Logo



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!



RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Искусство узких квинт
Сергей Баумштейн

Два дня Вити Корнфельда, гражданина Израиля, эмигранта

Повесть а la роман

Глава вторая

ЕСЛИ ВЕРИТЬ ФРЕЙДУ...


Отец был несносен: капризничал, закатывал истерики по пустякам или, подобно покойной теще, погружался в язвительно-злобное молчание.
Выяснилось еще одно – весьма неприятное – обстоятельство: его жалованье уходило в течение десяти-пятнадцати дней. Отец ухитрялся все просаживать в дешевых эмигрантских ресторанчиках и у букинистов с набережной (говорил – восстанавливает библиотеку, но собирание шло вяло, по инерции). Витя подозревал: кое-что оседает в сумочках доступных дам с пляс Пигаль...
Когда жалованье заканчивалось, часто требовал денег от Вити и даже, как по секрету сообщила Женевьева, порой выклянчивал у нее по несколько десятков франков.
– Умоляю, Женевьева, – Витя давно обходился без ”мадемуазель”, – пожалейте нас – не давайте ни сантима.
Она клятвенно обещала, хотя Витя не был уверен – так оно и будет. Недолюбливая (впрочем, не без оснований) мать, Женевьева очень сочувственно относилась к отцу, особенно – “O, pauvre m-r Jaquobe!” (О, бедный мсье Яков! Фр.) - с момента вдовства.
Но Витя – несмотря ни на что – вовсе не был избавлен от обязанности субсидировать отца. Приходилось обращаться к деду.
Тот, никогда не ограничивавший Витю в карманных деньгах и достаточно зная его потребности, прекрасно понимал, почему расходы внука резко возросли.
Всякий раз, демонстративно закатывая глаза, трагически-недоуменно пожимая плечами, он театральным шепотом произносил в пространство:
– A гитэр зун, а гитэр йингелэ – вус зол их тун? (Хороший сын, хороший мальчик – что я могу сделать? Идиш)
Шел к себе в спальню и выносил четыре-пять сотен.
Затем неизменно повторялась сцена, вызывавшая Витино бешенство. Отец долго разглядывал банкноты, недоуменно вскинув брови, будто ему протягивали пятифранковую монету – что сие? Витю постоянно подмывало вырвать деньги и со словами: ”Не нравится? Не взыщите, сударь!” повернуться и уйти.
Молча повозмущавшись, отец, конечно же, принимал подношение, заканчивавшееся спустя неделю-другую.
Отец вызывал у Вити жгучую жалость и столь же острое раздражение.

Он практически перестал писать. Механически выполнял редакционные обязанности, но часто посреди рабочего дня сидел, уставившись в одну точку, благо в кабинете был один.
Следует сказать – Петр Моисеевич долго смотрел на это сквозь пальцы, считая: Яков не может смириться с потерей любимой супруги.
Но как-то вечером позвонил Вите и назначил встречу в одном из кафе на площади Трокадеро.
– Витенька, положение серьезное – ваш папа, увы, почти ничего не делает... Так долго продолжаться не может. Но, учитывая его состояние и пиетет, который питаю к нему, не могу что-либо сказать. Он сейчас вряд ли адекватно на это прореагирует. Посоветуйте, как быть...
– Но ведь его перестали печатать! – прямолинейно заявил Витя. – A это смерти подобно: публициста такого уровня нельзя безнаказанно держать правщиком.
– Дружочек, прекрасно понимаю, но статьи Якова идут вразрез с нашим направлением. A штатный полемист – для ”Рассвета” сегодня недопустимая роскошь. С другой стороны, Яков упивается горем, как алкоголик.
– Знаете, Петр Моисеевич, его могла бы встряхнуть поездка – в Палестину хотя бы... Ну, ряд очерков, репортажи...
– Прекрасная мысль! – просиял шеф. – Хотя осуществить это будет, прямо скажем, непросто. Но стоит попробовать. Спасибо, дружочек! Кстати, я слышал, вы работаете...
– Да, – угрюмо подтвердил Витя.
– Жаль...
– Почему, собственно?
– Голубчик, ведь я вас знаю миллион лет, на моих коленях сиживали не раз... В редакции скоро появится вакансия выпускающего. Вполне подойдете...

У Вити слегка закружилась голова – избавиться от ненавистной статистики!
Перед глазами возникли оттиски гранок с русскими литерами, испещренные красными жилами корректурных знаков, перетянутые шпагатом блоки свинцовых строк. Запахло въяве свежесохнущей типографской краской.

– Ведь перышком балуетесь, – лукаво увещевал Петр Моисеевич. – Читал-с, как же... Весьма, весьма недурственно... A как для дебюта... Молодчина! Только что ж это, голубчик: чернила, можно сказать, не просохли, а вы – опрометью к этим юдофобам в ”Русскую мысль”. Ведь чудом, считайте, напечатали. Неужто я бы отказал в публикации? Нехорошо, сударь!
Витя густо покраснел.
– Было бы странным, если бы сын Якова не владел пером. Не вчера сказано – яблоко от яблони... – Петр Моисеевич не на шутку воодушевился. – Посидите на редакторском месте, заматереете, руку набьете – только на пользу пойдет... Кстати, за отцом присмотрите – я ведь не могу поручить это чужим, а у самого, как понимаете, хлопот...

Витя не раздумывая согласился, взяв только слово, чтобы это не дошло до деда. Уже по дороге домой вспомнил – так и не поинтересовался будущим жалованьем.

На рабочем столе выпускающего – как в луче увеличительного стекла – фокусируется конечный результат усилий редакционных отделов.
Именно он, выпускающий, последним читает и подписывает оттиск готовой полосы, именно его прерогатива – остановить печать и потребовать внести последнюю правку. Именно на его голову валятся все шишки, если в тираже обнаружат вкравшуюся опечатку, редакционный или типографский ляп. A читаешь подписываемые оттиски в адском темпе: типография стремится как можно раньше отправить тираж в ротационную машину.
Работа нервная, живая – не трупные колонки статистических сводок. Больше всего устраивал режим: вычитывать полосы, включая неизбежный загон, нужно всего четыре дня в неделю. И уж, конечно, сидит выпускающий в отдельном кабинете, даже если кабинет – душная каморка размером два на три с подслеповатым окошком под потолком.
Коварство замысла Петра Моисеевича Витя оценил позднее: помимо собственных – многочисленных и весьма непростых – обязанностей, ему приходилось постоянно доделывать отцову редакторскую работу.
Впрягать этого норовистого скакового конька в ломовую фуру наравне с битюгом-першероном означало попросту губить его. Статей отец почти не писал, а если случалось разродиться, то прекрасные аналитические обзоры и комментарии Петр Моисеевич под любым предлогом не печатал.
Отец надувался капризной барышней и переставал что-либо делать.
У руководства неизбежно должен был возникнуть вопрос: а за что, собственно, получает жалованье – и не маленькое в масштабах редакции – заместитель главного...

Понимая, чем это чревато, Витя не слезал с Петра Моисеевича и сумел – небывалый случай – дожать.
Осенью 31-го отец получил редакционное задание – на шесть недель выехать в Палестину.
Ему следовало объехать всю территорию ишува (самоназвание еврейского образования до проаозглашения государства. Ивр.), встретиться с руководителями Еврейского агентства и самоуправления, лидерами Гистадрута и главой правящей партии, передавать корреспонденции с мест, а по возвращении представить сводную статью – итоги путевых заметок, а также подробный анализ политических и экономических тенденций жизни нынешней Палестины.

Усадив отца в вагон марсельского поезда, закинув на багажную сетку чемодан и саквояж, раз десять напомнив – следить за билетом, паспортом и аккредитивами, ткнувшись на прощание носом в жесткую прокуренную бороденку, Витя с облегчением вернулся в Пасси.
До чего хорошо оказалось дома без отца – аура злобного раздражения, подобно облаку табачного дыма, окружала этого человека.
Через два дня стараниями Женевьевы в квартире перестало разить табаком (дед почти перестал курить, а традиционную послеобеденную сигару вкушал теперь на балконе). Кухонная раковина не ломилась от десятка чашек с застывшей кофейной гущей. И хотя шума отец почти не производил, вроде стало заметно тише.
Дед и Женевьева выглядели счастливыми, помолодевшими. Витя удрученно думал – всего через полтора месяца всем снова придется приспосабливаться к совместной жизни с отцом... A к хорошему привыкаешь куда как легче...
Да и Вите придется несладко. Поймал себя на мысли, что сейчас, когда отец в командировке, он идет на работу гораздо спокойней. Не нужно каждую минуту ждать – какой фортель выкинет беспокойный папаша, не нужно думать – как подкатиться к начальству, чтобы дезавуировать нежелательные последствия.
На время отцовской командировки выполнять его обязанности поручили Эйхенбауму, заву политическим отделом. С одной стороны, Витя был рад – обычно Петр Моисеевич взваливал это на него, удваивая, а то и утраивая объем работы. Но, с другой стороны, достаточно поднаторел в редакционных интригах, чтобы не учуять кроющуюся опасность – не проверяет ли главный возможность обойтись без чрезмерно строптивого зама.

Продолжение следует
Количество обращений к статье - 2244
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (0)

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2020, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com