Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Аналитика
Утопия социализма
и антиутопия ХХ века
Наталия Салма, Хайфа

Вместо предисловия

Когда я назвала тему моего доклада, некоторым из друзей сказали, что социализма сейчас уже никакого нет вообще, что те, кто называют себя социалистами, – не социалисты, т.к. провозглашая одно, делают другое, что того социализма, который строился в России в 30-х годах, давно нет, но зато есть прекрасный социализм - например, в Норвегии, и плохой капитализм, например, в Америке. Выслушав эти мнения, я поняла, что существует некая путаница понятий. Социализм, о котором говорю я, всегда был, есть и будет идеологией, в отличие от капитализма, который идеологией никогда не был, а был всего лишь способом устройства хозяйства и экономики государства. Капитализм, не будучи идеологией, обещал всего лишь богатство и процветание, социализм обещал счастье всему человечеству. Капитализм предлагал частную собственность, считая, что это продуктивнее, но никому не запрещал строить своё хозяйство на обобществлённой, коллективной собственности. Социализм же запрещал любой вид собственности, кроме коллективной, и требовал истребления капитализма.

Однако постепенно социализм менялся, прежде всего по своей форме. Были допущены послабления. Мужья, жёны, дети, квартиры, дома, земельные участки, кустарные изделия и т.п. перестали быть общими. Появился так называемый частный сектор. Отказался социализм и от равного распределения материальных благ. Если бы социализм был только способом организации хозяйства и экономики, то можно было бы сказать, что он почти умер, почти, потому что два способа организации хозяйства приблизились один к другому. Ведь и капитализм попал под контроль государства, в то время как частный сектор в странах с бывшими социалистическими режимами начал парадоксальным образом выходить из-под контроля государства, приближаясь к бесконтрольному, дикому капитализму периода первоначального накопления капитала.

Однако перестав быть тотальным способом организации хозяйства, изменив свою форму, социализм отнюдь не перестал быть идеологией, не изменил своей сущности. И те, кто называют себя социалистами, будучи владельцами предприятий и очень богатыми людьми, в сущности, правы: они сторонники и проводники идеологии социализма.

В чём же она, эта идеология, заключается? Прежде всего, в сознательной замене базовых духовных и моральных ценностей вещами материальными и в придании по сути дела материальным вещам статуса духовных и моральных ценностей. Объясню, что я имею в виду. Социализм как идеология с самого начала и до сих пор обещал и обещает человечеству счастье, мир и свободу, если мы все будем трудиться, производя материальные блага (или же обслуживая тех, кто производит материальные блага). Теперешние социалисты уже не говорят о пролетариате, но ставка на труд, производящий именно материальные блага, которые в их представлении должны быть залогом духовного и морального здоровья человечества, осталась прежней. Социалисты-материалисты (чаще всего воинствующие), они до сих пор уверены, что физическое, материальное гарантирует духовное, моральное, а не наоборот. Они полагают, что в здоровом теле обязательно живёт здоровый дух, и не хотят признать, что, как показывает иудео-христианская традиция, здоровый дух способствует здоровью нашего тела. Они считают, что правда в силе (физической, разумеется), а не сила – в правде (последнее отвечает нормам нашей культуры).

Сам процесс производства материальных благ и сами материальные блага не дают настоящего счастья, прочного мира и свободы. Наоборот, для того, чтобы человек хорошо трудился и производил материальные блага, нужно, чтобы он чувствовал себя свободным и счастливым, чтобы он изначально любил труд, а не был в нём только материально заинтересован, любил как осмысленную, а не только полезную деятельность.

Почему до сих пор социалисты апеллируют именно к бедным слоям населения? Потому что бедному кажется, что деньги сделают его счастливым, так же, как больному кажется, что счастье только в здоровье. И потому главная цель в жизни – быть богатым и здоровым. Вся жизнь тогда уходит на лечение и на добывание денег. И вот обделённый уже опутан идеологией, он соглашается жить бессмысленно, ради самого существования. Для чего социалисты это делают? Может быть, они действительно верят, что у человека нет никакой другой цели, кроме существования? А может быть такая «вера» даёт им власть над душами слабых, тех, кому в жизни не повезло, кому не сопутствовала удача, или просто нерадивых? Мне скажут, что это не социализм, а капитализм свёл человеческую жизнь к добыванию денег. Так учат нас социалисты.

Каким образом материальное начало при социализме приобретает статус духовного или морального? Возьмите, например, патриотизм, любовь к отечеству. Что такое отечество? Это вовсе не место, где человек родился, жил или живёт. В открытом мире, где люди постоянно перемещаются, человек может появиться на свет в одной стране, воспитываться в другой, учиться – в третьей, жить в четвёртой и т.д. и т.п. При этом он может с рождения говорить одинаково хорошо на нескольких языках. Отечество – это связь с отцами, праотцами; родина – связь с родом. Поэтому, отечество, родина – не место, не территория, а принадлежность к отцам, к роду (и только через это – к месту, если это «место» издревле принадлежало праотцам, роду), к строящейся на протяжении веков национальной культуре.

Социалисты же под отечеством понимают, прежде всего, территорию, язык и некоторые этнические признаки. Русский – тот, кто родился в России, живёт в России, говорит по-русски, голубоглазые, русые, чьи мама и папа были русскими, т.е. принадлежали к определённой этнической группе (поэты же XIX века, когда говорили об отечестве, имели в виду – «любовь к родимым пепелищам, / любовь к отеческим гробам»).

Социалисты, например, говорят о палестинском народе, хотя это – арабы, живущие в Палестине. Место проживания для социалистов определяет народ, заменяет принадлежность к нации. Но народ, нация – понятия отнюдь не материальные, а сверх материальные, культурные. У социалистов же патриотизм становится любовью к месту, к земле, дающей пищу, т.е. к вещам материальным по преимуществу.

Особый случай – Америка. Американский народ – молодой народ, Америка – молодая культура, родившаяся буквально на наших глазах. И, может быть, потому, что эта культура родилась на земле, которая ей не принадлежала, американцы гордятся не огромностью своей страны, не природными богатствами, а теми духовными, моральными и материальными ценностями, которые они здесь представляют: свободой, демократией, законностью, прогрессом, достижениями науки и техники.

–––––––––––

Утопия... – так назвал сэр Томас Мор остров, на котором, якобы, было создано вымышленное им же идеальное государство. В дальнейшем термин «утопия» стал применяться при характеристике вымышленных, а, главное, неосуществимых общественных порядков. Сэр Томас Мор создавал своё произведение в период систематического развития утопического социализма, в эпоху зарождения капитализма, в век Возрождения и Реформации (Гуска в Чехии, Мюнцер в Германии, Кампанелла в Италии). Дальнейшее развитие утопический социализм получил во время буржуазных революций в Европе (Мелье, Мабли, Мореллье, Уистенли, бабувизм во Франции), достигнув наивысшего развития в период бурного развития капитализма в конце XVIII, начале XIX века (Сен-Симон и Фурье во Франции, Оуэн в Англии).

Хотя сэр Томас Мор считал, что идеальное общество здесь и сейчас не существует, он отнюдь не думал, что создать идеальное общество невозможно в принципе. Наоборот, он полагал, что в будущем всё может быть так, или почти так, как он описал, и утопия превратится в реальность. Естественно, что социализм – социализм «научный», претендующий на скорое осуществление и приступивший к такому осуществлению, утопическим себя не считал. Хотя признавал свою неразрывную связь с утопическим социализмом. Ведь основные принципы, на которых строилось идеальное общество, были и в том, и в другом случае одинаковыми:

Обобществление имущества (борьба против частной собственности).
Обязательный труд, создающий материальные ценности.
Равное распределение материальных ценностей.

Разница же заключалась, во-первых, в путях и методах построения идеального общества, а, во-вторых, в том, кто будет осуществлять это построение и кто будет возглавлять это общество.

Многие представители утопического социализма не были сторонниками революционных преобразований, не говоря уже о терроре, диктатуре, тоталитаризме и других допускаемых и даже поощряемых представителями не утопического социализма методах. Они полагали, что идеальное общество возникнет как бы само собой в результате эволюционного движения истории, направленного к совершенству, или в результате распространения правильных убеждений и идей. Поэтому их не заботил вопрос о том, кто будет осуществлять построение идеального общества. Представители не утопического, «научного» социализма сделали ставку на пролетариат.

Социализм, как мы знаем, начал строиться в России после окончания гражданской войны, которой предшествовал октябрьский переворот 1917 года. Но в самый разгар построения нового идеального общества (конец 20-х – начало 30-х годов) в литературе появляется новый жанр – не утопия, а антиутопия, направленная не столько на разоблачение зверских методов осуществления утопии, сколько на разоблачение сути утопии как таковой. Антиутопия была призвана показать, что дело не в том, что строители идеального общества делали что-то не так, как надо, а в том, что сама задача построения идеального общества на основе материальных ценностей (обобществления имущества, обязательного труда, производящего материальные ценности, и их равного распределения) – абсолютно абсурдна.

«Как?» – спросим мы. – «Разве абсурдно, когда нет имущественного неравенства, нет богатых и бедных, когда все работают так, как им позволяют их способности, получают одинаковое количество денег и не зависят от работодателя? Разве плохо, когда нет твоего и моего, а есть наше, общее?»

Но вот оказывается, что то, что с точки зрения физического существования человека кажется вполне приемлемым, с точки зрения существования человека, как единства духовных, душевных и физических (дух, душа, тело) данностей и потребностей (причём именно в такой иерархической последовательности) оказывается ужасным, абсурдным.

Начнём с иерархической последовательности. Представители «научного» социализма были материалистами (как, впрочем, и многие представители утопического социализма), то есть людьми, для которых материя определяет всё или, во всяком случае, значит не меньше, чем духовное и душевное начала. Поэтому идеальное общество во главу угла ставит такие материальные ценности, как коллективная собственность, обязательный труд, обеспечивающий, прежде всего, физическое существование человека, или создающий условия для его физического существования, и равное распределение опять же материальных благ. При такой постановке вопроса нарушается иерархия основополагающих культурных ценностей, выработанная на протяжении веков европейской иудео-христианской традицией, являющейся основой европейской культуры. Система ценностей оказывается перевёрнутой, а потому – абсурдной. Многие социалисты-утописты были людьми и верующими, и высокоморальными, но все они были, прежде всего, социалистами, то есть полагали, что если урегулировать социальные вопросы, то всё остальное приложится. Но в этом то и состоит основное заблуждение, порок социализма. Дело в том, что если над физическим социальным существованием человека нет ничего, то физическое существование становится самоцелью, и человек полностью включается в природу, где существование поддерживается во имя самого существования. Жизнь человеческая тогда движется по замкнутому кругу, и человек перестаёт ощущать смысл жизни, как его не ощущают животные и растения, не задающие вопроса: ради чего или во имя чего они существуют?

Потребность ощущать или переживать смысл жизни, который должен находиться не исключительно в самой жизни, а выходить за её пределы, то есть быть трансцендентным по отношению к жизни, отличает человека от любого природного существа, и, собственно говоря, делает его человеком. Все остальные отличия вытекают из этого основного. В частности, эта потребность и способность делает человека способным к труду, который призван не только, и не столько обеспечивать физическое существование, сколько к тому, чтобы противостоять одичанию, к которому склонна природа (в том числе и человеческая), если над ней не трудиться, если дикое не превращать в культурное.

В Священном Писании сказано, что Бог, создавая мир, каждый раз говорил: «И это хорошо». Не «полезно», а «хорошо». И человеческий труд должен быть таким, чтобы можно было сказать: «И это хорошо». То, что оформлено, то, что не хаотично, а космично, то, что разумно и гуманно, то – хорошо. А то, что хорошо, то полезно. Если сделано хорошо, то будет изобилие, но не наоборот, потому что и при изобилии может быть плохо, если изобилие становится самоцелью. Оно тогда грозит потерей интереса к жизни, пресыщением, скукой.

Что касается обобществления имущества, коллективной собственности, надо иметь в виду, что вещи, окружающие человека, не только утилитарны, полезны. В первую очередь, они – продукты культурной деятельности человека, оформления дикого, хаотичного состояния материи, и в этом смысле, они овеществлённые свидетельства разумной, осмысленной деятельности того или иного человека или группы людей. Поэтому они должны принадлежать не всем (т.е. никому в отдельности), а каждому, кого с ними связывает культурная деятельность, будь то вещь, сделанная своими руками, или вещь близкого человека (родителей, друзей), или вещь, выбранная человеком, соответственно его вкусу. Общие вещи безличны, потому что не принадлежат никому в отдельности. Они ни о чём не свидетельствуют и ни о ком не напоминают. Расставаться со своими вещами культурным людям трудно не потому, что в них говорит инстинкт собственника, а потому, что ослабевает связь с культурой, - памяти не на что опереться, и она может померкнуть. Если же обобществление касается жилья, то этого не должно быть, потому что у каждого человека свои вкусы и пристрастия, и в своём доме это никому не мешает, в общем же доме это непременно ведёт к конфликтам. Отталкивание от всего единоличного, стремление сделать общее тотальным, приводит особенно к уродливым результатам, когда речь идёт не о вещах, а о людях (общие жены и мужья, общие дети и животные). Любовь всегда избирательна, она не может быть общей. И дети не могут быть общими, т.е. ничьими. Ребенку нужны одна родная мама и один родной папа, на которых он похож, и эта общность родовых черт (внутренних и внешних) включает его в человеческий род. Нет более несчастных детей, более одиноких детей, чем сироты, хотя в детских домах для них могут быть созданы даже лучшие условия, чем в семье. А домашним животным нужен хозяин, заботам которого они поручены и к которому они привязаны.

Что касается равного распределения материальных благ, то человек работает и производит что-либо ценное не только и не столько в силу своих способностей и возможностей, но, прежде всего, в меру своей увлечённости, в меру своей любви к делу. И если человек действительно не виноват в том, что родился менее способным, или стал менее сильным и выносливым, то отсутствие увлечённости и любви к делу, равнодушие – это его вина. Поэтому он не должен получать столько же, сколько тот, кто вкладывает душу в свое дело. Это было бы поощрением ленивых и нерадивых.

Социализм отказался от обобществления имущества и от равного распределения материальных благ, но сделал это не потому, что это противоречит самой сути человека, а исключительно из утилитарных соображений и под давлением обстоятельств.

Мы полагаем, что те, кто осуществляли строительство социализма, ощущали его несовместимость с сущностью человека как субъекта культуры, поэтому они сделали ставку на пролетариат, как на сообщество людей, которые (чаще всего не по своей вине) были мало приобщены к культуре. Они были заняты добычей средств для существования, не оставлявшей ни времени, ни сил ни для чего другого. Завоевать доверие малообразованных, грубых, не привыкших взвешивать и размышлять, людей было нетрудно. Но и в этой среде – как особенно впечатляюще показал Андрей Платонов в «Котловане» – всё было отнюдь не благополучно. Герой повести Вощев занят тщетными поисками смысла жизни, да и все другие персонажи – строители «счастливого» будущего – глубоко несчастны. Что касается других слоев общества, прежде всего, образованного гражданского населения и крестьянства, тесно связанного с церковью и с помещичьим дворянством, то у них программа желавших осчастливить их социалистов вызывала резкое неприятие. (В «Котловане» несчастные мужики ложатся в гроба, лишь бы не объединяться в колхоз.) В этой связи объяснимой становится та невероятная жестокость методов, которыми пользовались строители социализма для принуждения к счастью всего человечества, в том числе и самого пролетариата, который так же был заподозрен (и не без основания) в наличии у него так называемых «пережитков прошлого».

Ведь речь шла не больше и не меньше, как о том, чтобы разрушить основу, на которой покоилась не только многовековая христианская культура, но и человеческая культура в целом. (Как показывают труды известного представителя философской мифологической школы Элиаде, даже примитивные сообщества людей были культурами, т.е. жили представлениями об осмысленности бытия, о правильности, о порядке мироустройства, где высшими ценностями были духовные начала, а материальные – низшими). Речь шла о том, чтобы «отменить» всё прошлое человечества, изменить человеческое сознание, поставив его на другую, сугубо материалистическую основу. Такой задачи не ставил перед собой в прошлом ни один тиран. Выполнение её требовало моря крови, и эта кровь была пролита. Число жертв коммунистического режима оценивается в 80–100 миллионов человек, по данным французских историков, издавших в 1997 году «Чёрную книгу коммунизма» («Le Livre Noir Du Communisme: Crimes, Terreur et Repression»). В конце концов, эту задачу строители коммунизма вынуждены были сузить до построения социализма в отдельно взятой стране, однако, мечта о мировой победе социализма отнюдь не умерла. Поэтому социалистические режимы до сих пор живут (Куба, Северная Корея) или время от времени возникают.

Сами строители социализма объясняли сопротивление упорством буржуазии, жаждущей прибыли и эксплуатации, но ведь, если для победы социализма нужна была гибель многих миллионов (и при этом отнюдь не одних капиталистов), то стоило бы спросить, чем же такое упорство объясняется на самом деле.

«В то время как с 1825 по 1917 год царский режим вынес 321 смертный приговор, большая часть которых была заменена каторжными работами, ленинский режим всего за 5 месяцев власти уничтожил 18 тысяч граждан... Дзержинский приказывает депортацию всех, кто дерзает прибегнуть к самой минимальной антисоветской пропаганде... 10 сентября 1918 г. в газете «Известия» печатается декрет о концентрационных лагерях. В 20-х годах существует уже 5 наполненных в основном женщинами и стариками лагерей, к 1923 г. их уже было 60, и к этому же году 1млн. 800 тысяч человек были убиты... Троцкий пишет, что вопрос о захвате и удержании власти решается не ссылками на статьи конституции, а применением любых форм террора...» («Alain de Benoist», Ален де Бенуа «Коммунизм и нацизм» (1998), стр. 32–33).

Можно предполагать, что непримиримость борьбы с буржуазной экономикой объяснялась тем, что секуляризованная гражданская (или мещанская) ментальность, так называемое, тогдашнее буржуазное общество проявило такой аппетит к жизни, с которым моральные предписания, прежде поддерживаемые отвергнутой Церковью и к этому времени ослабевшим дворянством, уже не могли справиться. Но если бы борцы с буржуазией (к которой большинство из них принадлежало) не были бы сами заражены материализмом и атеизмом, они не делили бы людей на два класса: на «хороший», бедный пролетариат, и на «отвратительную», богатую буржуазию. Только крайние материалисты и воинствующие атеисты (включающие человека в природу исключительно как её часть, и не более того) могут полагать, что бедность, отсутствие средств может быть гарантией моральной чистоты, любви к ближнему, солидарности, трудолюбия и т. д.; и наоборот, думать, что наличие денег, богатства, т.е. опять же материальный фактор, должно обязательно привести к деградации личности. Ленин, выдвинувший тезис: «Бытие определяет сознание», который в известном анекдоте периода советской диктатуры стал звучать, как: «битие определяет сознание», имел в виду под «бытием» в первую очередь физические условия существования человека в отличие от теологического и онтологического значения философского термина «бытие». И, конечно же, если бы социалисты не были крайними материалистами и воинствующими атеистами, они не решили бы, что один класс – буржуазия – должен быть истреблён для счастья другого класса – бедного пролетариата. Считая человека исключительно частью природного мира, социалисты перенесли на человеческий мир законы природы, в первую очередь, закон борьбы за существование (в человеческом обществе – закон классовой борьбы), направленный на истребление части себе подобных. Человек же культурный знает, что убивать себе подобных в норме нельзя, и что это допускается только в самых крайних случаях, в целях самозащиты, и что даже в этих случаях убийство всё-таки грех, от которого должна болеть наша совесть.

Исследователи задаются вопросом: чем социализм, марксизм был привлекателен (да и сейчас остаётся привлекательным) для многих интеллектуалов конца XIX – начала XX веков? Мы уже писали о том, что период становления и первоначального развития капитализма действительно показал капитализм с непривлекательной стороны. Накопление капитала (во многих случаях ценой жестокой эксплуатации, или обмана, или безжалостной конкуренции) становилось самоцелью, и вместо того, чтобы способствовать расцвету государства, способствовало лишь обогащению отдельных удачливых и неразборчивых в средствах людей. Однако всё это было лишь издержками времени, и когда государство стало контролировать и регулировать экономику (взимать налоги, следить за законностью сделок, за качеством продукции, за экологией и т.д.), капитализм начал способствовать подъёму и процветанию и Америки, и стран Западной Европы.

Непривлекательность капитализма периода первоначального накопления капитала в какой-то мере объясняет появление социализма. Необъяснимо во всей этой истории абсолютно некритическое отношение к идее социализма, полное отсутствие малейших сомнений в её верности со стороны её представителей, людей, как правило, образованных, неглупых, и даже по характеру не жестоких.

Такая позиция – фанатизм, слепая убеждённость, но что заставляет разумных трезвых людей, отдаться слепой «вере», не считающейся ни с чем, не требующей никаких доказательств, не допускающей никаких сомнений, оправдывающей страшные злодеяния? Может быть, фанатик – особый тип людей? Зигмунд Фрейд – отец психоанализа ХХ- века – считал всех, кто не разделял его убеждений и сомневался в его системе, попросту психически больными.

Фанатизм – это, прежде всего, болезнь времени, следствие кризисного состояния христианской культуры, которая для нас, европейцев, была нашей колыбелью, и которая к концу XIX века обнаружила свою изначальную двойственность (греческая и иудейская традиции, «Афины» и «Иерусалим»), своё нестойкое, колеблющееся положение между ценностями и ценой, между духовным и материальным (если воспользоваться образом Ремизова: «Между иконой и обезьяной»).



А теперь вернёмся к написанной в 1930-м году, в разгар строительства социализма, повести Андрея Платонова «Котлован». Замечу, что художественное произведение – если речь идет о крупном писателе – обычно говорит об определенных явлениях общественной жизни больше, вскрывает их глубже, показывает ярче, чем философские, социологические и даже культурологические исследования. То, о чём говорится в этой статье, почерпнуто из Платонова. Я «перевела» художественные образы на язык публицистики и науки. Хочу отметить, что Платонов (на снимке) – совершенно уникальное явление в русской литературе начала ХХ века. Писатель, создавший свою антиутопию и показавший абсурд и кошмар утопии социализма, осуществлявшейся в Советском Союзе, – плоть от плоти того самого пролетариата, на который сделал ставку «научный» социализм. Разоблачение социализма дано таким образом Платоновым не извне, не глазами возможно необъективных сторонников другого слоя или пострадавших от нового режима, а изнутри, сделано писателем-рабочим, писателем-пролетарием по своему социальному происхождению.

Но уникален Платонов в первую потому, что его внимание сосредоточено не столько на внешней стороне социалистической утопии, сколько на ее внутренней сущности. Платонов не только разоблачает абсурдность тех принципов, на которых строится утопия социализма (тотальное обобществление собственности, всеобщий физический труд, как залог счастья, и равное распределение материальных благ), но и показывает абсурдность, бессмысленность жизни, в которой эти принципы становятся главенствующими, в которой материальное подавляет духовное и моральное, превращая жизнь всего лишь в существование.

Повесть Платонова условно делится на две части. Действие первой части развертывается на строительстве котлована для общего дома всех трудящихся. Действие второй – в деревне, куда передовые строители котлована – гигантской и всё разрастающейся дыры, некоей перевёрнутой Вавилонской башни, – приезжают для того, чтобы помочь «несознательным» крестьянам обобществить своё имущество, объединиться в колхозы и уничтожить так называемых кулаков, т.е. более или менее зажиточных крестьян. Итак, изнуряющий, бессмысленный физический труд на котловане и ужас обобществления в деревне. Что же касается равного распределения материальных благ, которых почти нет, то распределение сводится к тому, что безногий пролетарий Жачев шантажирует председателя профсоюза тов. Пашкина, угрожая ему доносом и убийством, и таким образом получает от него блага в виде бутылки молока.

Повесть начинается с того, что рабочего Вощева увольняют с механического завода «вследствие роста слабосильности в нём и задумчивости среди общего темпа труда». Слабосильным (а этого в повести боятся все рабочие) и задумчивым Вощев становится потому, что он «не знал, куда надо стремиться и в чём смысл жизни». Общий темп труда и движение Вощева не удовлетворяют: «Он шел по дороге до изнеможения: изнемогал же Вощев скоро, как только его душа вспоминала, что истину она перестала знать». Когда Вощев оказывается по заданию партии в деревне, Активист объясняет ему, что «Христос ходил один, неизвестно из-за чего, а тут двигаются целые кучи ради существования». «А истина полагается пролетариату?» – спрашивает тоскующий по истине Вощев. «Пролетариату полагается движение, – произнес Активист, – а что навстречу попадется, то все его: будь то истина, будь кулацкая награбленная кофта – все пойдут в организованный общий котёл, ты ничего не узнаешь». Активист прав, узнать, понять что-нибудь невозможно, если живешь ради существования. Но ради существования живут не люди, а животные. Поэтому полноправным действующим лицом в повести становится медведь-молотобоец.

Попытка жить ради существования, попытка заменить базовые культурные ценности ценностями материальными и быть при этом счастливыми, не удаётся никому. Только бесхозные лошади, приспосабливаясь к абсурдному миру, сбиваются в стадо, дружно рвут солому с крыши, бросают ее в общую кучу и организованно питаются, не жалуясь на свою судьбу. Все же остальные – печальны и меланхоличны, все чувствуют, что, как сказал в повести самый упорный, самый безжалостный и самый физически сильный представитель рабочего класса и строитель социализма Чиклин: «Мы все живём на пустом свете».
Количество обращений к статье - 2043
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (2)
Гость | 25.08.2011 12:37
Админу. Спасибо за корректировку моего коммента. В добавок для Салмы: идеология капитализма - право на безграничную частную собственность, идеология социализма - право на ограниченную государством частную собственность. Выяснить, где пролегает граница, - это Ваша, Салма, задача. Вообще размеры ограничений и их существо в экономике, политике, общественной жизни - это колоссальная актуальнейшая тема для претендента на Нобелевскую премию.
Гость | 25.08.2011 01:57
Любой человек является точкой в трехмерном пространстве с ортогональными осями "хочу", "могу" и "должен". Сооответственно анализируйте множества людей, создающие отдельные скопления в этом пространстве. Капитализм - такая же идеология, как и социализм. Ну и т.д. Не буду же я писать столько же, сколько написала Салма. Тем более совсем не то, что написала она.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com