Logo



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!



RedTram – новостная поисковая система

Всем смертям назло
Лихолетье
Валентин Гринер, Окленд

ПАМЯТЬ ВЗОРВАННОГО ДЕТСТВА

22 июня 1941

В самый длинный день 1941 года фашистская Германия  обрушила чудовищную военную мощь на территорию Советского Союза. Отлично подготовленная армия Гитлера начала смертельную атаку на страну, которая многие годы занималась шапкозакидательством и сочинением всенародно любимых песен о неприступности своих границ «… на земле, в небесах и на море…». Это был припев марша «Если завтра война», написанного Покрассом. А запев продемонстрировали немцы в то трагическое утро…
Демонстрация военной мощи на Красной площади 9 мая 2008 года – очередной путинский блеф о силе и мощи России, вставшей с колен, наглое отвлечение народа от насущных проблем, какими нас кормили накануне Великой Отечественной, одновременно выстраивая в бесконечные очереди за хлебом насущным. Наш хлеб, густо смазанный нашим маслом, отправлялся немцам для более успешной подготовки агрессии против СССР. 

Чем дальше уходим мы, живые еще свидетели, от невиданного в истории побоища, тем больше утверждаемся в мысли о коварном предательстве врагов народа. Не тех мнимых врагов,  что безвинно томились в лагерях, тюрьмах или были расстреляны. Но истинных врагов - хозяев Кремля, вершителей государственной политики и миллионов человеческих судеб. 
Европа уже стояла на коленях перед фашистской Германией, когда состоялся подлый сговор Гитлера и Сталина о разделе Польши. Согласно пакту «Молотов-Риббентроп» фашисты вплотную приблизились к границам Советского Союза. Это было повторением предательства Ленина, который сепаратным Брестским миром отдавал на растерзание немцам Украину и Белоруссию – извечные славянские форпосты на западных границах. 
Истинные патриоты страны хорошо понимали всю пагубность сделки. Но безмолвствовали. Никому не хотелось скорой или отсроченной смерти. А доклады  разведчиков о готовящемся  нападении немцев вызывали у Сталина раздражение. Он делал вид, что верит фюреру, и надеялся перехитрить его. Диктатор был потрясен, когда узнал, что первые массированные налёты гитлеровской авиации на  западные районы страны уничтожили на земле фактически всю летательную технику, состоявшую, в основном, из фанерных «Чаек». А танковые колонны вермахта легко смяли приграничную оборону и двинулись на восток походным маршем, сметая на своём пути всё живое.
Только третьего июля, через десять дней после начала войны, Сталин смог выйти из глубокого транса и произнести по радио своё знаменитое  обращение к народу. Преступную  беспечность верховного главнокомандующего следует  считать не азиатской выжидательной хитростью, а обычным головотяпством и трусостью…
Зимой 40-го Гитлер  потирал руки, наслаждаясь беспомощными действиями «непобедимой и легендарной» Красной армии в стодневной войне с Финляндией. Советская армада ничего не могла сделать с маленьким северным народом, который защищался от опасного соседа неприступной линией Маннергейма. Сталин платил за каждого финна десятью жизнями своих подданных. Плохо одетые, плохо обученные, плохо вооружённые, они оказались не способными вести боевые действия в условиях суровой зимы. И знаменитые финские "кукушки" стреляли их, как  куропаток.
Вдохновлённый бездарностью сталинских маршалов, Гитлер решил: пора начинать! И начал. И дошел до Москвы и Волги, блокировал Ленинград, захватил важнейшие промышленные центры, стратегические укрепления, районы тяжёлой промышленности, источники сырья и топлива.
Военные историки  свидетельствуют: в первые недели войны  немцы  убили  миллион советских воинов. Почти столько же пленили. Это потери списочного состава регулярной армии, поддающиеся приблизительному учёту. А гибель гражданского населения под бомбёжками и обстрелами, от голода, холода и эпидемий не поддаётся сколько-нибудь реальному исчислению. Думается, людские потери в те страшные месяцы лета и осени 1941 года следует удвоить…

Пусть это  прозвучит дико в признаниях человека, доживающего в эмиграции и считающего  Россию своей единственной родиной. Но когда я  усвоил азы  международной политики, стало совершенно очевидным: немцы не только могли, но обязаны были победить и сделаться безраздельными хозяевами  огромного пространства, населённого миллионами безропотных рабов, обречённых на мучительное вымирание и плановое истребление.  Гитлеровские генералы всё просчитали правильно. План "Барбаросса" мог быть исполнен с немецкой пунктуальностью.
Главная  причина поражения  Германии видится мне в расовой идеологии фашизма. Здесь фюрер допустил роковую ошибку. Планируя блицкриг на Восток, он не представлял себе, какое огромное количество населения дожидалось его спасительного прихода. Судя по всему, кремлёвские вожди тоже не имели должного понятия о существовании в стране неорганизованной, но многочисленной «пятой колонны». И это странным образом сыграло им на руку. Колонну организуют, сплотят, вооружат и сделают для себя "внутренним фронтом" сами немцы. Парадокс военной истории!..

 К началу войны число униженных и оскорблённых советской  властью исчислялось многозначными цифрами. Опять же, как пелось в знаменитой песне, «…от Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей…» редкой семьи не коснулись беспощадные клещи сталинского  чекизма. Если не глава семьи, так старший сын, не сын - так брат, сват, дядя…бессмысленно ворочали камни на Соловках; надрывались, толкая тачки на строительстве Беломорканала; ложились шпалами на прокладке железной дороги Котлас-Воркута; в нечеловеческих условиях  добывали золото Магадана…
Массовая коллективизация деревни (еще аграрной, в общем-то, страны) привела к поголовному обнищанию крестьянства, сделала народных кормильцев беспаспортными изгоями, не имеющими права выезда из мест проживания. Зато власть вывозила непокорных крестьян (иногда поголовно,  целые деревни и даже районы), как скот - в переполненных товарных вагонах. Везли в северные широты на лесоповал, на Дальний Восток, в республики Средней Азии, где  потомственные земледельцы вынужденно занимались  подневольным, несвойственным для себя трудом, в несвойственных климатических зонах, при голодном пайке  - и гибли десятками тысяч…

Особую статью униженных и оскорблённых  составляли русские интеллигенты. Согнанные в "коммуналки" и вздрагивающие при каждом стуке в дверь, они ежедневно наблюдали бесследное исчезновение кого-нибудь из сослуживцев и ждали своей очереди. Самый великий интеллигент России Владимир Ульянов (Ленин) публично назвал  представителей своего класса "говном". Его последователь, недоучившийся семинарист,  хотя и был  сыном  пьяницы-сапожника, но подобрал для интеллигенции  менее обидное название - "прослойка". Следовательно, между главными созидательными силами нового общества - рабочим классом и колхозным крестьянством - существовала тоненькая  прослойка чего-то второстепенного, необязательного, прокладочного.
Особенно тяжёлым было положение старых спецов  из числа тех, кто не смог или не захотел  покинуть родину, кто считал своим долгом  служить её возрождению после неслыханных потрясений и страшной разрухи. Без вины виноватые, эти люди тащили  свои вериги из царских времен и уже только  поэтому пребывали на подозрении у новой власти. Да и как было не ждать ночного ареста рядовому инженеру, профессору, агроному, если в 1938 году всемирно знаменитый датский физик  Нильс Бор направил Сталину письмо в связи с арестом выдающегося советского физика Льва Ландау. Но далеко не у каждого инженера и учёного находились такие авторитетные заступники.

…Едва  перейдя границу СССР (бывшую польскую), немцы приступили к практическому исполнению идеологии, чётко сформулированной Гитлером в его знаменитой книге "Майн кампф". Невозможно представить, чтобы Сталин не был знаком с этим  программным документом фашизма. История сталинизма свидетельствует: Великий Кормчий создал национал-фашистскую теорию значительно раньше Гитлера и широко применял её, прикрываясь лживыми словесами о гуманизме и любви к человеку. Сталинские постулаты были тайными, а фюрер растиражировал свою доктрину в миллионах экземпляров  и внедрил в сознание подданных. Массовые расстрелы евреев, военнопленных, коммунистов, комсомольцев, цыган, бывших советских активистов, умственно и физически неполноценных людей, угон в Германию  на принудительные работы сотен тысяч молодых славян и военнопленных. Там немецкие фермеры и прочие хозяйчики эксплуатировали их по двенадцать-четырнадцать часов в сутки за брюквенную похлёбку.

Часто в смертельную мясорубку попадали и те, кто ждал прихода немцев как освободителей от большевизма. Люди старшего поколения помнили их как культурную нацию, не способную убивать и насиловать мирных жителей. Под влиянием гитлеровской теории фашизма священные идеалы были утрачены. В основной массе это оказались совсем не те немцы, каких помнили с 1918 года.
Бесчинства оккупантов не замедлили встретить жёсткий отпор гражданского населения: в первые месяцы войны в Украине и Белоруссии начали быстро формироваться партизанские отряды. Далеко не всегда людей приводили в лесное разномастное воинство «чувства советского патриотизма и безграничной преданности родине», как писали  газеты. Страх перед произволом оккупантов, боязнь быть убитыми, отправленными в концлагерь, в гетто, в душегубку, на виселицу (немцы очень любили этот показательный вид казни) или на принудительные работы в Германию заставили огромное число людей, брошенных в пасть гитлеровской военной машины, приспосабливаться к новым условиям существования и выживания. Одни пошли в услужение к немцам: стали полицаями, старостами, переводчиками, различными чиновниками при комендатурах; другие уходили в леса (часто целыми семьями): подрывать мосты, пускать под откос поезда, громить склады,  добывать оружие, продовольствие, убивать фашистов.

Когда в  начале 42-го  года Сталину доложили, что на оккупированной территории  действует 100-тысячная армии партизан, он не поверил и потребовал документального подтверждения. И получил его. Тогда советская пропаганда  распространила ложь о том, что ЦК ВКП (б) своевременно предусмотрел и оставил в городах и районах стойких большевиков-подпольщиков, умелых организаторов для создания на оккупированных территориях партизанских отрядов и соединений. Таким образом, Сталин приписал себе ещё одну заслугу. А многим авторам повестей,  романов и поэм о войне, в том числе и Александру Фадееву в его эпохальной «Молодой гвардии», пришлось придумывать немало дополнительных страниц, отражающих «руководящую и направляющую роль партии в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками». На самом деле партизанская война возникла стихийно. Конечно, в любом сообществе людей, объединённых единой целью, появлялись лидеры, как правило, с партийными билетами в кармане. Но на первых этапах войны – это было элементарное сопротивление мирных граждан тотальному насилию.

Страх немцев перед партизанами был  значительнее, чем перед регулярными деморализованными частями отступающей Красной армии. На оккупированной территории существовали целые районы, куда немцы не решались входить, чтобы не оказаться в ловушке, не попасть под огонь народных мстителей. Как правило, это были лесные анклавы, где местные жители знали каждый кустик и легко уходили от преследования карателей. Они устраивали засады и расстреливали фашистов в самых неожиданных местах…
Во все века и эпохи война с народом – дело безнадёжное.
Так было во времена вымышленного подвига Ивана Сусанина при нашествия поляков на Москву. Так было при наполеоновской походе в Россию. Так было в период гражданской войны и вторжения Антанты. Так было в годы Великой Отечественной, когда партизаны представляли для оккупантов второй фронт, не менее опасный, чем фронт с линией фронта.

*     *     *

Я убеждён: ни один честный исследователь, знающий о Великой Отечественной войне не по фальшивым учебникам, не по романам социалистического реализма и заказным кинофильмам, воспевающим подвиги советских людей на героических примерах Гастелло, Матросова,  Космодемьянской, но видевший собственными глазами ужасы первых месяцев и первых лет кровавой бойни, - такой исследователь разделит мои убеждения. Они нисколько не умаляют подвига советского воина, наоборот, - возвышают его. Только бывший советский человек оказался способным совершить невозможное и победить. Только ленинградцы, лишённые элементарных источников существования, смогли выдержать 900 дней жестокой блокады, похоронить полтора миллиона своих защитников и спасти город. Не благодаря, но вопреки бездарной кремлёвской  верхушке во главе с азиатским варваром, присвоившим себе ореол непогрешимого гения, народ одержал Великую Победу и спас от коричневой чумы не только себя, но и значительную часть Человечества. Война была действительно Великой и  Отечественной! На алтарь Победы положено 30 миллионов жизней. Вдумайтесь, читатель, в эту цифру: 30 миллионов!

…Весть о войне принёс к нашему колодцу Вовка Синельник по кличке Конопатый. Это был высокий парень двадцати лет с льняной, подвижной, как ртуть, причёской и  рдеющим лицом в круглогодичных веснушках. Синельники жили рядом - на углу Украинской и Революции - в большом кирпичной доме с роскошной террасой, сплошь увитой диким виноградом. Прежде дом принадлежал какому-то киевскому чиновнику, бежавшему за границу во время гражданской войны. Метрах в двадцати от дома  стоял свекольного цвета деревянный флигель. К флигелю  примыкала  просторная конюшня и каретный сарай с комнатой для обслуги, а над всем этим длинным строением - сеновал. Вероятно, прежний хозяин держал выезд, достойный его общественного положения и материального состояния. При советской власти усадьба, поросшая вековыми дубами, стала коммунальной собственностью и заселилась представителями пролетариата…
После революции и гражданской войны таких брошенных домов оказалось довольно много. При царской власти  вокруг Киева сформировалась дачная зона, связанная пригородными поездами. Ирпень, Ворзель, Буча, Клавдиево, Караваевы Дачи, Боярка, Пуща-Водица (туда ходил городской трамвай) считались излюбленными местами отдыха горожан. Там  владели дачами и обширными участками земли представители киевской знати: профессора, отставные военные, гражданские пенсионеры, писатели, художники, артисты…Все эти места встречаются в прозе Булгакова. А в посёлке Буча отец  Михаила Афанасьевича - профессор Булгаков - имел дачу, сожженную не то  петлюровцами, не то махновцами, которые в профессорских комнатах разводили костры.
По иронии судьбы пожар случился на глазах у моей кузины Антонины Успенской. Домовладение Тоси  находилось в ста метрах от сгоревшей дачи Булгаковых. В начале шестидесятых, когда имя великого писателя стали произносить без оглядки и в полный голос, Антонина, старая уже, но весёлая и подвижная, рассказала мне, что до начала Первой мировой она и три её сестры - Зина, Зоя и Мария - в летние месяцы часто бывали в доме Булгаковых, где постоянно собиралась студенческая молодёжь.

Задолго до трагических событий 1917 года моя кузина вышла замуж и родила двух сыновей. Муж её - поручик Бакланов - погиб в «белом стане», а младший сын - Вадим - расстрелян в 37-м. Поводом для столь сурового приговора послужила ржавая сабля, найденная чекистами на чердаке во время обыска дома. Старший  сын, Анатолий, избежал печальной участи потому, вероятно, что  был инвалидом  детства, передвигался на  костылях или в коляске. Это был интеллигентный, всесторонне образованный человек. В 1946 году Толя женился на очень бедной, беспаспортной украинской девушке, которая родила ему двух дочерей - Ирину и Антонину; они по сей день живут в бывшем бабушкином доме…

После революции в Ирпене было много обширных усадеб и жилых коттеджей,  хорошо обустроенных. Почти на каждом земельном  участке - фруктовый сад. В домах постоянно проживали  престарелые почтовые, железнодорожные и прочие царские чиновники средней руки, как правило, интеллигентные люди. Многие приспособились к ведению подсобных хозяйств: держали коров, коз, свиней, домашнюю птицу - и тем обеспечивали себе пропитание, поскольку в советское время пенсий им уже не платили.

Довольно большой процент населения посёлка составляли люди  польского происхождения: Бутские,  Костецкие, Троицкие, Войнарские, Забродские, Гордынские, Соколовские…Польской общине принадлежал величественный  костёл красного кирпича, стоявший наискосок от православной церкви. В год окончательной расправы над всеми религиозными общинами, и церковь и костёл были обезглавлены, а помещения храмов переданы китайцам, неизвестно откуда появившимся в наших краях. В обоих храмах новые хозяева очень быстро наладили производство игрушек и ёлочных украшений: стеклянных шариков, бенгальских огней, надувных чертиков с пищалками «уйди-уйди», прочей мишуры. Всё это среди ирпенцев называлось «китайская фабрика». Костёл был взорван во время войны, а в церкви  при немецкой власти возобновилась  служба, но здание без маковок и ажурных литых крестов, сброшенных в 1938 году, выглядело ущербно; таким оно остаётся и сегодня.

Была в нашем дачном посёлке немаленькая еврейская община: Пинские (многодетный, очень разветвлённый клан), Бородянские, Фришерманы, Блиндеры, Мордуховичи, Гомельские, Левицкие, Зараховичи, Бляхманы, Быковы, Шницеры, Штейнруды, Шаинские, Дивинские, Ямпольские, Шапиро…

Многие еврейские представители старшего поколения имели собственные дома и занимались подсобным хозяйством. Среднее поколение было уже интеллигенцией: инженеры  разного профиля, врачи, учителя, экономисты, музыканты. Дети среднего поколения шагнули ещё дальше. Достаточно сказать, что моим одноклассником (выпуск ирпенской школы им. Макаренко 1950 года), другом и недальним соседом был будущий российский корифей физики - Александр Дыхне.

Академик Александр Дыхне; справа - Александр Дыхне с мэром атомного Троицка (Московская область), всемирно узнаваемым «чтогдекогдашником» Виктором Сидневым

К сожалению, после школы  мы редко общались. Последняя наша встреча оказалась короткой и печальной: Алик прилетал в Чернобыль на следующий день после катастрофы. Этот скромнейший человек никогда не хвалился своими научными достижениями, должностями и наградами. Только после внезапной смерти друга (6 января 2005 года) я узнал из некролога, кем он был.

«Александр Михайлович  Дыхне – действительный член (академик) РАН по Отделению общей физики и астрономии. Директор отделения Троицкого института инновационных и термоядерных исследований. Ведущий специалист в области квантовой механики, физики плазмы (первооткрыватель турбулентности плазмы – В.Г.), физики твёрдого тела, физики взаимодействия  излучения с веществом, физики лазеров.             Прикладные работы А.М.Дыхне посвящены физическим принципам создания и применения МГД-генераторов и мощных электроразрядных лазеров, а также физическим процессам, влияющих на безопасность ядерных реакторов. Он был членом редколлегии журнала «Поверхность» и Советов по направлениям: «Физика поверхности» и «Физика низкотемпературной плазмы» при Президиуме РАН; председателем секции «Кинетика низкотемпературной плазмы»; членом экспертного Совета ВАК по физике; заведующим кафедрой прикладной теоретической физики МФТИ.
В 1986 году А.М.Дыхне удостоен Государственной премии СССР…
Научный мир потерял блестящего физика-теоретика, человека большой души и высокой культуры…»

А наш пятый послевоенный  выпуск лишился ещё одного несравненного друга, весельчака-заводилы, красавца-сердцееда (при всей чудовищной загруженности физическими процессами  он не забывал о процессах сердечных и не пропускал хорошо скроенных юбок; был трижды женат и каждой  жёне оставил по красивой девочке). Человек тонкой души,  любитель хорошей поэзии, бардовской песни и холодной водки, он навсегда ушёл от нас на 72-м году своей прекрасной жизни и одержимого служения мировой науке. Он был сыном репрессированного и сгинувшего в сталинских лагерях «врага народа». Академик Дыхне останется просто Аликом в душах и сердцах живых ещё друзей-одноклассников – до последней берёзки…

С середины 19 века в Ирпене проживало много  немцев-колонистов: Гирши, Герберты, Майши, Клоппы, Лиске, Розе…Во время фашистской оккупации все они стали  фольксдойче - немцами  второго сорта. При отступлении гитлеровцев - многие ушли с покровителями, боясь возмездия советских карательных органов…

Солидные строения с обширными земельными и лесными угодьями  советская власть передала в общественное пользование. Так  возникли санатории и Дома отдыха: «Белая Дача», «Голубая Дача», «Розовая Дача», «Туберкулёзный санаторий». Бывшее шикарное владение графов Соколовских, с искусственными прудами и плотинами на речке Бучанка, стало  санаторием ВВС. Усадьбу Чёколова отдали Дому творчества писателей. В доме Шницера и флигелях при нем оборудовали поселковую больницу. Не менее  десяти санаториев (в основном кардиологических) и Домов отдыха было открыто в Ворзеле…
К началу войны почти все дома и дачи «чуждых элементов» отличались последствиями коммунальной (ничейной) собственности: одичавшие сады, за которыми никто не ухаживал, заболоченные пруды, которые никто не чистил, поваленные или навсегда исчезнувшие ограды…

В таком коммунальном доме Синельники - Михаил Иванович, Мария Никитична и взрослый их сын Владимир - занимали одну комнату. В этой комнате они спали, ели, готовили пищу; здесь же, за ширмой в углу, стояла ножная «зингерка», на которой жердеобразный глава семьи шил, перешивал и перелицовывал обновы для многих соседей, чей достаток был, мягко говоря, ниже низкого. Делал  это неутомимый Михаил Иванович, конечно же, после трудового дня в государственной мастерской и, естественно, втайне от фининспектора.

Наша семья часто пользовалась услугами Синельника, причём  -  по льготной цене. Потому, во-первых, что Мария Никитична  считалась задушевной подругой моей мамы; во-вторых, она была воспитательницей  детского сада, где я пребывал под её неусыпной опекой целых пять лет - с голодоморного 1933 года. Собственно говоря, эта добрая женщина спасала меня, рахитичного, от смерти в том треклятом году. В детском садике дважды в день давали блюдечко перловой каши-размазни с тонким ломтиком кукурузного хлеба, похожего на серую лягушку, и чашку морковного чая с микроскопическим хрусталиком сахарина. Особо ослабленным детям полагалась столовая ложка рыбьего жира, который при полном безрыбье вызывал удушливую тошноту.

1 сентября 1938 всей старшей группе  торжественно вручили одинаковые  ранцы из скрипучего заменителя кожи,  заполненные всеми необходимыми атрибутами первоклассника. Нас построили в колонну по два -  мальчик-девочка, велели взяться за руки и, под предводительством всё той же Марии Никитичны,  повели  первый раз в первый класс. Шла наша замечательная воспитательница впереди колонны – большая, сияющая, пышущая здоровьем, с густо почернёнными бровями. В противовес мужу и сыну, Мария Никитична была очень плотного телосложения. Она подарила Вовке черты своего лица, льняные волосы и голубые глаза. Рост и фигура достались Конопатому от батьки.  

В свои детские годы я ничего не знал  о женской косметике и  удивлялся тому, что, к примеру, брови моей воспитательницы бывали то абсолютно белыми, едва проступающими на лице, то обретали цвет вороньего крыла. Но однажды  я  постиг эту тайну. Мама послала меня к Синельникам с каким-то поручением. В тёмном коридоре с множеством дверей я отыскал нужную, и постучал. Тотчас же раздался голос Марии Никитичны: - «Заходьте!». Она оказалась в комнате одна и явно собиралась куда-то, торопливо прихорашиваясь. Я обратил внимание на её белые брови. Но вот она открыла дверцу голландской печки, сунула туда руку, макнула палец в сажу и, смотрясь в круглое карманное зеркальце, стала краситься. Когда одна её бровь густо почернела, а вторая почти не просматривалась, я не выдержал и пырснул в кулак. Моя бывшая  воспитательница оказалась похожей на клоуна. Она тоже сдержанно улыбнулась, не оставляя своего дела, и спросила: - «Шо, Валiк, нiколи не бачiв як жiнки розмальовують себе, шоб бути красунями?..».

Мария Никитична говорила исключительно на родном языке, она была «щирой» украинкой. Помнится, я смутился и отрицательно покачал головой. Нет, до тех пор я никогда не видел, как женщины себя разрисовывают, чтобы казаться красивыми. Мне очень запомнился тот случай потому, возможно, что в самом конце войны, и после неё, Мария Никитична несколько раз приезжала в гости. Теперь она работала воспитательницей на станции Беличи - в шести километрах от нас. Там же, в пристанционном посёлке имени Коцюбинского, она и жила. Меня поражало, что  это был совершенно другой человек. Годы войны превратили  цветущую женщину в глубокую старуху: тяжёлая походка, вислые плечи,  глубокие морщины на  лице с нездоровым румянцем. Она потеряла на фронте мужа и сына, после чего не смогла распрямиться и вскоре после войны умерла,  достаточно  молодой…

А пока все ещё живы. Я лежу в кровати, слышу скрип колодезного ворота и  голос Конопатого. Он обращается к моей маме:
- Фаина Павловна, а вы знаете, шо почалась вiйна?..
Я вскакиваю с кровати, подхожу к окну, открытому в сад. Там, в саду, мама собирает в росной траве «белый налив». Накачанные медовым соком, яблоки не выдержали собственного веса и упали с дерева ночью. Кажется, я слышал их падение сквозь сон: они падали так часто и мощно, что в доме дрожали стёкла…
Мама медленно разгибается и подозрительно смотрит на Вовку. В её мокрых от росы полусогнутых руках - по огромному яблоку, отчего мама начинает казаться мне революционным матросом, идущим с двумя гранатами в смертельную атаку. Этого матроса я видел накануне вечером, всего несколько часов назад, в кинофильме «Мы из Кронштадта». Фильм крутили несчётный раз в летнем кинотеатре  соседнего Дома отдыха, а мы, как обезьяны, сидели на деревьях, близко подступавших к экрану…

- Какая война? Ты что мелешь?! - грозно вопрошает мама, озираясь по сторонам: никто ли за кустами смородины  не подслушивает провокационного Вовкиного сообщения? Она хорошо знает, что в посёлке  бесследно исчезают знакомые люди. И все - за длинный язык.
- С немцами! - бесстрашно отвечает Вовка, переливая воду из колодезного ведра в своё. - Вы шо, не чули вранцi як гупало?.. То немецкие лiтаки бомбили Киев… - Молодой Синельник говорит на «суржике» - русско-украинском языке, и отработанным взмахом головы отбрасывает с лица "рассыпчатую" прядь льняных волос. После седьмого класса он поступил на киевский "Арсенал" и выучился на слесаря-инструментальщика. Теперь, гордилась Мария Никитична, сын хорошо зарабатывал и отдавал деньги в семью.
- С немцами у нас договор о дружбе и взаимной помощи, - возражает мама  голосом доморощенного лектора. Она бросает яблоки в корзину, скрещивает на груди руки и ждёт, пока прекратится скрип ворота и Вовка поднимет на поверхность второе ведро. Колодец у нас очень глубокий, - восемнадцать кругов, - а ворот тонкий, чтобы легче крутить. Маме, вероятно, кажется, что Конопатый крутит слишком долго. Во всяком случае, так представляется мне от нетерпения скорее узнать продолжение разговора.
- Я ж семичасовым вертался с ночной смены и бачив коло Сталинского райвоенкомата багато хлопцiв та дiвчат. Вони прямо з выпускного вечора просилися у добровольцi, коли почули, шо почалась война…
Наконец, мама сообщает, уже менее сурово:
- Я проснулась в четыре часа от грохота: у нас в доме звенели стёкла…Наверное, Вова, это опять манёвры, как в позапрошлом году…
- Н-е-е, - настаивает на своём молодой Синельник. - Когда манёвры, то зверху не бомблять, а тут бомбили…Вiйна!..

Вдруг мама нервно срывается  с месте и торопливо направляется к колодцу, на ходу выговаривая Конопатому:
- Вот я сейчас пойду к твоим родителям и расскажу, какую холепу ты ищешь на свою голову. Ты что, в ГПУ захотел?
Рыжий перепугался моей грозной мамы и дал «задний ход»:
- Та шо вы так перелякались, Фаина Павловна? Я ж пошуткував -  Он легко подхватил полные вёдра и, не дожидаясь маминого приближения, торопливо зашагал по садовой дорожке к своему дому.
Тогда я в последний раз видел белобрысую Вовкину голову, уходящую в вечность. Это было воскресным утром 22 июня 1941 года…

 К сожалению, «шутка» Володи Синельника оказалась слишком жестокой. В полдень по радио выступил нарком иностранных дел Молотов и сообщил о вероломном нападении на СССР гитлеровской Германии. Вслед за этим было передано постановление о  мобилизации всех военнообязанных, а командирам запаса, приписанным к воинским частям, надлежало явиться к месту дислокации своих подразделений немедленно. Мой отец (он менее  года назад демобилизовался после финской кампании) тут же собрал походный чемоданчик и отправился к пригородному поезду. Отец был приписан к авиационному полку, который базировался на гражданском аэродроме «Жуляны» - юго-западной окраине Киева… 

В течение дня немецкие бомбардировщики, в сопровождении истребителей и штурмовиков,  предприняли ещё несколько атак на Киев. Действия нашей  авиации выглядели настолько беспомощно, что было больно смотреть. Зенитная артиллерия  стреляла непрерывно, небо сплошь покрывалось белыми вспышками, но разрывы снарядов не достигали цели  и казались детскими хлопушками; немецкие лётчики не обращали на них внимания. Они беспрепятственно делали всё новые и новые заходки, методично сбрасывая на город и пригороды свой смертоносный груз.
Непрерывно завывали сирены «воздушной тревоги», нагоняя тоску. Несколько штурмовиков прошли на небольшой высоте, предприняв очередную попытку уничтожить мост через реку Ирпень, чтобы прервать,  железнодорожное сообщение с Западом. Но, как ни странно, в первые часы войны у мостов были выставлены зенитные батареи и расчеты счетверенных пулемётов. При появлении немецкой авиации они открывали заградительный огонь и не позволили  разрушить ни одного моста через большие и малые реки Юго-Западной дороги (большей частью мосты  взорвали отступающие части Красной Армии)…

К вечеру поползли слухи о том, что немцы то ли уже выбросили, то ли собираются выбросить  десант для подрыва мостов, заводов и других важных объектов. Радиотрансляционной сети в посёлке не было,  она появится только в 1947 году.  Военные сводки мы получали от счастливых владельцев первых советских приёмников «Колхозник»,  которые питались от сухих батарей. (Электричество в посёлке тоже появится  после войны).  Но через несколько дней и этот источник информации будет потерян - поступит строгий приказ властей: в двухдневный срок сдать в поселковый Совет все приёмно-передающие устройства, находящиеся в частной собственности. За неподчинение - суд по законам военного времени.
Теперь главным поставщиком новостей оставались душераздирающие завывания  сирен и местные активисты - партийцы и комсомольцы, располагавшие свежими газетами и различными  печатными приказами Государственного Комитета Обороны.

На третий день войны у нас во дворе появился активист по фамилии Дугин (в январе 36-го этот человек приходил к нам ночью вместе с двумя чекистами арестовывать отца по «делу об убийстве Кирова»). Теперь Дугин пришёл объявить, что назавтра от нашей семьи один человек должен  явиться на вырубку кустарника в пойме реки, куда немцы  собираются выбросить диверсионный десант. Разбомбить мост с воздуха у фрицев «кишка тонка», гордо заявил Дугин.  Гражданская косоворотка  активиста была подпоясана широким ремнём с подвешенным к нему наганом.
Сбор работников назначался к 8 утра в конце улицы Озёрной. Это примерно в трёх километрах от нашего дома.

Исполнять патриотический долг гражданской обороны отправилась моя старшая сестра – Лена: красавица, отличница, комсомолка, очень похожая на знаменитую  «кавказскую пленницу» в исполнении  юной Варлей. Сестре уже исполнилось пятнадцать лет и она перешла в девятый класс.

Вечером того же дня заглянула Мария Никитична и сказала, что поселковый Совет назначил её ответственной за окончательную вырубку орешника на ближних подступах к мосту. И хотя мама, имея на руках двухлетнего ребёнка (мою младшую сестричку Люду), освобождалась от общественных оборонительных работ, немедленно вызвалась в добровольцы. Наутро я увязался за нею, вооружённый аккуратным армейским топориком. 

Самые наглядные источники информации  появятся в нашем  поселке вскоре после начала военных действий. Это будут отступающие части Красной Армии. Грязные, голодные, крайне изнурённые люди и лошади, грузовики, переполненные ранеными в пыльных бинтах, двигались на Восток нескончаемым потоком. Страшная жара усиливала трагическую картину бегства, самодеятельного, никем не руководимого. Круглосуточное  движение отступающих войск, беженцев из Западной Украины с тележками, ревущими коровами, жалким скарбом и орущими детьми вызывало уныние, страх и слёзы  женщин. Было совершенно непонятно, почему непобедимая и легендарная, воспетая в песнях «на земле, в небесах и на море» беспорядочно отступает? Почему в направлении, противоположном фронту, увозят пушки, пулемёты и другое вооружение?
Давний  приятель родителей - Александр Тишков, - дежурный по станции, - доверительно рассказал моей маме, что в Германию  всё ещё идут «по зелёной» эшелоны с мясом, маслом, мукой, сахаром, другими ценными продуктами и промышленными товарами. Это выглядело непростительным кощунством. Ведь  рядовые советские люди задолго до начала войны  выстаивали длинные очереди за хлебом, а сливочное масло и сахар стали пределом вожделенных мечтаний…

Нынешнюю автотрассу Киев-Ковель-Варшава построили в послевоенные годы. А в прежние времена дорога была грунтовой и только в отдельных местах, как правило, в населённых пунктах и заболоченных низинах вымощена булыжников. Одним из  участков трассы значилась ирпенская улица 3-го Интернационала протяжённостью не менее пяти километров – от посёлка Буча на северо-западе, до села Романовка – на востоке. Далее – к выходу на городскую черту Киева – шла лесная просека с песчаными увалами, где увязали по ступицы грузовики и конные повозки.
Эта дорога щедро полита потом и кровью огромного числа людей. Над отступающим воинством систематически возникали немецкие самолёты: они бомбили или на бреющих полётах расстреливали беззащитных людей. Сталинские соколы и зенитная артиллерия выглядели совершенно беспомощно против фашистской армады. Как беспристрастный свидетель многодневного кошмара, я  убеждён: это было самое страшное предательство Двадцатого века.

Когда бомбёжки и обстрелы прекращались, по всей протяженности  3-го Интернационала выстраивались женщины и подростки. Мы приносили и раздавали солдатам еду: хлеб, хотя он давно был в дефиците; молоко, у кого имелись коровы; яйца, у кого были куры; сало, кто недавно или давно заколол кабанчика; горячую картошку в  «мундирах», ранние плоды местных садов, которые были почти у всех - кто что мог. Кроме искреннего желания подкормить голодных красноармейцев, женщины надеялись встретить своих мужей и сыновей, мобилизованных в первые дни войны и срочно отправленных на фронт, который катастрофически откатывался в обратном направлении от границы. И многие встретили.
Дезертиры появлялись по ночам в своих домах и прятались в погребах до прихода немцев. Затем, как правило, служили фашистам. А после освобождения были арестованы, расстреляны, отправлены в концлагеря или в штрафбаты, что зачастую было равносильно расстрелу. Особо кровавые изменники отступали вместе с фашистами. Работая многие годы в Воркуте - одном из самых страшных островов ГУЛАГа - я встречал немало людей, которые в трудный час оказались далеко не безгрешны, как это  пытается представить А.И. Солженицын в своих сочинениях…

Однажды  Витя Скляр, Коля Пономарёв и я оказались на сопряжении нашей улицы Революции и рыночной площади. Когда  появился штурмовик и сыпанул разрывными  из крупнокалиберного пулемёта, кто-то крикнул "ложись", и колонна упала, как подкошенная. Мы нырнули в подзаборную траву. После «отбоя» вышли из укрытия и увидели посреди улицы упавшую лошадь. Она тащила  пушку-сорокапятку и была ранена  в живот. Солдаты с трудом приподняли её и освободили из упряжи. Будто чувствуя свою вину, кобыла пыталась встать на передние ноги, но тут же падала.  Подошёл лейтенант. Он осмотрел животное и приказал одному из солдат:
- Рядовой Соловьёв, пристрелите…
Солдат молча и нехотя снял с плеча винтовку, щелкнул затвором, поднёс ствол к уху лошади и нажал на спусковой крючок. Выстрела не последовало: патронник был пуст.
- У кого есть патроны? - спросил лейтенант упавшим голосом. Подчинённые молча отводили глаза. Тогда лейтенант достал пистолет из левого кармана галифе (правая рука его была ранена и подвешена на грязной повязке), прицелился и трижды выстрелил лошади в голову. Сердце моё упало. Хотелось вцепиться в этого бездушного человека, повиснуть на его руке, отвести предательское убийство. Солдаты торопливо впряглись в конскую сбрую и потащили пушку вперед, подальше от страшного места. 

Мы подошли совсем близко. Печальные  глаза лошади были открыты. И я увидел  в застывшем левом зрачке своё отображение, как в перевёрнутом бинокле: босиком и в коротких штанишках. Таким я был летом 41-го, в  неполных одиннадцать лет…
(Вероятно, до конца дней своих не перестану поражаться своеобразию  человеческой памяти, её  избирательности. За долгую жизнь и почти шестидесятилетнюю работу в профессиональной журналистике передо мной прошли тысячи самых разных судеб. Промелькнуло не меньшее число фамилий. Но  когда теперь по телевидению объявляют "Воскресный вечер с Владимиром Соловьёвым", я почему-то вспоминаю именно того красноармейца Соловьёва, который не выполнил приказание лейтенанта  - не пристрелил раненую лошадь, поскольку магазин его винтовки оказался без единого патрона. Позже я узнаю, что пушки увозили на восток, поскольку им нечем было стрелять…).

Однажды к нам во двор зашла группа военных, - человек пятнадцать, - во главе с немолодым капитаном. Солдаты были  измучены и голодны. Капитан представился батальонным комиссаром, спросил разрешения помыться водой из нашего колодца и привести в порядок обмундирование.
Мама, как обычно, засуетилась, когда требовалось в чём-то её участие. Она тут же сунула мне ведро и послала в погреб за "старой" картошкой. Молодая картошка ещё не выросла. Предложение согреть выварку воды для мытья, было отвергнуто.
- И без того жарко, - сказал капитан, - колодезная вода  в самый раз; она остудит и взбодрит красноармейцев.
Мы принесли тазы, корыта и хозяйственное мыло из неприкосновенных запасов (на случай войны). Теперь пришёл такой случай. Солдаты принялись мыться, стирать заскорузлые гимнастёрки и портянки …

В огромном казане на дворовой кухне уже бурлила картошка. Мама зарезала нескольких петухов, а Лена мигом их ощипала. Затем я быстро собрал двухведёрную верейку яблок.  Ближайшая соседка - Варвара Ивановна Сокур - миниатюрная крестьянская женщина,  мать пятерых детей, увидев из своего окна военных, тут же принесла лукошко яиц и солидный кусок сала. Её дочь, Леся, моя одноклассница, несла пятилитровый бидон молока. Соседи были людьми зажиточными. Глава семьи - двухметровый гигант, которому щуплая жена едва доставала подмышки, работал директором Бучанского свинооткормочного хозяйства.
В начале войны Макар Трофимович куда-то исчез и объявился с приходом немцев. Семья тут же перебралась в село Мировка, откуда они были родом. Во время коллективизации их раскулачили и вывезли на Дальний Восток. Но в Амурской области Сокур подкупил  каких-то чиновников, выправил «чистые» документы и перебрался в Ирпень.
История эта всплыла совершенно случайно после войны. При немцах Макар стал в Мировке начальником полиции, а старшие сыновья - Иван и Василий - полицейскими. Во время вступления советских войск Васька пытался скрыться, ускакать на коне, но был сражён из автомата местным подпольщиком. Публично повесили главу семьи. Ивана отправили в штрафбат. Он чудом выжил, но потерял ногу. Надо думать, семье недавних полицаев было сложно общаться с односельчанами. В 46-м Иван и Варвара Ивановна приезжали  в Ирпень. Они пытались отсудить дом, который стал коммунальной собственностью и был отдан в наём бывшему партизану Фёдорову. Недавним немецким прислужникам, естественно, отказали…

Пока готовилась еда, капитан рассадил подчинённых  полукругом, а сам присел на  крыльце веранды, достал из полевой сумки толстую тетрадь и устроил политинформацию. Красноармейцы слушали вполуха, бросая нетерпеливые взгляды в сторону печки, откуда уже плыли сладкие запахи забытой домашней еды.
После обеда почти все уснули на садовой траве, а капитан полусонно рассказал нам, как они геройски приняли  первый  бой под Луцком. Полтора десятка людей, - это всё, что осталось от трёх сотен бойцов батальона, - обречённо вздохнул комиссар.
- Но наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!
- Скоро враг будет разбит? - осторожно спросила мама.
- Очень скоро! Не позднее осени…Месяца через два. Не сомневайтесь, хозяюшка. Вот дойдём до Днепра, соберёмся в кулак и разделаем фашистов, как бог черепаху.

Я видел: моя мудрая  мама усомнилась в скорой победе. Но не сказала ни слова. У неё был горький опыт и твёрдый обет не высказываться на политические темы. Дело в том, что отец, начиная с 1930 года, работал экономистом на строительстве горно-топливного техникума и экспериментального завода при нём. После убийства Кирова отец обедал за одним столом с коллегами и опрометчиво заметил, что во время жизни в Ельце знал железнодорожника Николаева. Именно человек с такой фамилией  и профессией подозревался в убийстве вождя ленинградских большевиков. В ту же ночь отца арестовали, увезли в тюрьму и продержали целый год в одиночке, постоянно устраивая провокации. Но ровно через год выпустили. В 36-м ещё выпускали. Позже – нет. Будь человек трижды невиновен…

Валя Гринер, Бухара, декабрь 1942

Когда немцы подошли совсем близко, мама выдала нам  заплечные холщёвые сумки с необходимым дорожным скарбом и вывела во двор. Она прикрыла оконные ставни и повесила на входную дверь амбарный замок. Наша мужественная мама заметно волновалась, едва сдерживая истерику. Её состояние передалось нам. Старшая сестра пустила слезу. И я - за компанию. Уже за воротами мама оглянулась на дом, ослеплённый красными ставнями,  как налитыми кровью глазами, и сказала:
- Не волнуйтесь, дети, мы скоро вернёмся…
Я и не волновался. Мне, глупому, даже нравилась вся эта игра в войну   не понарошку. А путешествие в неизвестность будоражило мысль о предстоящих приключениях.

Валентин Гринер, май 2008

На улице 3-го Интернационала мы влились в поток беженцев. И через 26 дней оказались в узбекской Бухаре.  После изнурительного перемещения во времени и пространстве: пешком - по разбитым техникой и дождями украинским чернозёмам; под бомбёжками и обстрелами немецких самолётов, которые тучами висели над изможденными людьми,  обильно поливая осколочными бомбами и пулемётным свинцом; после езды  в телячьих вагонах, утрамбованных человеческими телами до невозможности дышать; после открытых грузовых платформ, когда чёрная паровозная гарь выедала глаза, а дневная жара мутила сознание, озабоченное исключительно фантазиями о хлебе насущном. После всего этого ада мне перехотелось играть в настоящую войну с её не придуманными  лишениями и пороками…
Древний азиатский город  был уже  до отказа наполнен нездешними людьми, брошенными в кипящий омут неразберихи, паники,  неопределённости, поголовной завшивленности при дикой жаре, извращениями человеческой природы и всеми прочими ненормальностями, какие непременно порождают масштабные войны. 

Из этого трагического спектакля предстояло выбраться далеко не всем действующим лицам. В зиму 1941-42 года тотальный голод и сыпной тиф выкосили 30.000 беженцев. В основном, это были евреи из западных областей Украины и Белоруссии. Они оказались совершенно не приспособленными к выживанию в условиях скотного двора. Нередко больные, предельно истощённые дистрофией, обезумевшие люди замертво  падали прямо на улицах. Но эти смерти никто не учитывал и не заносил  в списки  военных потерь…

Количество обращений к статье - 4349
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
Гость | 02.07.2012 22:40
Уважаемый Валентин сергеевич! Я дочь Синельника Владимира михайловича.Спасибо вам за Ваши воспоминания,о моих бабушке , дедушке и отце.Что это именно они -несомненно.Совпадение- до мельчайших подробностей.Но мой отец не погиб . Прошел несколько коннцлагерей,после освобождения,был привезен в г.Электросталь,где Женился, от брака - 2-дочери,3- внучки ,2-правнукаи 1-а правнучка.
Бабушка Мария Никитична-умерла в 1968г. от инсульта,Синельник Владимир Михайлович-от рака легких в !981г.дед Синельник Михаил Иванович - безвести пропавший.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2020, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com