Logo


Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!


RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
«Душа моя мрачна»
Александр Гордон, Хайфа

«Душа моя мрачна»
(Д.-Г. Байрон, «Еврейские мелодии»)

Космос - по-гречески Вселенная, а политис – гражданин. Философ Диоген называл себя космополитом, то есть гражданином Вселенной. Александр Македонский, не бывший чистокровным греком, пытался сломить греческое чувство превосходства по отношению к варварам. Он женился на двух княжнах варварских племен и заставил своих полководцев сочетаться браком с персидскими женщинами благородного происхождения. В основанных им многочисленных городах греческие колонисты вынуждены были последовать примеру Александра и вступили в брак с местными женщинами. Старая приверженность к городам-государствам и к греческой расе стала казаться неактуальной. Позже этот космополитический взгляд появился в философии стоиков. Кондорсе и Кант видели в космополитизме вершину человеческой цивилизации и прогресса. Кант определял его как концепцию «вечного мира», как «идеальный гражданский союз человечества». В новое время космополитизм был принят как часть концепции либерализма. Он связывался с широтой взглядов и терпимостью и противопоставлялся узости национализма. Поль Лафарг в своих воспоминаниях сообщает, что Маркс называл себя гражданином мира, космополитом!..Маркс и Энгельс приближали интернационализм к космополитизму и отрицанию национальной идеи, которая представлялась им вредной, ибо национальная борьба затрудняла классовую.

Сталинское определение космополитизма: «реакционное, антипатриотическое, буржуазное воззрение, отрицающее право нации на самостоятельное существование и идею защиты своего отечества». Старое определение «весь мир – моё отечество» было объявлено лицемерным. В статье в газете «Правда» от 28.1 1949 года, в одной из первых публикаций против «космополитов», было сказано: «Им чуждо чувство национальной советской гордости» (ради такого случая была изобретена советская нация и соответственно – антисоветская нация). Сергей Васильев сочинил тогда погромную, явно антиеврейскую и антикосмополитическую поэму «Без кого на Руси жить хорошо» на манер поэмы Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо». Личные и творческие судьбы тысяч евреев были искалечены. Космополитическая кампания никогда не была официально осуждена. Даже в 1983 году в "Советском энциклопедическом словаре» написано следующее: «В современных условиях космополитизм – реакционная, буржуазная идеология, проповедующая отказ от национальных традиций и культуры, патриотизма, отрицающая государственный и национальный суверенитет, служащая целям государств, добивающихся мирового господства. Пролетарский интернационализм противоположен буржуазному космополитизму».


  Моя тётя Л. Я. Хинчин (в нижнем ряду  в центре) с ученицами за несколько недель до начала "космополитического" погрома в марте 1949 г.
Космополитическая кампания 1949 года была короткой по времени, но очень болезненной для евреев-музыковедов Ощущавшие себя растворёнными в интернационализме, они были вырваны из общего строя, изъяты из шеренг строителей социализма, биты публично шпицрутенами и переведены в разряд врагов родины. Места выкорчеванных, "безродных", "низко поклонявшихся западной музыке", места лучших в столичных консерваториях заняли "коренные" партийные арийцы, определившие развитие советского музыковедения. Эта "культурная революция" ещё более понизила общий уровень музыкальной теоретической науки. Советские музыковеды были ещё больше зашорены идеологической промывкой мозгов, оторваны от мировой культуры и нагружены штампами разрешённого мышления. Их профессиональные «полёты» были полётами птиц в клетке. Идеология советского превосходства создавала ограниченных специалистов, уверенных в полноте и достаточности своих знаний и методов. Искусствоведы, среди них музыковеды, были оторваны от иностранных коллег, не читали профессиональной иностранной литературы, не были знакомы с другими школами и подходами. Искусствоведение превратилось в искусствоневедение. Погром культуры способствовал вырождению поколения искусствоведов. Наступили сумерки искусствоведения. Ложь даётся легко, истина рождается в трудах. Подделка совершается много проще, чем рождается подлинник. Разрушение проще созидания. Поворот к правде и к подлинности в искусствоведении совершался медленно и сложно.

Правда о деле космополитов-музыковедов не написана. В отличие от литературоведов и театроведов, музыковеды исключили историю избиения своих коллег из истории музыки в СССР. Разбитые судьбы талантливых людей затерялись в длинном мартирологе. Коллаборационисты, писавшие псевдонаучные доносы на своих коллег в 1949 году и издевавшиеся над ними на собраниях, благополучно жили, работали и умерли безнаказанно. Напряжённое звучание этого до сих пор не разрешённого диссонанса становится забытым аккордом. По жертвам космополитизма не объявлена минута молчания, не сочинён реквием, нет списков без вины виноватых и их гонителей.

"Они меня истерзали" (Г. Гейне)

В вышедшей в 2004 году книге, посвящённой девяностолетию со дня основания Киевской консерватории, о моей тёте (сестре матери) написано следующее (стр. 271 – 272, перевод с украинского мой): «Лия Яковлевна Хинчин (1914-1988) – человек глубоких знаний и высокой культуры, талантливый музыковед-исследователь, педагог, блестящий лектор, была первым заведующим кафедрой истории русской музыки Киевской консерватории (1944-1949 гг.)...Кандидатская диссертация, посвящённая творчеству П. Чайковского (защита состоялась 28 июня 1941 г.), была написана Л. Хинчин под руководством А. Ольховского, который в аспирантуре Ленинградского государственного института истории искусств был учеником (академика – А. Г.) Б. Асафьева...Талантливая пианистка, которая имела хорошие вокальные способности, она всегда иллюстрировала свои лекции собственным исполнением... она работала со студентами вокального класса известной певицы, профессора К. Брун и была деканом вокального факультета... Л. Хинчин активно выступала как учёный и музыкальный критик. Ей принадлежит монография «П. И. Чайковский. 1840-1940» (Киев, «Мистецтво», 1940)...» (на украинском языке).

За пятьдесят пять лет до выхода в свет этой юбилейной книги, в марте 1949 года, в Киеве в газете «Правда Украины» о Л. Я. и её коллегах писалось так: «На Украине подвизалась группа музыковедов-космополитов, насаждавшая формалистическую ересь и обливавшая помоями лучшие творения украинской и русской музыкальной культуры. К этой антипатриотической группе музыковедов принадлежали И. Бэлза, А. Гозенпуд, М. Гейлиг, Л. Хинчин, М. Береговский и ряд других. Они орудовали в Союзе композиторов, в журнале «Радянська музыка», печатали свою псевдонаучную продукцию в издательстве «Мистецтво»...Говоря о формалистических упражнениях Л. Хинчин, тов. Довженко указывает, что словесными выкрутасами она маскировала антипатриотическое содержание своих статей и выступлений...В своих грязных писаниях лже-теоретики А. Гозенпуд, Гейлиг, Хинчин и Береговский утверждали, что украинская и братская русская культуры не являются самобытными, что своё начало они берут у западно-европейской культуры...Хинчин, например, опорочила творчество П. Чайковского, как великого русского национального композитора, пыталась доказать, что он космополит...Глубокое возмущение участников собрания вызвало поведение Хинчин, которая в течение двух дней присутствовала на собрании, однако не выступила с критикой своих порочных взглядов и деятельности (другие обвиняемые выступали, и их клеймили за эти попытки оправдаться – А. Г.)».

Когда открылись тайные архивы тех лет, стало ясно, как власти Украины осуществляли культурную чистку в 1949 году:

СПРАВКА О ВЫПОЛНЕНИИ ПОСТАНОВЛЕНИЯ ЦК КП(б)У ОТ 24 МАРТА 1949 г. "О СОСТОЯНИИ И МЕРАХ ПО УЛУЧШЕНИЮ РАБОТЫ КИЕВСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ОРДЕНА ЛЕНИНА КОНСЕРВАТОРИИ ИМ. П. И. ЧАЙКОВСКОГО"

15 октября 1949 г.

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ КП(б)У
Товарищу Назаренко И. Д.

...Выполняя Постановления ЦК КП(б)У об укреплении консерватории кадрами, была проведена большая работа по изучению профессорско-преподавательского состава и освобождению из консерватории лиц, не обеспечивающих подготовку кадров...
В 1949 году за проявление космополитических и формалистических извращений и как не обеспечивающие подготовку специалистов в области музыкального искусства освобождены от работы в консерватории: завкафедрой всеобщей истории музыки доц. Гейлиг, завкафедрой истории русской музыки доц. Хинчин, проф. Гозенпуд, преподаватель Береговский, преподаватель Гиндин и другие.
На протяжении второго полугодия 1948/1949 учебного года было укреплено руководство всеми факультетами. Деканом фортепианного факультета назначен профессор Сливак вместо профессора Янкелевича, оркестрового – проф. Яблонский вместо проф. Пеккера, вокального – доц. Колодуб вместо Хинчин, дирижёрского и теоретико-композиторского – доц. Кулевская вместо Гейлиг...
В 1949 году резко повысился процент студентов-первокурсников-украинцев. В 1948 году украинцев было принято 29 чел., или 38.1%, а в 1949 году 55 человек – 59.2%, русских принято 32 чел. (34.4%), против 25 чел. (33%) в прошлом году, евреев 3 чел. (3.2%) против 19 человек (25%) в прошлом году (подчёркнуто мной – А. Г.)...

Начальник Управления по делам высшей школы при Совете министров УССР С. Бухало

Центральный государственный архив общественных объединений Украины, ф. 1, оп. 30, д. 136, л. Л. 55-65. (цитируется по книге Михаил Мицель, "Евреи Украины в 1943-1953 гг.: Очерки документированной истории", Дух и литера, Киев, 2004).

Эта справка даже не удостоена грифа "Совершенно секретно". Оболочка интернационализма снята. Приводимый документ не только обнажает акцию государственного антисемитизма в отношении преподавателей-евреев. Он открыто и беззастенчиво свидетельствует о дискриминации студентов-евреев. Справка доказывает восстановление процентной нормы, практикуемой царизмом. Царский и коммунистический режимы оказались солидарны в антиеврейской политике через тридцать лет после пожирания первого вторым.

Л. Я. не дожила до похвал 2004 года и очень переживала погром 1949 года. Она прожила после тех событий тридцать девять лет и никогда больше не переступила порога Киевской консерватории. Изгнанная из Киева, она работала в Саратовской, Новосибирской и Ростовской консерваториях. О влиянии космополитической кампании на её жизнь и творчество подробно, ёмко и тонко пишет её биограф и ученик, доктор искусствоведения, профессор А. Я. Селицкий в своей брошюре «Лия Яковлевна Хинчин. Жизнь. Личность. Творчество» (Ростов-на-Дону, издательство Ростовской государственной консерватории им. С. В. Рахманинова, 2005). Он отмечает: «В марте 1949 года в ней навсегда умолк голос большого учёного. Всё последующее было попытками восстановить его. Попытками безуспешными...Тоталитарное государство в лице киевских погромщиков совершило убийство: в ней был убит многообещающий исследователь...» (стр. 41).

С Чайковским

"Что такое поэт? Несчастный, переживающий
тяжкие душевные муки, вопли и стоны которого
превращаются в дивную музыку"
С. Кьеркегор

Л. Я. Хинчин всегда была впечатлительным и нервным человеком, но не всегда была такой пессимисткой, какой застали её многие саратовские, новосибирские, ростовские и даже некоторые киевские ученики. Она не родилась с трагическим мироощущением. В конце тридцатых годов её жизнь была переплетением успехов и неудач – успехов профессиональных и неудач в личной жизни. Она оказалась в орбите интересов знаменитого музыковеда академика Б. В. Асафьева, с которым много лет переписывалась и неоднократно встречалась, и профессора А. В. Ольховского, её научного руководителя. Знаменитый Асафьев предсказывал ей блестящее научное будущее.

В течение нескольких лет Л. Я. была поглощена музыкой Чайковского. Не только музыка, но и личность композитора притягивала её (цитирую из её книги): «Невзирая на такую интенсивную деятельность композитора, в 70-е годы у него начинают проявляться и дальше углубляться настроения нервозности и томящей тоски. Назревает разлад с окружающим миром» (стр. 29-30). То же происходит в это время с ней самой на почве неудач в личной жизни. В письме к её тогдашней ученице и близкому человеку Л. А. Раввиновой (Бас) она отмечает: «Кстати, в людях я столько ошибалась...Люди подводят очень часто...». В конце тридцатых - начале сороковых годов у Л. Я. неудачи в личной жизни привели к кризису, после чего она начала терять вес, и толкнули её к браку с нелюбимым человеком. Вот как она пишет о близком ей в своей книге о П. И. Чайковском: «Разлад нарастает. Композитор часто нестерпимо страдает. Наконец, в 1877 году происходит своеобразный перелом: напряжение достигает наивысшей точки, становится необходимой разрядка. Внешним толчком для резкой смены жизни была тяжкая и неудачная женитьба (1877), в которой Чайковский искал, по прекрасному выражению И. Глебова (Б. Асафьева – А. Г.), «какого-то очередного якоря спасения в неумелом плавании по жизненному морю» (стр. 29-30). В 1939 году Л. Я. стала встречаться с другом моего отца Н. И. Эбиным, человеком необыкновенно одарённым, любителем и знатоком классической музыки, инженером и учёным. В 1940 году они поженились. Он страстно её любил. Она же искала в нём «якорь спасения» в своём «неумелом плавании по жизненному морю», средство спасения от переживаемых потрясений. Он и стал бы для неё таким якорем спасения, но она искала не спокойствия, а бури в «жизненном море». Прошло ещё несколько лет, и она рассталась с любившим её мужем. В этом браке и позже у неё не было детей. «Появляется нервозность, тоска» - пишет она на стр. 48-49 - и добавляет словами Чайковского из дневника композитора: «Болезненная тоска. Безумная тоска и слёзы. Тоска». Её настроем позже становятся слова Чайковского: «И печально, что уже так много прошло, и нет желания начинать жить заново. Жизнь утомила...» (стр. 101). Это она говорила и в молодом возрасте.

В 1938-1941 гг. Чайковский становится трагическим героем Л. Я. Она находится под влиянием тогдашней, асафьевской трактовки его музыки с форсированием её фатально-трагической сущности. Согласно Б. Асафьеву (статьи «Чайковский. Опыт характеристики» и «Инструментальное творчество Чайковского» 1921 и 1922 гг., цитируются по книге Б. В. Асафьева «О музыке Чайковского», «Музыка», 1972), в сознании Чайковского постоянно присутствует «гнёт призрака смерти», который приобрёл особую силу в последние годы жизни композитора, когда её смыслом стал «ужас перед чёрной зияющей пустотой конца существования». Л. Я. притягивает трагическая трактовка творчества Чайковского, особенно любимых ею Шестой симфонии и «Пиковой дамы». «Трагизм его душевной жизни» близок её трагическому восприятию собственной жизни. Так под могучим влиянием музыки Чайковского идёт кристаллизация её пессимизма. Известная ей трагическая интерпретация творчества Чайковского была созвучна её пессимизму, явившемуся результатом глубоких душевных разочарований. Её трагическое мировоззрение, вышедшее на свет, а точнее родившееся из тьмы, в конце тридцатых-начале сороковых годов, окончательно сформировалось в 1949 году.

Слова отчаянья прекрасней всех других,
И стих из слёз живых – порой бессмертный стих.
(Альфред де Мюссе)

На стр. 103 в контексте анализа Шестой симфонии она пишет в своей книге себе приговор, который был приведён в исполнение девять лет спустя в период космополитизма: «Внешне сонатное Аллегро Чайковского ничем существенным не отличается от таких же частей в классических симфониях. Даже больше – Чайковский явно идёт за классической традицией бетховенского симфонизма». Впоследствии и за этот пассаж её заклеймили в «низкопоклонстве перед Западом...».

Эффект нацизма

Её лучшая музыковедческая работа, книга о П. И. Чайковском на украинском языке, изданная маленьким тиражом, не могла быть переиздана из-за того, что её редактором и автором предисловия был ушедший с нацистами А. В. Ольховский. Она была ученицей предателя. Он был её Мазепой. Он написал советское патриотическое предисловие к её книге за год до своей измены и отметил: «Чайковский горячо любил свой народ, будучи в то же время космополитом (подчёркнуто мной – А. Г.) в самом лучшем понимании этого слова». Его уход с нацистами ударил по её карьере. Его космополитическое определение Чайковского было приписано устроителями "культурной революции" его ученице.


Л. Я. Хинчин в 27-й день рождения, 18 апреля
1941 года, за два месяца до нападения нацистов
на Киев и за два месяца до защиты ею кандидатской диссертации в Киеве под взрывы бомб
Л. Я. защитила диссертацию 28 июня 1941 года во время гитлеровских бомбёжек и покинула Киев за два месяца до истребления евреев нацистами и их пособниками. Ольховский остался в Киеве и был свидетелем массовых казней евреев. Если бы он не ушёл с нацистами, а жил бы в погромном Киеве 1949 года, как бы он повёл себя, он, принявший нацистов, по отношению к своей избиваемой ученице? Б. Асафьев в 1948 году обрушился на «формалистов». Как бы он отнёсся к космополитке, с которой вёл интенсивную, дружескую, полную похвал переписку? По-видимому, не успел среагировать - умер в 1949 году.

Из-за поступка Ольховского книга не могла быть переведена на русский язык и осталась неизвестной специалистам. Главное музыковедческое творение её жизни было предано забвению, а после космополитического погрома исчезла надежда его возродить. В письме ко мне от 27.5 2005 года А. Я. Селицкий так пишет о своём впечатлении от только что прочитанной книги Л. Я. о П. И. Чайковском: «По ряду важнейших параметров – это лучшая её работа...Такой фон делает очевидным невероятный талант и раннюю профессиональную зрелость (книга писалась, когда Л. Я. было примерно 24-25 лет – А. Г.). Если бы не маленький тираж, не выход книги в республиканском издательстве (с предисловием Ольховского и на украинском языке – А. Г.), а главное, не война, книга должна была бы стать событием в советском «чайковсковедении». Тогда ещё не было основополагающих монографий А. А. Альшванга, не говоря уже о более поздних, - Н. В. Туманиной, А. А. Орловой. Даже самые знаменитые работы о П. И. Чайковском Б. В. Асафьева будут написаны во время войны в блокадном Ленинграде».

Альбатрос

Космополитическая кампания была страшным ударом для Л. Я. В течение нескольких дней её избивали на страницах газет, она была под огнём критики на собраниях и не произнесла ни одного слова, не признала свою вину, не каялась (в отличие от всех остальных «космополитов»), а в частных беседах – не на трибуне – отказывалась от всего. Это была гражданская казнь. Её мать, моя бабушка, ходившая на все её уроки фортепиано в школе и в училище, посещавшая все её экзамены и концерты в консерватории и гордившаяся своей талантливой дочерью, была сломлена несчастьями Л. Я. и умирала в мучениях в течение двух с половиной лет. Л. Я. публично топтали, как мучила пойманного альбатроса на палубе корабля толпа матросов в стихотворении Ш. Бодлера «Альбатрос» из сборника «Цветы зла». Умевшая легко парить навстречу буре на двух снежных крыльях, она неуклюже хромала среди издевательских криков подонков:

Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья
Летаешь в облаках средь молний и громов,
Но исполинские тебе мешают крылья
Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов.

Л. Я. осмеливалась писать и говорить о том, что симфонизм Чайковского формировался не в вакууме, а что в нём ощущаются традиции Бетховена. И хотя это же утверждал знаменитый Б. В. Асафьев, она была изгнана из музыковедения. Однако она не ограничилась воспеванием Бетховена, а находила влияние Шумана на украинского композитора В. Косенко и пропагандировала исполнение музыки М. Равеля и К. Дебюсси. За это она была подвергнута остракизму. Она оставила Киев, в котором прожила и проработала двадцать восемь лет. Начались скитания. Свора погромщиков сломала её профессиональную жизнь, выбросила её из дому, из дорогой её сердцу консерватории, разлучила с родными, коллегами и учениками. Она спаслась от погромов в Овруче и в Коростене, в местах, где родилась и прожила первые годы жизни. Она спаслась от истребления нацистами. Она не спаслась от советских погромов, от сталинской чистки культуры, от её «очищения» от её лучших еврейских представителей, от людей, внесших в неё большой вклад. Ей не простили влияния немца Бетховена на русского Чайковского.

После 1949 года она перестала активно заниматься научной работой в музыковедении. Погромщики подрезали ей крылья. Вероятно, она опасалась углубляться в музыковедение в той степени, в какой это делала в киевскую пору. Она опасалась публичных избиений. Влияние травмы при травматическом неврозе является негативным и порой разрушительным. Она была фиксирована на своей травме. Негативные реакции были направлены к тому, чтобы всё забыть и ничего не повторять. Эти защитные реакции проявлялись в стремлении избежать травмирующей темы, которое постепенно превращалось в фобию. Она боялась вновь пережить трагедию, подобную той, которую пережила в 1949 году. Возможно, она сублимировала свою тягу к музыковедению в работах своих дипломников. Она уже не летала сама, а учила летать других. Она подготовила около сотни дипломников, из которых позже вышли кандидаты и доктора наук. Её триумф в музыковедении остался несбыточной мечтой, неудачным пророчеством Б. В. Асафьева и причиной её разлада с самой собой. Космополитическая трещина прошла через её сердце. 1949 год постепенно искоренил её любовь к Чайковскому. В 1965 году в Новосибирске я был потрясён, услыхав от неё, вопреки всем семейным рассказам о её любви к Чайковскому, что ей не нравится его музыка. Даже Чайковский вызывал у неё тягостные воспоминания.

"Стоит одиноко на горной вершине сосна" (Г. Гейне)

Биограф Л. Я. А. Я. Селицкий упомянул в своей брошюре о том, что Л. Я. не называла ни одного ученика на «ты». Исключение составляли киевские ученицы, которых она знала школьницами. Для Л. Я. форма «ты» была выражением большой близости. Она была на «вы» с окружающим миром, враждебность которого осознала в 1949 году. С тех пор она ни одного нового, встреченного ею в жизни человека, не называла на «ты». Считанные люди, которым она говорила «ты» и которые ей говорили "ты", относились к киевской докосмополитической поре, к периоду до «большого взрыва», до окончательной потери веры в человека. Она была заброшена в одиночество неверием в любовь. Она приближала к себе многих, «усыновляла» и «удочеряла» учеников и в глубине души не верила им.

Многие ученики слышали от неё, что всё плохо: здоровье и настроение. Разбитые надежды и неосуществлённые мечты были её постоянной болью. Трагическое мировоззрение Л. Я. было не маской и не игрой актрисы, как некоторые считали, а трагедией утраченных возможностей, несостоявшегося личного счастья и равного ей профессионального успеха.

И что я поддельною болью считал,
То боль оказалась живая...
(Г. Гейне)

Окружённая людьми, она была одинока, ибо всё не соответствовало глубине её души и величине её таланта. В своём одиночестве она боялась смерти. Ей были близки слова Чайковского, написанные в письме к фон Мекк 14 ноября 1886 года: «Сколько раз в эти дни передо мной становился роковой и ужасный вопрос: «Ну, а что, если здоровье разладится так, что совсем работать нельзя будет? А жизнь без работы я не могу представить» (стр. 49). Её старший и обожаемый коллега Б. В. Асафьев писал в очерке «Чайковский. Опыт характеристики»: «Он сам заказывает себе реквием, ибо сочиняет безумно напряжённую Шестую симфонию».

Её занимает проблема одиночества: «Но часто одиночество бывает трудным для композитора (для неё всегда – А. Г.)» (стр. 48-49). Что оставалось ей? «Однако, вместе с этим Чайковский иногда наивно верил в силу религии. И тут его взгляды были особенно противоречивыми» (стр. 51). Для неё, воспитанной в полном отстранении от религии, «наивность» и «противоречивость» Чайковского в отношении к религии, принадлежали к чуждому, искусственному духовному миру. «Я и забыл тогда, - замечает Чайковский, вспоминая о своём недавнем споре с фон Мекк, - что могли быть люди, как Спиноза, Гёте, Кант, которые сумели обойтись без религии. Я и забыл тогда, что, не говоря уже об этих колоссах, существует бездна людей, сумевших создать себе гармонический строй идей, заменивших им религию». Противоречие было: «Итак, с одной стороны, я ещё связан крепкими узами с церковью, с другой...давно уже утратил веру в догматы...Если есть будущая жизнь, то разве только в смысле неисчезаемости материи и ещё в пантеистическом смысле вечности природы, которой я составляю одно из микроскопических явлений». Чайковский пытался найти душевное равновесие в философии Спинозы. У Л. Я. не было ни религии, ни философии. Советская власть отняла у неё не только работу, дом, родных, друзей, любимый город. Она не только подвергла её остракизму и исковеркала её профессиональную жизнь. Она лишила её механизмов сопротивления, приобретаемых духовным воспитанием. Второй муж А. П. Зданович, коллеги, ученики и мы, родственники, не могли дать ей никакого духовного иммунитета, ибо она была слишком доминантной, чтобы уступить чужому влиянию. Вместе с тем ей необходимо было тепло. Она нередко получала его от льстецов, веря и не веря им. Хотя она черпала духовную энергию из своей богатой творческой души, боязнь одиночества вела её наружу, бросала на ветер неподлинных общений.

Возвращение к травме

Чайковского увлекали в пантеизме Спинозы две вещи: 1) Бог есть имманентная (лежащая внутри вещей) причина последних, а не действующий извне создатель («Богословско-политический трактат»). Таким образом, творец «тождествен» своему творению. По-видимому, это было близко Чайковскому и его слиянию со своими творениями. К тому же отдельные вещи, включая человека, являются, по мнению Спинозы, состояниями, модусами Бога. Значит, каждая душа есть часть божественной субстанции. Бог – не потусторонний творец, он живёт в каждой душе. Концепция Спинозы, согласно которой люди – молекулы Бога, духовные части вечного существования, вероятно, утешала Чайковского: он надеялся на какую-то разновидность вечной жизни. Он её достиг, но не в той форме, которой хотел. 2) Раз ничто не может сделать человека лично бессмертным, нечего тратить время на страхи по поводу того, что мы должны умереть. Спиноза считал страх смерти видом рабства. В «Этике» он писал: «Человек свободный ни о чём так мало не думает, как о смерти». Чтение Спинозы уводило Чайковского от страха смерти.

Для Л. Я. не было Спинозы. В её духовном мире религия и философия были запрещены, а «органы», предназначенные для их восприятия, были ампутированы советской властью. Верующие всех религий обвиняли голландского философа в том, что под видом пантеизма и при постоянном упоминании Бога, он проповедует атеизм. Л. Я. привыкла к тому, что в её жизни под видом атеизма правила религия социализма, на алтарь которой её бросили в 1949 году.

Верившая в «фатум» Чайковского, она не могла принять свою профессиональную неудачу в 1949 году, как роковым образом предопределённую природой власти, при которой она жила, и её национальным происхождением. Она была не в состоянии вести внутреннюю духовную борьбу и потому, что не знала, где притаился враг. Дело было не только в том, что у неё не было религиозного и философского оружия. Примитивный и лицемерный советский истеблишмент, в соответствии с диалектическим материализмом, утверждал превалирование материи над сознанием. Никакого представления о психологических процессах не было. Замалчивались и игнорировались бессознательные чувства. Вытесненные переживания давили на неё годами, а незнание или недооценка роли спрятанного в подсознательной глубине усугубляли душевную рану. «Я в конце концов вынес...убеждение в преимущественной мощи скрытых наших чувств над явными» (О. Бальзак, «Луи Ламбер»). Она была от этого далека. У неё сложился характер, в котором были заметны повышенная возбуждённость, склонность к неожиданным изменениям поведения, предрасположенность к разочарованию, к быстрым возражениям, к беспочвенному пренебрежению, к инфантильным поступкам, к агрессивности, к чрезмерному ощущению опасности, к мрачности. Её энергия разряжалась в соматическое возбуждение, в тревогу и беспокойство. Она металась под ударами глубоко спрятанных старых враждебных чувств, не осознанных, не продуманных и плохо прочувствованных, а лишь просто засунутых вглубь души. Она повела себя с ними так, как вела себя, что-то купив: небрежно засовывала в сумку ножи и спицы, не зная ничего об их режущих и колющих свойствах. А они её резали и кололи порой много сильнее, чем люди. «...всякий шаг в познании вытекает из мужества, из жестокости по отношении к себе» - писал Ф. Ницше. Она не умела быть жестокой и правдивой по отношению к себе, ибо плохо себя осознавала.

Л. Я. была глубоко фиксирована на травме. Она не представляла, что с помощью воспоминаний о травме, можно вывести на уровень сознания подавленный и подавляющий аффект и тем самым избавиться от него. Она гордо и презрительно молчала в дни публичных избиений, но душа её кричала. Когда прошёл шок, когда прошла первая боль от кнута, она выработала механизм выталкивания воспоминаний об экзекуции, бежала от неприятных событий Она не понимала, что бегство невозможно, что шрамы от ран остались в глубине души и преследуют её, не всегда сообщая о себе в явном виде. А, может быть, она инстинктивно боялась психологического шока, который мог её настичь в поисках затерянного мира. Все эти скачки высокого душевного напряжения нередко бросали её в глубоко пессимистическое и истерическое состояния.

Я пытался возвратить её к травме космополитизма, которая была табу, и убеждал её переосмыслить трагедию 1949 года и назвать вещи своими именами. Мне хотелось, чтобы она избыла свою боль, признав и осознав всю преступность строя, при котором жила. Надо было обо всём говорить, отменить запретные темы и не уходить в сторону от пережитого. Я безуспешно пытался вернуть её к причине несчастья, к яду, вошедшему в её душу, чтобы дать противоядие, продемонстрировав ей источник болезни. Она часто и подолгу меня слушала, как будто соглашаясь, но в какой-то момент к ней возвращалась боязнь прошлого. Она отвергала мои доводы и боялась, что меня посадят в тюрьму за "ересь". Она возвращалась в привычное русло и плыла по «жизненному морю», не принимая моего "якоря", а точнее принимая его за средство утонуть.

"Песнь моя летит с мольбою"
(Ф. Шуберт на слова Л. Рельштаба)


Генрих Гейне писал: «Сущность музыки – откровение, о ней нельзя дать никакого отчёта, и подлинная музыкальная критика есть наука, основанная на откровении». Уйдя поневоле от великой музыки Чайковского и находясь в страхе вновь подвергнуться преследованиям за занятия музыковедческой наукой, Л. Я. нашла своё откровение в вокальной музыке. Как творческий человек, она не знала пустоты и бездействия. Она всё больше перемещалась в вокал. Творческая энергия переключалась в воспитание певцов. Об этом так пишет её биограф: «Вокал – её фортуна, важнейшая лейттема всей жизни: от песен мамы и бабушки до выхода замуж за А. Здановича» (стр. 42). Вокалистов она учила понимать и выражать музыку. Она высекала огонь из скалы, превращала людей, музыкальных, но далёких от подлинного искусства, в музыкантов. Когда я впервые увидел, как она работает с вокалистами, я был потрясён. Это была музыка в чистом виде, творчество в чистом виде. Она была замечательным музыкальным скульптором. А. Я. Селицкий особо подчёркивает заслугу Л. Я. в том, что А. П. Зданович стал кандидатом искусствоведения, профессором вокала и «видным педагогом, методистом, автором книги и ряда опубликованных статей по вопросам музыкальной методики...Все годы она была его «творческим руководителем» - советчиком, критиком, воспитателем (стр. 44)». В области вокала она стала профессором и воспитала вместе со своим вторым мужем профессором А. П. Здановичем народных и заслуженных артистов, лауреатов и дипломантов конкурсов, солистов оперных театров и театров оперетты. Однако она не принимала, что вокал является полноценной заменой научной работе в музыковедении. Споры на эту тему кончались неизменным: «У меня болит сердце».

Она не приняла мой отъезд в Израиль. Этот шаг был ей чужд. Пострадавшая от антисемитизма, она противилась моему отъезду как способу избежать антисемитизма. Мой выбор напоминал ей о её ране, о её потерях, о наших разногласиях насчёт modus vivendi, приемлемом для евреев. Она заявила мне, что я бросаю её одну. Странно и больно было слышать, что она остаётся одна в то время, как вокруг неё было столько людей. Однако никого из них она не называла на «ты». Она оставалась без того мира, который всегда был для неё самым дорогим и самым внутренним, был её домом, её семьёй, тем, чего не отнял у неё даже космополитический погром. Л. Я., которая всегда была светом нашей жизни при всей её мрачности и пессимистичности, уходила во тьму навсегда. Я уезжал в еврейское государство, чтобы моего сына никогда не постигла её участь. Я заплатил за этот отъезд дорогую цену расставания с ней.
Количество обращений к статье - 4645
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (8)
Гость Ирина | 21.10.2011 17:17
Какая трагичная судьба талантливого человека! Стремление оставаться самой собой, занимаясь любимым делом, и невозможность бороться с мешающей реальностью вызывают глубокий внутренний разлад,приводящий во тьму.
Очевидно, Александр,Ваши родные были особыми людьми. То, что я прочла о Вашем отце и Вашей тете, меня поразило схожестью: у Вашего отца центром жизни был Гейне, для Л.Я. это Чайковский. Просто мистическая связь!
Жду продолжения очерков.
Ирина Лейшгольд, Израиль
Валерий,Германия | 21.10.2011 16:17
Очередная прекрасная работа Александра Гордона,о затушенной свече таланта;ее обвинили в том,в чем,в сущности,можно только гордиться,в космополитизме,прннятии мировой культуры и в нее растворении,в попытке стать такам как Байрон или Миклухо-Маклай...где-то у меня лежит теплое письмо
от Сэра Питера Устинова,думаю,что непросто ему бы пришлось в 1949 году,в Киеве.
Много лет тому назад,бывший драгунский офицер,ставший
офицером красным,отсидевший в Гулаге,доверившись мне,
прошептал,-У нас украли Жизнь...лучше не скажешь...
Спасибо,дорогой Александр,за мудрое и печальное эссе,об украденной жизни.
Гость Эстер | 21.10.2011 15:19
"Л. Я. публично топтали, как мучила пойманного альбатроса на палубе корабля толпа матросов в стихотворении Ш. Бодлера «Альбатрос» из сборника «Цветы зла»."
Какое, казалось бы, поэтичное сравнение... Никакой поэзии, более того - прозы, не было в гонениях евреев. Было тотальное зло,тьма, ужас. Были "яркие цветы" жизни - талантливые евреи, которые злили еще больше.Даже не зная имя автора статьи, можно было сразу опознать уверенный, умный стиль Александра Гордона. Там, где личное становится на позиции обще-еврейского, там, где боль за честь поруганных евреев сливается с личным опытом, нужно обладать особым мужеством, чтобы так близко и правдиво описать жестокую правду, когда после всего происшедшего отъезд в Израиль, то есть духовное спасение, остается "чужим шагом" от чего в самом деле БОЛИТ СЕРДЦЕ!
Большое спасибо Александру за прекрасную публикацию!
С уважением и любовью - Эстер Пастернак


Наум Вольпе, Харьков | 20.10.2011 13:02
Дорогой Александр Яковлевич! Перефразируя Пушкина,- что за прелесть Ваши эссе, каждое есть роман. Наше прошлое сопоставимо по масштабу трагедии с шекспировскими страстями. Королева - Гамлету:"Ты мне глаза направил прямо в душу, И в ней я вижу столько черных пятен, Что их ничем не вывести." Мой отец, высланный из Литвы в Якутию, каждую неделю носил характеристику с места работы (леспромхоз) в НКВД. До 1953 г. не имел паспорта (как переселенец). Только после смерти кровавого тирана получил статус гражданина и соответственно паспорт. Есть пища для размышления. Но Вы, своей эмиграцией, венчаете торжеством побед все утраты и сломанные судьбы своих родных и близких людей. Л.Я. Хинчин, царствие ей небесное, могла бы гордиться таким племянником. Гордон звучит гордо! Удачи Вам и всяческих благ. С праздником Симхат Тора!
Гость Кризман | 20.10.2011 07:47
Меня,, честно говоря, потрясла больше эрудиция автора, его знание древнегреческих коллизий. Нигде я не читал об Александре Македонском того, что прочитал сейчас у автора статьи. (возможно, я мало знаком с этой темой) А. Македонского убили физически его враги также безжалостно, как антисемиты убивали евреев. Что касается Л.Я. Хинчин, то она пережила то, что пережило большинство евреев-творцов, того времени. Автор очень эмоцианален, однако Л.Я по своему все-таки была счастлива, она всю жизнь занималась делом, которое хорошо знала, в этом она была профессионалом. Даже, будучи улиткой в своей скорлупе, она смогла дать многим знания и умения в их профессии. И.по-моему, если бы ее в конце жизни спросили,, была ли она счастлива, я думаю, она бы ответила "ДА". Спасибо автору за прекрасную статью.
Александр Хайт | 19.10.2011 23:04
Какое замечательное эссе! Как удивительно соединено в нём казалось бы несоединимое - повесть о близком человеке и "объективность" повествовательного тона. И фоном - трагическая судьба еврейских интеллигентов в стране, где их путь неизбежно сопровождало глубокое недоброжелательство сверху и снизу. И - продолжение темы, начатой Гордоном в его эссе о евреях в "чужой" культуре. Спасибо автору!
Alex from Kiev | 19.10.2011 21:42
Я бесконечно далек от классической музыки и музыковедов, но вот антисемитов я знаю хорошо. За страданиями несчастной еврейской женщины стоят сотни антисемитов, счастливых в своей мерзости и довольных своим процветанием за счет других. Именно они превратили Украину и украинскую культуру в то булькающее болотным газом месиво, которое теперь благословило на царство уголовника. Не гадьте, да не изгажены будете - перефразируем библеизм. Внутренняя пустота и ненависть, невежество и страх показать свою никчемность - это каждодневная практика антисемитизма. Сегодня я видел на улице арабскую женщину, закутанную в черное с головы до пят. Это будущее украинских антисемитов, их естественный конец. Спасибо, Саша, за безжалостный анализ.
С.Баумштейн, Бат-Ям, Израиль | 19.10.2011 21:16
За всю историю Киевской консерватории лучшими педагогами истории музыки были Лия Яковлена Хинчин и Марианна Федоровна Гейлиг.
Обе были изгнаны из стен "альма матер" в печально известные годы "бархатного сезона"
(1948 - 1953).
Киевская консерватория потеряла гораздо больше!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com