сотни антифашистских митингов, в которых он не участвовал. И, кстати, Францию М.Шагал с приходом гитлеровцев не оставил: он переехал на юг страны, в Вишистскую зону, а в США оказался позднее, после того, как его арестовывают в Марселе и жизни его угрожает опасность. Формальным поводом для переезда послужило открытие выставки его работ в галерее Пьера Матисса, но потом М.Шагал уже остается в Америке для работы в Музее современного искусства. И там, в Нью-Йорке, он публикует 15 февраля 1944 г. свое письмо-плач «Моему городу Витебску».

«Давно, мой любимый город, я тебя не видел, не упирался в твои заборы.

Мой милый, ты не сказал мне с болью: почему я, любя, ушел от тебя на долгие годы? Парень, думал ты, ищет где-то он яркие особые краски, что сыплются, как звезды или снег, на наши крыши. Где он возьмет их? Почему он не может найти их рядом?

Я оставил на твоей земле, моя родина, могилы предков и рассыпанные камни. Я не жил с тобой, но не было ни одной моей картины, которая бы не отражала твою радость и печаль. Все эти годы меня тревожило одно: понимаешь ли ты меня, мой город, понимают ли меня твои граждане? Когда я услышал, что беда стоит у твоих врат, я представил себе такую страшную картину: враг лезет в мой дом на Покровской улице и по моим окнам бьет железом.

Мы, люди, не можем тихо и спокойно ждать, пока станет испепеленной планета. Врагу мало было города на моих картинах, которые он искромсал, как мог,- он пришел жечь мой город и мой дом. Его «доктора философии», которые обо мне писали «глубокие» слова, теперь пришли к тебе, мой город, сбросить моих братьев с высокого моста в Двину, стрелять, жечь, «наблюдая с кривыми улыбками в свои монокли…».

Упрекать в отсутствии патриотизма человека, покинувшего свой город за четверть века до этого и писавшего, тем не менее, такие слова, находясь на другом конце Земли, по меньшей мере, безнравственно! И все же подозреваю, что для авторов с почетными и учеными званиями дело не в патриотизме Шагала, а в его «теплом отношении» к Израилю, которое «всегда находило отражение в его поступках». Ведь не случайно, характеризуя «мировоззрение художника», авторы статьи про «гласность» и «правду», описывают выполненные им витражи в иерусалимской синагоге («Двенадцать колен Израилевых», синагога медицинского центра «Хадасса»), на которых «весьма четко смотрятся символы иудаизма: шестиконечная звезда, менора, скрижали завета… Там [в Израиле] он, кстати, побывал четырежды и много работал, а Витебск после 1922 года не только не посещал, но и не пожелал туда приехать». Вот этого – симпатий к Израилю – в 1987 г. еще никому не прощали. Даже Марку Шагалу. Или, может быть, в особенности Марку Шагалу.

4

Примерно в те же дни, когда велись литературные баталии о том, нужен ли Марк Шагал Беларуси, шли баталии иного рода: Аркадий Рудерман (вместе с оператором Юрием Горулевым) свой фильм о Шагале все-таки снял, но фигура самого Шагала осталась, как говорится, «за кадром». В центре же сюжета оказалась история увольнения редактора «Белорусской советской энциклопедии» Ирины Шеленковой, которая не согласилась с грубой фальсификацией данных о жизни и творчестве М.Шагала в статье для пятого тома «Энциклопедии литературы и искусства Белоруссии», предложенной для публикации все тем же В.Бегуном. Фильм получил название «Театр времен перестройки и гласности».

Контрабандой проникнув на Первый Всесоюзный фестиваль документальных фильмов в Свердловске (1988) и получив там специальный приз оргкомитета, он был показан 26 ноября того же года по 2-ой программе Центрального телевидения в передаче «На перекрестке мнений». Возник грандиозный скандал, потому что фильм был не только и не столько о проблеме увековечения имени великого Шагала на его родине, сколько о фальсификации истории «Белорусской советской энциклопедией», тем изданием, которое должно быть эталоном истины в этих вопросах; о существующей в стране тенденции о евреях говорить либо плохо, либо ничего, а раз обо всех евреях, значит, и о Шагале тоже; о заговоре молчания вокруг еврейской темы; наконец, о «классовой сущности антисионизма», совершающего простейшую подмену, используя вместо слова «еврей» слово «сионист».

Параллельно фильм коснулся многих других больных вопросов - например, вопроса бесправности нашего суда. В фильме есть эпизод, когда народный заседатель, принимавший участие в рассмотрении дела Шеленковой, говорит с улыбкой прямо в камеру: «Судье позвонили… Ну, а что ему делать? У него ведь дети… Жить надо». (Фильм до сих пор «не снят с полки»).

Но позитивный ход истории еще никто не отменял. Шло время, и «шагаловская тема» все больше и больше места занимала в общественной проблематике. А октябре 1988 г. В.Быков, Р.Бородулин, А.Вознесенский и Д.Симанович в открытом письме в редакцию газеты «Советская культура» остро поднимают вопрос об увековечении памяти Марка Шагала в его родном городе. В 1989 г. в ЦК КПБ поступает письмо председателя Советского фонда культуры акад. Дм.Лихачева с настойчивой просьбой принять действенные меры по спасению и благоустройству Дома шагала в Витебске и создания в нем музея мастера.

Вопрос с мертвой точки был сдвинут, и вопреки мнению противников в 1991 г. в Витебске состоялись Первые Шагаловские Дни, а Витебский горисполком принял решение об открытии на улице Покровской Дома-Музея Марка Шагала, а также памятника и мемориальной доски. Памятник был воздвигнут в 1992 г. (автор проекта Александр Гвоздиков), тогда же появилась и мемориальная доска на доме по ул.Покровской, д. 11, на которой было написано «Тут жил художник Марк Шагал», а спустя 5 лет, 6 июля 1997 г., накануне 110-й годовщины со дня рождения мастера был открыт и Дом-музей. В Витебске стали регулярно проводиться Шагаловские чтения, на могиле первого учителя Шагала живописца Иегуды (Юделя) Пэна был установлен памятник.

И вот прошло полтора десятилетия после статей «искусствоведов в штатском» с учеными и почетными званиями. Имя нашего великого земляка, как и других земляков-живописцев такого же ранга – Хаима Сутина, Льва Бакста, Питера Блюма, Макса Вебера, Марка Ротко, почитаемо теперь не только в дальнем зарубежье, но и у нас, в Беларуси, а названия городов, откуда они вышли – Витебск, Смиловичи, Гродно, Сморгонь, Двинск знают теперь во всем мире.

И вот уже стали местом паломничества дом-музей Шагала и галерея Шагала в Витебске; издаются альбомы с репродукциями картин М.Шагала и даже сборники его стихов в переводе на русский и белорусский языки. В списке крупнейших мастеров реалистической живописи занял свое место Иегуда Пэн, а сам Витебск стал местом проведения «шагаловских» пленэров, на которые съезжаются художники многих стран мира. В 1993 г. Министерство связи Беларуси выпустило две почтовые марки, посвященные М.Шагалу с изображениями его картин и гобелена «Библейское послание» из музея художника в Ницце.

В 1997 г. проходит выставка работ М.Шагала в Минске и Витебске, на которых представлено более 70 литографий, гуашей и рисунков мастера. В эти дни Витебск посещают внучки Шагала Белла Майер-Симанс и Мерет Майер-Грабер. К 100-й годовщине со дня рождения художника выходит набор из 16 открыток двойного формата с репродукциями картин Шагала витебского периода творчества.

5

Но все это не устраивает тех, кто по разным причинам не может смириться с тем, что Марк Шагал при всем интернациональном значении его творчества стал великим белорусским художником, хотя во всем мире о нем пишут именно так. К примеру, организаторы одной из многочисленных выставок М.Шагала в Париже весной 2003 г. назвали его «еврей по крови, славянин по происхождению, француз по паспорту».

«Пленэр имени Шагала – одна из акций по уничтожению культуры национальной, – заявил в своем интервью «Народной газете» в июле 1997 г. народный художник СССР, академик Национальной академии наук и Российской академии художеств Михаил Савицкий и добавил: Марк Шагал был слабый художник, самодеятельного уровня».

Такое заявление маститого мастера могло бы вызвать лишь ироническую улыбку, однако все не так просто, как это может показаться с первого взгляда. И дело не в том, что вряд ли хотя бы одно интервью М.Савицкого обходится без грязных измышлений в адрес своего великого земляка, без того, чтобы не облить грязью его имя и творчество. Правда, юдофобские фантазии этого человека настолько одиозны, бессмысленны и просто находятся на грани здравого смысла, что реагировать на них – только зря тратить время. Беда в другом: к несчастью, высокими званиями М.Савицкого и его авторитетом в художественном мире грубо и беззастенчиво пользуются всякого рода шовинистические издания. Вот, к примеру, отрывки из интервью, которое М.Савицкий дал в 2002 г. московской газете «Русский вестник» (№17-18):

«Шагала сделали величайшим белорусским художником, когда у него нет ни одной настоящей работы… Вы посмотрите, что у этого «мастера» есть? Несколько неудачных рисунков и картин местечкового уровня. Так это иллюстрация их еврейского быта».

М.Савицкого можно понять: при всех его регалиях он остался невостребованным и, к своему горю, дожил до того времени, когда все его творческие достижения история отправила в архив. Не случайно же он с горечью сказал в марте 2002 г. в своем интервью московской газете «День» (№26): «У меня полная мастерская работ, но они никому не нужны». А в это же время выставки работ непризнанного им «слабого художника» М.Шагала с триумфом проходят по картинным галереям мира, а на художественных рынках за них выкладывают астрономические суммы. Вот несколько примеров.

В феврале-апреле 1999 г. выставку картин М.Шагала в Мадриде, на которой было представлено 41 полотно – работы, созданные за 67 лет творчества (с 1909 по 1976 гг.), посетило более 100 тысяч человек. Среди прочих, экспонировались и полотна, созданные М.Шагалом в 1920 г. для Еврейского театра в Москве: «Введение в Еврейский театр», «Свадебный стол» и «Любовь на сцене», а также аллегорические изображения искусств – Театра, Музыки, Литературы, Танца.

А еще за 20 с лишним лет до этого, в 1976 г., Мишель Бродецкий, шурин М.Шагала, брат второй жены Валентины, за год до своей кончины продал 70 работ М.Шагала, принадлежавших ему на правах собственности, за 65 миллионов долларов. В 1990 г. в США картина М.Шагала «День рождения» (1923), принадлежавшая в свое время музею Гуггенхайма, была приобретена японским коллекционером за 77 миллионов франков (14,5 миллиона долларов).

Когда М.Шагалу исполнилось 90 лет, выставка его работ в Лувре была открыта для посетителей в течение 4-х месяцев, и это была первая в истории Лувра выставка работ еще живущего художника. А в дни 90-летнего юбилея М.Шагалу была вручена высшая награда Франции – Большой крест ордена Почетного Легиона.

Вот на всем этом фоне и приходится придумывать всякие детективные истории с кражей Шагалом мебели из сиротского дома в голодные послереволюционные годы.

Думается, нужно окончательно пресечь всякие дальнейшие измышления о работе М.Шагала в детской еврейской колонии «Третий Интернационал» в подмосковной Малаховке, куда его пригласил в 1921 г. на работу нарком просвещения А.Луначарский, а заодно и о причинах отъезда за границу. Поэтому остановимся на этом периоде жизни мастера. Сам он позднее вспоминал о нем с величайшей нежностью и душевным трепетом. В книге «Моя жизнь» он так опишет обуревавшие его в те дни чувства:

«Эти несчастные дети, сироты. Всех их недавно подобрали на улицах - в лохмотьях, голодные, дрожащие от холода, скитавшиеся по городам, ездившие на буферах поездов. Забитые, напуганные погромами, ослепленные сверканьем ножей, которыми резали их родителей, оглушенные грохотом разбиваемых стекол, обезумевшие от предсмертных криков и мольбы о пощаде их пап и мам. У них на глазах выдирали бороду отцу, насиловали сестру, а потом вспарывали ей живот…

И вот они передо мной. Они сами ведут хозяйство, готовят пищу, выпекают хлеб, пилят и рубят дрова, сами шьют, стирают и штопают свою жалкую одежонку…

Я учил их живописи. Я их любил. Они с такой жадностью набрасывались на краски – как зверь на мясо. Одетые кое-как и во что попало, многие босиком, они приветствовали меня, стараясь перекричать один другого: «Здрасьте, товарищ Шагал!» Долгое время я восторгался их рисунками, их вдохновенным бормотанием…

Где вы сегодня, дорогие мои? Когда я вспоминаю вас, мое сердце замирает…».

Эти слова М.Шагала не были рисовкой. Вот что рассказал о его пребывании в малаховской колонии один из ее воспитанников Илья Плоткин:

«Шагал жил в отдельном двухэтажном домике со своей семьей – женой Беллой и маленькой дочкой Идой. На втором этаже, в дощатой мансарде, он устроил мастерскую. Художник занимался со старшими ребятами, с младшими – вела дочь композитора Энгеля Вера. Преподавание всех предметов велось на идише, другого языка большинство учащихся не понимало. Рисовали акварельными красками. Обычно Шагал ставил нартюморт, а сам ходил среди рисующих. Был немногословен, никогда не повышал голоса. Его сдержанное одобрение выражалось чаще в похлопывании по плечу во время работы.

Помимо преподавания, он выполнял обязанности дежурного. Следил за чистотой в комнатах, за своевременным приготовлением пищи и соблюдением распорядка дня. Детей трудно обмануть, все знали, что он – добрый. Из учеников Шагал выделял более способных и с ними занимался отдельно, после обязательных уроков. Я был в их числе. Занятия проходили в мастерской М.Шагала.

Что касается доброты М.Шагала, стоит вспомнить слова И.Пэна о его работе со своими учениками (со слов Заира Азгура): «Ученики разные. И учились они по-разному. Одному общему я учил их всех – художник должен уметь видеть доброе в человеке и отстаивать доброе в мире».

(Окончание следует)
Количество обращений к статье - 2068
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
Гость sava | 09.07.2011 17:13
Работы мастера неопровержимо свидетельствуют о его доброй и чистой, еврейской душе, и потому приносят людям радость, а художнику уважение и признание.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com