Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

На еврейской улице
Первый урок
Григорий Канович

Глава из новой мемуарной повести «Местечковый романс»


Когда мне пошёл седьмой год, мои родичи серьезно задумались, в какую же школу меня определить.
Как исстари повелось у евреев, желанного согласия по этому щепетильному вопросу они не достигли, и семья раскололась на две части непримиримых идишистов и заядлых гебраистов.
На Рыбацкой и на Ковенской улице с утра до ночи не утихали страсти, то и дело вспыхивали схватки между противоборствующими сторонами, которые никак не могли договориться о главном. Одни все время твердили, что я должен пойти в общедоступную идишскую школу, а другие – в привилегированный «Тарбут», где преподавание велось только на иврите и где преимущественно учились дети тех, кто был в Йонаве сливками общества и кого дядя Шмуле называл не иначе, как узколобыми сионистами.
Мои родители и примкнувшие к ним дед Шимон, бабушка Шейна Дудаки при боевой поддержке моего дяди революционера Шмуле стояли горой за то, чтобы я учил идиш. Другая же моя бабушка, Роха-Самурай, стояла на своём – только в «Тарбут». Её расчетливый муж Довид, всегда избегавший ссориться с теми, кто в будущем могли стать его клиентами, и никогда не желавший воевать из-за пустяков с заведомой победительницей-женой тоже ратовал за язык наших далеких предков -высокородный иврит, который не имел широкого хождения в литовских местечках.
- Никакого иврита, этого жалкого пережитка далекого прошлого! – витийствовал дядя Шмуле. - Ребенка следует отдать в идишскую школу! Только в идишскую! Ему же всю жизнь придется разговаривать не с Господом Богом в большой синагоге, как это делает рабби Элиэзер, а со своими сослуживцами на работе, с любимой женой в теплой постели или переругиваться со своей строптивой, неуживчивой тещей, - с присущим ему революционным пафосом продолжал старший подмастерье моего отца. - Идиш – это язык пролетариата, широких трудящихся масс. Маме-лошн – это язык матери. Ма-те-ри!
Последнее слово он даже не поленился с выражением проскандировать по слогам.
– А вы, Роха, неизвестно ради какой цели вознамерились отдать ребенка в учение к мракобесам.
- Сам ты, Шмулик, мракобес! – вскрикнула бабушка. - Делаешь вид, будто не знаешь, ради какой цели.
- Вы что, хотите сделать из него раввина? Сменщика этого тильзитского «немца» рабби Элиэзера?
- А тебе хочется, чтобы он стал таким же шалопаем, как ты? - отрезала Роха.
- Может, вы все-таки будете так добры и объясните мне, мракобесу, ради какой цели вы настаиваете, чтобы ваш внук поступил в сионистский «Тарбут»?
- Ради его же будущего!
- Ради какого, позвольте вас спросить, будущего? – не унимался Шмуле.
Роха не откликнулась. Что ни скажи этому воителю, он все равно будет гнуть своё.
Хотя дед Довид и не соглашался с говоруном Шмуле, он во избежание лишних ссор со своей супругой сохранял шаткий нейтралитет – всю свою жизнь старик придерживался неписанного правила: не ввязывайся в драку с теми, кто сильней тебя, вовремя отходи в сторонку и благоразумно пережди, пока кто-нибудь придёт и разнимет дерущихся. Прослывший миротворцем, дед Довид всегда убеждал завзятых драчунов и спорщиков, что даже наш непогрешимый Господь Бог на небе, и тот, когда судит землян за грехи, не во всех случаях бывает справедлив.
- А я считаю, что Гиршеле уже дома давно научился идишу. Он тараторит на нем без всякой запинки. Пусть учит язык Танаха, – не сдавалась бабушка Роха.
Ей не хотелось, чтобы её любимчик Гиршеле учился в идишской школе вместе с детьми местечковой бедноты – такими, как близнецы водоноса Гершона, дочь ночного сторожа Рахмиэля и сироты белошвейки Добы. Роха мечтала, чтобы соучениками её внука были младший сын местечкового богача - лавочника Нисенбойма, завзятого палестинофила, племянница бездетного домовладельца Каплера, дочка хозяина мебельной фабрики Ландбурга. У богатых хороший нюх. Кто-кто, а уж они безошибочно знают, в какой школе надо выучивать своих отпрысков и родственников.
Роха перевела дух и снова пустилась в атаку против неприятеля.
- Известно ли тебе, Шмулик, куда метил прозорливый Нисенбойм, когда отправлял своего старшего сыночка Бенчика, когда-то закончившего учение в «Тарбуте?» Куда? В соседний Каунас? В Париж? В Америку?
- К туркам, - спокойно ответил не очень чувствительный к уколам Шмулик.
- Не к туркам, а в наш священный град Иерусалим, на Землю обетованную. А там без древнееврейского ни шагу. Ведь может же с нами случиться чудо - Господь Бог когда-нибудь соберет в Палестине всех евреев вместе. Не считая, конечно, тебя. Ты же не еврей, а цицилист.
- Вы хоть понимаете, что вы говорите? Двое наших соплеменников друг с другом ужиться не могут. А вы о тысячах, помноженных на тысячу. Для нормальной жизни надо обязательно евреев кем-нибудь разбавить – хоть литовцами, хоть поляками, хоть китайцами и неграми. А вы: «Господь соберет всех вместе…». БОльшего балагана я себе и представить не могу. И вообще, все эти упования на Бога, на богача Нисенбойма и несбыточные планы по поводу Иерусалима не имеют никакого отношения к начальной школе, в которой должен учиться ваш внук и мой племянник!
Роха смешалась и в растерянности перекинулась на Шлеймке и Хенку:
- В какую школу ходить Гиршеле, должны решать его родители, а не мы с тобой. Но они словно оглохли и онемели. Слушают нашу перепалку - и ни слова. Видно, давно всё решили.
- Не сердитесь на нас, - сказала моя мама.– Мы тоже долго над этим голову ломали.
- И что же наломали? – со злостью бросила бабушка Роха, которая по тону невестки поняла, каков будет ответ.
- Пусть Гиршке всё-таки идёт в идишскую школу, к учителю Бальсеру. Он замечательный человек, – ответил за Хенку Шлеймке. - Кто знает, когда еще нас Господь соберёт на Святой земле. Пока мы живём тут, в Литве, кроме идиша, другой язык нам не нужен. - Воля ваша, - не скрывая своего разочарования, выдохнула Роха. - Я не о себе пекусь. Нас с Довидом, - она ткнула грозным указательным пальцем в сонливого мужа, - Господь Бог скоро соберет в другом месте, сами знаете, в каком. А вам еще жить и жить. И разве каждому из вас все равно, где?
- Не переживайте, Роха, - вдруг пробасил Шмулик. - Главное для еврея - научиться не языку, а счету.
И засмеялся.

Я отсиживался в уголке хаты, только изредка с вялым интересом, прислушиваясь к бурлящему спору, как будто речь шла не обо мне, а о другом мальчике. Я глядел на потолок и следил, как огромный паук медленно и неуклонно опутывает тонкими нитями паутины свою жертву - мертвую муху, и, хоть радовался победе моих родителей, жалость к бабушке Рохе всё равно тихо скреблась в моем сердце.
До начала учебы оставалось ещё три недели, но мама загодя купила мне все необходимые для школы принадлежности – букварь с множеством разнообразных рисунков, вдохновляющих учиться только на «отлично», удобный, весьма вместительный ранец, карандаши, ручку с пером, чернильницу, тетрадки в клетку и в линейку, пенал, резинки и даже галстучек, приличествующий предстоящему торжеству.
А в канун первого дня учебы мама выгладила все мои рубашки и штанишки, сама постригла меня, а наутро причесала на прямой пробор мои непокорные волосы и обрызгала их отцовским одеколоном. В долгожданный час она повела меня в школу с какой-то чрезмерной торжественностью, как будто напоказ всему местечку.
Идишская начальная школа располагалась не в центре Йонавы, а где-то на отшибе, в невзрачном одноэтажном здании, мутные окна которого выходили на безлюдный песчаный пустырь. По его краям тянулись густые заросли чертополоха, по которым круглые сутки шныряли бездомные мыши. Скаредное осеннее солнце с трудом прорывалось сквозь плотные заплаты туч и своими слабеющими лучами окрашивало в золотистый цвет жестяную крышу и облупившиеся кирпичные стены.
Каждую пятницу, оглашая окрестность бодрым топотом казенных сапог или бойкой народной песней о горестях разлуки с любимой девушкой, мимо школы строем в приречную баню проходили солдаты-новобранцы местного военного гарнизона.
Невдалеке от унылого и бесцветного здания школы друг к другу по-сиротски прижимались какие-то загадочные постройки - не то временные продовольственные склады, не то крестьянские сараи. За сараями простиралась выгоревшая на летнем солнце лужайка, по которой целыми днями напролёт бродили беспризорные, оголодавшие козы. Иногда они забредали на школьную территорию и жалостливым меканьем отвлекали внимание учеников.
Мама подвела меня к школьному порогу, поцеловала в пахнущую одеколоном щеку, легким, ласковым шлепком под зад подтолкнула к раскрытой входной двери, бросила: «Счастливо тебе, Гиршеле!», и через мгновенье я оказался среди своих галдящих, неброско, но по-праздничному одетых сверстников.
- Здравствуйте дети! - вдруг откуда-то из коридора раздался громкий женский голос. – Ну, погалдели, пошумели, а теперь пора и за дело приниматься. Прошу всех без толкотни в класс. Четвертая комната налево. Поняли?
- Поняли, - оглядев зорким и ответственным оком примолкших одноклассников и, показывая достойный пример послушания, первым двинулся в четвертую комнату рыжий мальчишка с явно выраженными командирскими замашками.
За ним не спеша, как гусята за дородной гусыней, шумно последовали остальные.
- Тише, дети, тише. Школа – не базар. Тут крикунов наказывают - выпроваживают из класса и снижают отметку по поведению, - сказала наша будущая учительница. - Шуметь можно только после звонка и желательно - во дворе.
Стайка присмирела.
Как только мы вошли в четвертую комнату, она в честь начала учебного года перед всеми нами выступила с короткой торжественной речью.
- Дорогие мальчики и девочки, мы, учителя идишской школы, очень рады, что вы выбрали нас, – поприветствовала она новичков. - Сегодня у вас один из самых важных дней в жизни – вы начинаете путь к знаниям. - Учительница перевела дух и продолжала: - Правда, сегодня никаких занятий у нас не будет. Основное время мы посвятим знакомству друг с другом. Начну с себя. Меня зовут Эсфирь Березницкая. Можете ко мне обращаться просто - Фира. Я не обижусь. Учить я вас буду родному языку – идишу и вдобавок буду с вами заниматься пением. Вы, конечно, любите петь?
- Любим, - не задумываясь, заверил её наш услужливый вожак-рыжик, хотя не все мы были любителями пения.
- Наш директор школы Бальсер будет учить вас арифметике. Сейчас он лечится в Еврейской больнице в Каунасе и скоро, когда выздоровеет, вернется. Поняли?
- Поняли, - снова ввернул свой пятак наш самозванный предводитель.
Фира Березницкая была высокой, поджарой женщиной, с короткой, под мальчика, стрижкой, с небольшими, похожими на райские яблочки, серьгами в ушах. Белая сатиновая блузка и темно-синяя юбка только подчеркивали её худобу. Говорила она быстро, отрывисто, как бы стараясь поскорее избавиться от застрявших в горле слов, иногда проглатывая их окончания.
Класс наш был небольшой, темноватый, с низкими, мрачными потолками, под которым висели три засиженные мухами электрические лампочки. В нём насчитывалось всего десять старых, обшарпанных парт, поровну расставленных в два ряда. Первый ряд стоял ближе к выходившим во двор окнам в почерневших от времени деревянных рамах. Второй - к сложенной из кирпича облупившейся массивной печи, которая в зимние холода и яростные литовские метели отапливалась до весны сухими березовыми дровами, уложенными штабелями в подсобном помещении.
Фира Березницкая строго, по-хозяйски рассадила всю нашу ораву по партам. Некоронованному предводителю Рыжику, отличавшемуся от всех новичков своим ростом и силой, по праву досталась первая парта, в двух шагах от доски, на которой мелом была выведена какая-то надпись - должно быть, приветствие с новым учебным годом. Но сами мы её пока прочесть не могли.
Меня Фира пристроила в середине правого ряда к девочке-тихоне, у которой были огромные, печальные глаза и тонкие русые косички с бантиками. На ней был белый передничек, а рядом стоял пухленький, неизвестно чем набитый портфельчик.
- Все сели? - пропела Фира.
- Все, - отрапортовал наш рыжий главарь, сразу взявший бразды правления в свои руки.
- Вот и хорошо, - улыбнулась Березницая. - Жаль, правда, что мы не в полном составе – по неизвестной причине два новичка в школу не явились. Может, заболели. Ничего не поделаешь. На дворе не лето в разгаре, а осень с её простудами.
Сзади на давно не беленой стене, над пустыми партами висел большой застекленный портрет какого-то незнакомого мужчины в распахнутом пиджаке и пенсне на серебряной цепочке. Незнакомец внимательно вглядывался в новичков, как будто искал среди них одного из тех, кто по неизвестной причине, может, из-за болезни, пропустил первое занятие.
- После знакомства, - обратилась ко всем Фира, - я вкратце расскажу вам о нашей школе, которая, пожалуй, старше ваших дедушек и бабушек. Открыли её в прошлом веке, когда Литва еще входила в состав России, и всё зависело от русского царя Николая.
Тут Фира Березницкая прервала свой рассказ, взяла со стола новёхонький классный журнал, открыла его и, надев очки, торжественно начала перекличку.
- Абрамсон Моше!
- Я! - отозвался симпатичный толстячок с испуганным лицом, сплошь усыпанным веснушками, и вытянулся перед Фирой в струнку.
- Айнбиндер Хаим.
- Я и Айнбиндер, я и Хаим, - фальцетом с придушенной радостью признался задумчивый владелец собственного имени и фамилии.
- Бергер Лея! - удостоив чудака Айнбиндера снисходительной улыбкой, продолжала перекличку Фира Березницкая.
- Это я, - как ласточка, взвилась моя соседка, сверкнув черными, омытыми печалью, глазами. Она поправила свой белый передничек, вышла из-за парты и, к изумлению всех, сделала книксен.
- Гиберман Мендель!
Тут с места рванул наш рыжий командир, с удовольствием демонстрируя ещё раз перед всеми свою мощь и недюжинный для первоклассника рост.
- Гиндина Мира!
Мира встала и молча поклонилась учительнице.
- Дворкин Дов-Бер!
- Динеман Моше!
В ответ громко хлопнули ссохшиеся крышки парт, и двукратное «Я» звонко прокатилось по классу.
А где же я? Неужели про меня забыли?
Меня терзала обида.
Я с волнением ждал своей очереди, готовясь при первом упоминании вскочить, как наш рыжий вожак, из-за парты. Но Фира Березницкая как нарочно меня не вызывала, спокойно листала классный журнал, взглядом пересчитывала учеников - видно, сверяла количество присутствующих с числом, которое первоначально значилось в журнале.
А почему она меня не называет? – огорченно спрашивал я себя. Может быть, по досадной оплошности мою фамилию вообще не внесли в список. Откуда в первый школьный день мне было знать о том, в каком порядке расположены буквы в идишском алфавите буквы? К алфавиту, видно, нам ещё предстояло добираться на других уроках. Только дома отец мне объяснил, что моя буква «куф» очутилась в самом конце списка вовсе не по чьей-то злой воле или оплошности, а потому, что никого из обладателей фамилий, начинающихся на «рейш», «шин» и «тав», в тот день в нашем классе не нашлось.
Услышав из уст Фиры Березницкой свое имя, я вздохнул с облегчением и с нескрываемой радостью почувствовал себя равным среди равных.
Как обожал в таких случаях выражаться мой ядовитый дядя Шмуле, я замыкал в классе всю почтенную гоп-кампанию.
- Я никого не забыла? – осведомилась Фира.
- Никого, - хором ответил класс.
- Вопросы есть?
Молчание.
- Есть? – переспросила она.
Молчание.
- Если не будете меня спрашивать, то ничему не научитесь, - упрекнула молчунов Березницкая. - Кто не спрашивает, тому в школе делать нечего.
- Есть вопрос, - объявил наш самозваный вожак Мендель Гиберман. - А что такое царь?
- Русский король, - объяснила Фира. - Кому-то, например, принадлежит мельница или бакалейная лавка, а ему когда-то принадлежало целое царство. И наша Йонава. Поняли?
- Выходит, это он открыл нашу школу? – продолжал допрос наш смельчак Мендель.
- Русские цари, Менделе, не открывали еврейские школы, а наоборот - своими указами закрывали их. Они нас терпеть не могли. Нашу школу на свои деньги открыли евреи. Один из них был фабрикант, у него в Кейдайняй была своя спичечная фабрика, другой - сахарозаводчик из Паневежиса. Они купили это здание, привезли из Каунаса несколько молодых и способных учителей, обеспечили их жильем, договорились платить им хорошее жалованье и сказали: отсюда, никуда не уезжайте, поселитесь, господа, в Йонаве и учите грамоте здешних детишек. Если, сказали они, мы, евреи, хотим выжить, то наши дети должны учиться лучше всех, потому что кроме головы у нас нет для защиты от недругов никакого другого оружия. Вот я в первый же день вашей школьной жизни и спрашиваю вас: будете учиться лучше всех или нет?
- Да, да! - грянуло со всех сторон.- Будем, будем! Лучше всех! - пообещали в едином порыве все.
- Спасибо. А кто мне из вас ответит, почему мы, евреи, должны учиться лучше всех?
- Чтобы защищаться от врагов, - брякнул самый догадливый из нас Мендель Гиберман.
- Врагов у нас предостаточно, - сказала она и обратилась к большинству в классе. - Поняли?
- Поняли, поняли! - соврало большинство.
Даже наш вожак Мендель Гиберман поневоле не стал поддакивать учительнице. Он был занят неотложным делом– дожёвывал мамин бутерброд.
Честно признаться, никто из нас тогда не понимал, о какой защите, и о каких врагах Фира говорит, но большинство решило, что лучше своим невежественным согласием выразить учительнице полную поддержку, чем снова сообща врать. От дальнейшего криводушия спас всех тот, кто во время недавней переклички удивил Фиру и своих одноклассников тем, что в шутку ли, всерьез ли странно представился так: я и Айнбиндер, я и Хаим.
- А, скажите, пожалуйста, кто этот человек в очках, который висит в нашем классе на задней стене? – ткнув пальцем в застекленную фотографию, неожиданно поинтересовался он. - Он, что - тоже учитель? Но, уже, наверно, мертвый? Да?
- Да. Уже мертвый, Хаимеле.
Фира Березницкая с удивительной легкостью и быстротой запомнила, как зовут всех, и каждого старалась называть ласково, уменьшительными именами.
- Дедушка моей мамы Перец уже тоже мертвый и тоже висит за стеклом на стене, - под общий смех сообщил непредсказуемый «я и Айнбиндер, я и Хаим».
Фира натужно улыбнулась.
- Это, дети, Шолем Алейхем, учитель учителей – сказала она. - Самый любимый мой писатель. Когда я читаю его книги, то горжусь, что я еврейка и что с таким великим человеком говорю на одном языке. Поняли?
- Да, да, да! - послышалось со всех сторон. Казалось, на пол просыпали горох, и веселые горошинки бросились наутёк во все уголки класса.
Задорный звонок освободил всех от вопросов и ответов. Весь класс высыпал в пустынный двор, где высился одинокий клён, облюбованный скворушками и воробьями. Старшеклассники на утрамбованном песчаном пустыре с восторженными криками гоняли в ворота, обозначенные колышками, плохо накачанный воздухом мяч, а за их суматошной борьбой издали следила кучка их дружков, а с лужайки за поединком наблюдали неприкаянные, неспортивные козы.
После перемены Фира Березницкая принялась дотошно расспрашивать каждого, кто наши родители, давно ли живут в Йонаве, чем занимаются.
- Мой отец – парикмахер. Приходите, Фира, к нему в парикмахерскую на Ковенской улице – вырвался вперед, как и следовало ожидать, наш заводила - Мендель Гиберман. - Он вас по последней моде пострижет.
Другие проявили бОльшую скромность. Не пригласишь же учительницу к своему родителю, если он мужской портной или, скажем, плотник или кузнец.
- А ты, Леечка, почему молчишь? - подошла к нашей парте Березницкая.
Моя соседка - девочка с печальными глазами, смущенно ответила:
- У меня нет родителей. Я живу с бабушкой.
В классе стало так тихо, что слышно было, как шмыгает носом « я и Айнбиндер, я и Хаим».
Застыла и Фира.
Больше никто ни о чём не посмел Лею спрашивать.
Скорбная тишина, какая бывает только на кладбище, длилась довольно долго. Её не нарушала ни учительница, ни верткий, как ханукальная юла, Мендель Гиберман.
В классе дохнуло несчастьем, и все съежились.
- Буквари у всех есть? – пытаясь рассеять горький дым печали, спросила Фира после паузы. - Поднимите, пожалуйста, руки.
И руки взмыли вверх.
- Отлично. Завтра мы наши занятия начнем не с рассказов, не с расспросов, а с алфавита. Поняли?
Ах, уж это её «Поняли?»
- А сейчас, ребята, вы свободны, - объявила Фира Березницкая, сняла очки, спрятала их в кожаную сумочку, и, сочувственно махнув рукой моей соседке Лее Бергер, вышла с классным журналом под мышкой за дверь.
Чего греха таить, в тот первый школьный день свобода каждому из нас была куда милей, чем Фирины рассказы и нравоучения. Как только мы с радостным гиканьем скопом вывались во двор, вся наша стайка мигом разлетелась в разные стороны, как вспугнутые ловчей кошкой воробьи.
Я поправил ранец и зашагал к дому, сразу и не заметив, что за мной, в том же направлении, покачивая своим набитым неизвестно чем портфельчиком, топает в белом передничке Лея Бергер.
- Ты где живешь? – заговорил я с ней.
- На Рыбацкой улице. В самом конце.
- Вот здорово! И я живу там же - на Рыбацкой улице! Только в самом её начале - обрадовался я. - У бабушки.
- У тебя тоже нет папы и мамы? – спросила она, глядя не на меня, а куда-то вдаль, туда, где маячила пожарная каланча и местечковая водокачка.
- Есть. А твои где?
- Не знаю. Бабушка мне ничего не говорит. Я её спрашивала, но она молчит и молчит, только очень сердится на них. Особенно на мою маму.
Лея замолкла, больше рассказывать не захотела, может, сама ничего не знала, да и мое любопытство иссякло, тем более, что мне надо было на ближайшем перекрестке расстаться с ней и свернуть к бабушкиному дому.
- До завтра, - сказал я.
- До завтра, - вдруг загрустила Лея. - В школе лучше, чем дома. Если ты не против, я тебя завтра вон там, на углу, подкараулю. - И она показала рукой на столб электропередачи с оборванными проводами. - Пойдем вместе. Вдвоем веселее.
- Согласен, - сказал я и помахал ей на прощание рукой.
Мне почему-то тоже стало грустно, и я никак не мог понять, почему. Почему Лее в школе лучше, чем дома, когда дома лучше всего? Мне там всегда было хорошо.
Бабушка Роха возилась на кухне, но, услышав мои шаги, вышла мне навстречу.
- Ну? Рассказывай же, Гиршеле! Чему, золотко моё, тебя там научили?
- Пока ничему.
- Так я и знала. Чему можно научиться в школе, в которой просиживал штаны твой умный дядя Шмуле?
- Дядя Шмуле? - выпучил я на бабушку глаза.
- Когда он был маленький, то ходил как раз в эту школу. А тахлес? Каким был ветрогоном, таким и остался. Дай Бог, чтобы он за свою болтовню в тюрьму не угодил. Только слышишь от него: Ленин-Сталин, Сталин-Ленин. Глядишь, скоро имя родного отца забудет. Разбудишь его ночью, а он вместо Шимон спросонья ляпнет: Ленин. Проголодался? Кушать будешь?
- Буду.
- Картошка в мундире с селедкой годится?
Я кивнул.
- Опять киваешь? – озлилась бабушка. - Ты же знаешь, что кивальщики – обманщики.
- С селедкой годится, очень годится, - спохватился я. Когда дело касалось еды и подарков, слов было не жалко ни для бабушки, ни для других родичей.
Бабушка Роха наложила мне в миску картошки в мундире, нарезала селедки и намазала хлеб маслом.
- Ешь, Гиршеле! Все съешь! Не то будешь таким дохляком, как твой дед Довид, - выпалила она и, поостыв, спросила. - Ты бы хоть рассказал, с кем тебя там посадили – с красивой девочкой или с мальчиком?
- С девочкой. Её зовут Лея Бергер.
- С этой сироткой?
- Она сказала, что у нее нет родителей, - подтвердил я. – Как же так? У всех учеников нашего класса они есть, а у неё нет.
- Мало ли чего жизнь выделывает с человеком. Никто не знает, что она завтра из тебя выпечет. Не повезло бедняжке Лее. Её мамочка Ривка влюбилась в гоя, вышла за него замуж и крестилась в костёле.
- За гоя?
- Не за еврея, то есть. За христианина - литовца.
- Ну?
- А Блюма, бабушка Леи, Ривку, свою дочь, прокляла, выгнала из дому, а внучку-малютку не отдала гоям, оставила себе.
Бабушка Роха замолкла.
- А что было дальше? После костёла?
- Дальше я тебе рассказывать не хочу. Плохо спать будешь.
- Почему?
- Потом ты всё сам узнаешь. Рядом с тобой на одной скамье сидит не девочка, а большое несчастье. Не груби и не обижай Лею. И заруби себе на носу: даже счастливцы не должны кичиться своим благополучием. Никто не может на семь замков запереться от беды. Беда может без стука открыть любую дверь и прийти к каждому в дом. К нам тоже. А ты, я вижу, совсем перестал есть.
- Ем, бабушка, ем. А куда девался папа Леи?
- Ну что ты пристал ко мне? Нет ни папы, ни мамы, и всё! Сгинули. Ешь! Картошка остынет.
Бабушка вернулась на кухню, а я сидел и лениво тыкал вилкой в остывшие картофелины. Мои мысли крутились не вокруг еды, а вокруг Леи. Мне хотелось, чтобы скорее наступило утро. Я встречусь с ней в условленном месте, возле столба электропередачи с оборванными проводами, и оттуда мы вместе отправимся в школу – я со своим ранцем за плечами, а Лея – с портфельчиком, который её бабушка набила неизвестно чем.
Я ни о чём не буду её расспрашивать или вслух утешать, я буду всю дорогу следить за каждым Леиным шагом и думать о несчастье, которое сидит рядом со мной на парте, прикасаясь ко мне своими невидимыми щупальцами. Я буду молчать, потому что молчание лучше слов. Когда молчишь, не надо врать и не надо требовать от других правды, от которой им больно.
Видно, так уж судьбе было угодно, чтобы я познакомился с алфавитом несчастий раньше, чем с тем, письменным, украшенным веселыми картинками в букваре.
Количество обращений к статье - 1844
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (0)

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com