Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

На еврейской улице
Два рассказа о пережитом
Миша Лев, Реховот

Имя моего отца



Красноармеец Миша Лев после выхода из леса,
1944 год
Я ворочался с боку на бок на полу между двумя ржавыми железными койками. Моих соседей с обеих сторон не разглядеть — они лежат на голых досках, натянув шинели на голову. Стены и потолок покрыты густым слоем сажи. Окно забито кусками фанеры; вместо форточки торчит скомканная рваная гимнастерка. Ветер треплет рукав, и металлические пуговицы выбивают дробь на фанере.

Будь у меня силы, следовало бы немедля бежать отсюда. На меня ведь обязательно заведут карточку. Федя не раз предупреждал:
- Твое имя, твоя фамилия - еще куда ни шло! - сойдут, но имя отца - Арон... Обязательно измени...

Имя моего отца... Никогда еще я не видел перед собой так ясно, так живо, как сейчас, моего отца, тихого рыжебородого человека с натруженными, узловатыми руками. Вот он стоит и молится. Что-то с жаром шепчет, просит, кажется, у господа бога дождя вовремя, солнца вдосталь, чтобы созрел виноград. В эти минуты его ничем не отвлечь. Часто его губы шептали молитву и во время работы. К вечерней молитве он становился так, чтобы был виден весь колхозный виноградник: как бы, упаси бог, кто-нибудь из маленьких озорников не сорвал гроздь. Он вслушивался в шум кустов, в шепот листьев,, любовался игрой солнечных лучей на тонкой кожице налитых сладостью ягод, вдыхал терпкий запах свежего виноградного сока.
- Выращивать виноград - что само солнце выращивать. Это солнечные лучи, собранные в капли, - такие слова можно было услышать от моего отца.

Имя моего отца... Я младший из семи детей, которых он вырастил и воспитал. Голодать приходилось нередко, но через всю свою жизнь он пронес надежду на лучшее будущее. Отец никогда не поднимал на нас руку, очень редко повышал голос - да и к чему? - достаточно было одного взгляда его единственного глаза, чтобы напроказивший виновато опускал голову. Мы знали, чего он требует от нас: мы должны быть честными, любить труд и уважать труд других.

Имя моего отца... Его последнее письмо летом сорок первого года мне переслал брат, тоже курсант военного училища. Отец писал: «Мы с мамой ночами не спим, сердце болит за вас, дети, но благословляем вас и заклинаем - бейте его, кровавого врага».

И вот это имя, имя моего отца, я должен сейчас изменить... Прости меня, отец.

...К нам приблизился человек в длинной, кавалерийской шинели с повязкой Красного Креста на рукаве. На нем не было фуражки, и я разглядел на лбу глубокий рубец, след недавней, еще не совсем зажившей раны. Он присел на койку к моему соседу. Они о чем-то тихо поговорили между собой, потом «кавалерист» обратился ко мне:
- Я старший санитар палаты. Расскажи, откуда ты, как ты попал в плен?
Он засыпал меня вопросами — и вдруг неожиданно, в упор:
- Сколько раз ты пытался бежать?
- Один.
По фашистским законам этого ответа достаточно, чтобы расстрелять меня. Но в его голосе я уловил скрытое одобрение, когда он произнес:
- Один раз - мало...

Он направился к столику возле печурки, вынул из ящика картонную коробку и вернулся к нам. Коробка, полная бумажных карточек, напоминала библиотечную картотеку и была поделена фанерной дощечкой на две неравные части. Из меньшего отделения он вынул карточку моего соседа слева, который несколько минут назад скончался, в левом ее углу, где обычно кладут резолюцию, крупными буквами написал «от дистрофии» и переложил карточку в большое отделение.

Теперь он должен завести новую карточку, на меня. Нужно ответить всего лишь на два вопроса: фамилия, имя, отчество и прежний домашний адрес. Сколько я ни готовился к этому опросу, все-таки, когда дело дошло до отчества, я запнулся. Его карандаш готов написать любое, какое ни назову, а я молчу. В мозгу бессильно билось: «Имя отца измени». Мне об этом не раз шал Пименов - Федор Андреевич...

- Как же твое отчество? - спросил старший санитар, пытливо глядя мне в глаза.
- Андреевич.
- Таких вещей, - проговорил он строго, - никогда не следует забывать. Вот так! Меня зовут Глеб Иванович Чернов.

... Ночь. В палате темно, через единственное уцелевшее стекло в окне виден фонарь на улице. Ветер раскачивает его, по полу мечется полоска бледного света, вот она легла на койку, на стену, вот снова падает на пол.

Сегодня я дежурный. Прижимаюсь горячим лбом к холодному стеклу – так легче прогнать сон - и слежу за диким хороводом снежинок вокруг фонаря. Немецкий часовой, видимо, устал ходить. Засунув руки в рукава, он стоит, весь покрытый снегом, сгорбившись, опершись плечом о столб. Зачем он здесь? Чтобы стоять и мерзнуть на чужой ему земле?

Очень редко в нашей палате бывает так тихо, как сейчас. Вдруг... Я ослышался? Нет, не может быть. Кто-то только что плачущим голосом сказал по-еврейски:
- Мамэ, подойди ко мне, ма-амэ...

Кругом все снова было тихо, но в моих ушах еще звучал умоляющий голос: «Мамэ...». Я переходил от одного больного к другому, и мне снова и снова чудился страдальческий зов, теперь уже звучавший жалобным упреком: «Мамэ, зачем ты родила меня на свет?».

На койках лежали десятки больных, больше похожих на скелеты, чем на людей, — у одного сильный жар, другой без сознания, у третьего предсмертные судороги... Кто же, кто из них говорил на языке моей матери? В этом лагере были уничтожены даже те, кто хоть чем-нибудь напоминал еврея.

Стой! Кажется, знаю. Это, должно быть, тот, на самой крайней койке, его фамилия Мясников. Он в бреду уже вторые сутки, у него сыпной тиф, дизентерия и, кажется, гангрена левой ноги.
Я сел на койку, взял его за руку, вытер покрытое потом лицо и спросил:
- Мясников, дать тебе пить?
Он повернулся ко мне, застонал.
Я приподнял его голову и прошептал на ухо несколько слов по-еврейски.
Он вздрогнул и разрыдался.
К утру он умер.

... Говорят, ясная зорька предвещает хороший день. А сегодня солнце почти не поялялось. С раннего утра ветер метет тучи пыли. К вечеру он и вовсе разгулялся. Но меня не страшит сейчас его завывание. Передо мной мелькнул вдалеке спасительный огонек.

Собственно говоря, почему я так взволнован? Что случилось? Пока я рассказываю себе сказку с хорошим началом. А будет ли благополучный конец? Кто знает? Я перемолвился несколькими словами с женщиной, у которой сестра живет в деревне. У этой сестры, в свою очередь, жил человек – партизан, партизанский командир. Он в лесу, он свободен, как ветер, что расшумелся сегодня вовсю, а я - в неволе.

Мечты, мечты. Как радужные мыльные пузыри, они могут лопнуть от неловкого прикосновения. Где же он, тот смелый и бывалый, что подскажет мне, как их осуществить? Знаю, конечно, знаю, что я сам должен быть тем смелым и бывалым. А женщина, с которой я сегодня познакомился, лишь счастливый случай. Суметь бы только им воспользоваться. Лес — он так близок и так далек от меня...

Побег


Именно в ту, последнюю ночь никто не мешал мне спать. И впервые за все это время не кошмары, а хорошие, добрые сны посетили мой взбудораженный мозг. Но вскочил я так рано, что, прежде чем занялась заря дня, таящего такую страшную опасность и такие великие надежды, я успел до боли в сердце десятки раз обдумать все, что может нам помешать в пути, как здесь, так и там — в неясной дали, где начинается лес.

Вырвались! Желание поскорее выбраться из города подгоняет нас.
Даже если это наш последний путь, мы все равно уже перешагнули заветную черту, за которой — свобода. Живыми мы им в руки не дадимся.
Был бы я один, мне бы пришлось двигаться на ощупь, и все равно без посторонней помощи я бы ни за что не нашел место, где нас должен ждать партизанский связной.

Откуда-то доносятся приглушенные звуки, лай собак. Ночь прохладна. Эх, туман бы сейчас, да погуще. Вдруг тьма исчезает, будто покрывало, сдернутое чьей-то мощной рукой, небо раскалывается и превращается в пламенеющий шатер. Мы в чистом поле, и слепящие лучи прожекторов могут зацепиться только за нас — беглецов. Земля, к которой мы припали, не хочет расступиться, спрятать нас.

Похоже, кто-то ведет с нами нечистую игру. Широко открываю глаза и убеждаюсь, что все вокруг опять купается в глубокой синеве ночи. Мы поднимаемся, срываемся с места и бежим, бежим! И снова на нас наваливается чудовищно яркий сноп света, и где-то уже прочерчивают небо трассирующие пули.

Человеком из леса, ожидающим нас на условленном месте, оказался Петя — двенадцатилетний парнишка с веслом в руках. Без лишних слов он ведет нас огородами, фруктовым садом, затем мы спускаемся к берегу. Несколько шагов по влажному песку, и мы у лодки, перевернутой днищем кверху.

Почти по колено в холодной воде, я из последних сил толкаю лодку, чуть не перевернув ее вместе с моими друзьями, наконец забираюсь внутрь и, с трудом переводя дыхание, усаживаюсь на корме.

К счастью, ноги уже нащупывают дно, плыть в одежде нам не придется. До берега мы все же добрались по пояс мокрые. Дальше Петя повел нас, как нам казалось., без пути, без дороги. Мы миновали луг, топкую долину, островок кустарника и, прошагав еще порядочный кусок по полю, наконец попали в настоящий лес, в густой гостеприимной темноте которого наш провожатый уверенно нашел нужную тропинку. Кажется, если бы судьба предопределила кому-нибудь из нас обнаружить во вселенной новую планету, она не могла бы так обрадовать, как эта почти незаметная лесная тропа.

Позади остались двадцать километров извилистых лесных дорог, а мы все еще идем и идем. Наконец Петя остановился и сказал:
- А теперь, пожалуй, можно и отдохнуть. Это уже наша, партизанская земля!

До предела усталые, мы повалились на траву. Я вдохнул свежий, чистый предутренний воздух и чуть не захлебнулся. От неуемной радости захотелось ликующе закричать во весь голос. Да, закричать, и чтобы в этом крике было ощущение вновь обретенной свободы, гнев и ненависть к врагу. А может, лучше прикоснуться губами к каждому дереву, к каждой травинке, даже к первым опавшим листьям и шепотом им поведать: убежал! Перенес муки семи кругов ада и все-таки вырвался, убежал, чтобы снова взяться за оружие и, не гася чувства справедливой мести, расплатиться свинцом, огнем и динамитом с коричневой чумой, расплатиться за все.

Стояла ранняя осень 1942 года.
Кругом было так тихо, что можно было не только видеть, но и слышать, как отступает ночь.

Авторизованный перевод с еврейского
И. Гуревича, Б. Котик

Об авторе этих рассказов

Еврейский писатель Мише Лев родился 3 июля 1917 года в местечке Погребище, Киевской губернии. В 1926 г. семья Лева занялась сельским хозяйством на целинных землях Криворожья, которые в 1931 г. вошли в Сталиндорфский еврейский национальный район. Отец будущего писателя, Арон Лев, был виноградарем (о нем Миша Лев пишет в публикуемом сегодня рассказе).

Мальчик учился в еврейской школе, а в 1933-34 гг. - в еврейском машиностроительном техникуме в Харькове. В 1935 году М. Лев поступил в Московский государственный педагогический институт на отделение еврейского (идиш) языка и литературы. Работал в Центральной еврейской библиотеке в Москве. В газете «Дер эмес» с 1936 года печатались его рецензии и заметки. К этому же периоду относятся его первые литературные опыты.

В начале Великой Отечественной войны ушел добровольцем в армию, стал курсантом Подольского пехотного училища и участвовал в первых боях на дальних подступах к Москве (что позднее описал в повести «Курсанты»). В октябре 1941 года был тяжело ранен, попал в плен, был заключен в лагерь для советских военнопленных, откуда бежал летом 1942 года (об этом побеге - во втором публикуемом сегодня рассказе).

В Белоруссии Миша Лев стал бойцом партизанского отряда (октябрь 1942 г.), прошел путь от рядового разведчика до начальника штаба партизанского полка. Награжден орденами и медалями. После войны Лев вернулся в Москву, работал литературным сотрудником в издательстве «Дер эмес», где в 1948 г. вышла его первая книга «Партизанишэ вэгн» («Партизанские тропы»), вызвавшая отклики в советской еврейской прессе и за рубежом. Рассказы и очерки Лева печатались также в газете Еврейского Антифашистского комитета «Эйникайт» и в альманахе «Геймланд». В 1948 г. в Москве по инициативе В. Гроссмана вышел сборник прозы еврейских писателей («Еврейская новелла», на русском языке), в который вошел рассказ Лева «У Березины».

В период разгрома еврейской культуры (1948-53) Лев не печатался. Работал грузчиком на фабрике. В 1958 г. вышел на русском языке дополненный вариант повести «Партизанские тропы» (перевод И. Гуревича, М.), где Лев одним из первых в советской литературе рассказал о плене и концлагере.

С началом издания журнала «Советиш геймланд» Лев стал его ответственным секретарем (1961-71). В журнале была опубликована автобиографическая повесть Лева «Вэн нит ди фрайнт майнэ» («Если б не друзья мои», №3, 1961; №4, 1962), также посвященная военным годам. Повесть высоко оценил А. Гланц-Лейелес («Тог-Моргн журнал», 1962). В переводе на русский повесть была издана в книге Лева «Избранное» (М., 1983, с предисловием Маши Рольникайте). Польский еврейский историк Б. Марк (1908-66) поставил повесть Лева в один ряд с произведениями о Катастрофе К. Цетника и И. Хофера (1906-72; журнал «Идише шрифтн», №9, 1962).

В 1970–80-х годах Лев опубликовал несколько художественно-документальных книг: повесть «Кимат а легендэ» («Почти легенда»; М., 1973; об А. Печерском), романы «Дер мишпет нохн уртэйл» («Суд после приговора», М., 1980) и «Лангэ шотн» («Длинные тени», М., 1988) о концлагере Собибор, который и сегодня, будто стальной осколок, отзывается болью в душе писателя.

Пятнадцать лет назад (1996) Лев переехал в Израиль, поселился в Реховоте. Продолжает публиковаться в еврейских газетах и журналах Израиля, США, Англии. Опубликовал свыше 50 очерков о еврейских писателях (М. Тейфе, Г. Ошеровиче, М. Разумном, И. Рабине, Я. Штернберге и др.), о проблемах литературы и языка идиш. Отрывки из произведений Лева печатались в русской прессе Израиля (в том числе и в «МЗ»).

В 2007 году в тель-авивском издательстве «Лейвик-фарлаг» вышел на идиш солидный том «Литературных портретов» М. Лева с подзаголовком «Писатели и художники моего поколения». Произведения Лева переведены также на польский, французский, болгарский языки.

Редакция «МЗ» сердечно поздравляет Мишу Лева с днем рождения и желает ему только одного – здоровья. Всё остальное у него есть – и бесспорный писательский талант, и любящие, любимые люди рядом, и благодарные читатели и почитатели. Биз hундерт ун цванцик, тайерэр фрайнт!
Количество обращений к статье - 2266
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (0)

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com