Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Жемчужная россыпь миниатюр
Лев Фрухтман, Лод

Первая декада третьего тысячелетия минула. Быстро, быстрей, чем ожидалось. И в той декаде – 9 декабря 2005 года – еврейская словесность потеряла одного из последних ратников высокопрофессиональной литературы на языке идиш. Ныне шестая годовщина. Никакие самые яркие и «завышенные» эпитеты в адрес писателя Ихила Исааковича (Ициковича) Шрайбмана (1913-2005) – не могут быть чрезмерными, настолько он был самобытен, неповторим и даровит...

Вековая еврейская печаль и искрометный юмор, дерзость мастера и сомнение пред загадками бытия, молодой задор и стариковская мудрость – все это отразилось в его блестящей прозе: романах, повестях, рассказах и... миниатюрах. Жанр, ведущий свое начало в европейской литературе с Тургенева и французских афористов, а в еврейской – несомненно с Агады и книги «Пиркей Авот».

Но Шрайбман придал самородным алмазам: притчам, коротким рассказам («крохоткам» по А. Солженицыну) – свою бриллиантовую шлифовку, свою огранку. Он написал не одну-две, не цикл, как у Тургенева, скажем, «Стихотворений в прозе». Шрайбман написал их сотню-другую. И неудивительно – за полвека-то, начиная с 1946 г. до смертного часа.

Мы познакомились летом 1973 года, когда у Шрайбмана вышла книга «Йорн ун рэгес» («Годы и мгновения», М., изд-во «Сов. писатель»,1973, на идиш), и там уже был напечатан большой цикл миниатюр...

Я был в гостях у своей мамы; под впечатлением рассказов Ширы Горшман о Шрайбмане, которая почти каждое лето, бывая в Сороках с мужем-художником Мендлом, непременно гостевала у Шрайбмана, я ему позвонил и приехал домой на проспект Молодежи. К моему удивлению, меня встретили не 60-летний старец, а «молодожен» лет эдак сорока, и его жена Марина, улыбчивая, приветливая и молодая.

Глядя сегодня, из третьего тысячелетия, на дарственную надпись на книге, на дату 4 июля 1973 года, я вспоминаю, что это как раз был мой день (вечер) рождения, и как же он весело прошел. Ихил Исаакович много шутил, был добродушен, хотя сразу в ходе беседы принял меня всерьез. Помню, Марина при каждом экспромте Шрайбмана хохотала, как сумасшедшая, извиняясь за такое свое «дикое» поведение. Она очень любила своего «Ихилика», с которым познакомилась совершенно случайно на круизном теплоходе в Ялте, где была по случайно купленной путевке, а Шрайбман – отдыхал в Ялтинском Доме творчества (имени Павленко) и решил прокатиться на теплоходе, отвлечься немного от стрекота пишущих машинок (см. рассказ Шрайбмана «Ялтинские птички»).

Он нашел не только свою прижизненную судьбу, но и посмертную. Тут уместно вспомнить о той особенной роли, которая выпадает на долю писательских вдов. А Марина Шрайбман, блестяще овладевшая языком идиш, не в пример многим еврейским женам, и досконально изучившая творчество мужа, несет сейчас это бремя вдовы писателя с гордостью и любовью. Уместна такая аналогия. На одном вечере в ЦДЛ, посвященном памяти М. А. Булгакова, из уст поэта Николая Доризо прозвучал такой панегирик в адрес «великой вдовы» Елены Сергеевны Булгаковой: «Не нужна писателю хорошая жена, а НУЖНА ПИСАТЕЛЮ ХОРОШАЯ ВДОВА!..» (выделено мной – Л.Ф.). Панегирик был принят большим залом писательского дома аплодисментами! Так же можно сказать сегодня и о Марине Шрайбман: она «хорошая вдова» писателя.

Она собирает творческое наследие Ихила Шрайбмана и бережет его так, как будто он Нобелевский лауреат, а не известный бессарабец. О том, что он безусловно достоин «нобелевки», писал ему однажды полушутя-полусерьезно Тевье Ген.

Шрайбман не был равнодушен к этой премии, и с завистливым изумлением говорил о Башевисе-Зингере, нобелевском лауреате 1978 года. Хорошо помню одну из наших встреч в Кишиневе; мы часа два гуляли вдоль роскошного парка на Ботанике и говорили среди прочего и о Башевисе. «Вос штэкт ин им? (Что в нем такого?), – возбужденно спрашивал Шрайбман. - Как он достиг таких высот? А разве Перец не мог быть нобелевцем?.. А Шолом Аш?».

«Ну, конечно, Ихил Исаакович, могли бы многие еврейские писатели...», - соглашался я, едва не сказав ему льстиво, что и он мог бы им стать... Но удержался, чтобы не обидеть чрезмерной этой похвалой...

Я высказал свое соображение, что у Башевиса был свой «Вергилий», американский писатель Сол Беллоу, приведший его к «нобелевке». А у советских еврейских писателей поводырь не Вергилий, а Вергелис – и имидж советского писателя очень мешает признанию их в международном писательском сообществе...

Беседа была у нас приватной, на «свежем воздухе», доверительной, да и шли уже предперестроечные 80-е годы... Но в Шрайбмане кипела эта энергия соревнования и борьбы за «большое» признание (он знал себе цену!).

Последняя наша встреча состоялась в феврале 1989 года, незадолго до моего отъезда в Израиль. Долго беседовали обо всем на свете и, конечно, о литературе. Шрайбман напутствовал меня известным еврейским (библейским) афоризмом: «Мешанэ мокум – мешанэ мазл» (Перемена места – перемена счастья)... И в конце прочел свой рассказ «Здесь», из которого было ясно, что Ихил Исаакович, как кряжистый дуб, врос в бессарабскую почву и питался ее щедрыми соками...

(Все это я вспоминал, когда писал статью о Шрайбмане для Краткой Еврейской энциклопедии – том 10; 1996 год). Время от времени я возвращаюсь к его рассказам и миниатюрам и с удовольствием перевожу их.

* * *

Не так давно Марина Шрайбман прислала мне электронное письмо, в котором кратко рассказала, что сделано за это пятилетие.

«В 2007 году вышла книга миниатюр и коротких новелл «Клэйнс ун гройс» («Большое и малое» Кишинев, изд-то «Роксанда», на идиш), со вступительной статьей Бориса Сандлера. В книгу вошли почти все миниатюры, созданные Шрайбманом за 70 лет. В 2009 г. напечатана книга Шрайбмана на румынском языке - в нее вошли роман «Семь лет и семь месяцев» и цикл миниатюр. Тот же роман был издан в Германии на немецком языке – также в 2009 г. Сейчас я практически подготовила к печати на языке оригинала (и часть произведений для перевода на русский) книгу Ихила «Литературные портреты».

Трудно удержаться от возгласа: «Что же вы хотите, господа, от «бедной вдовы»?! Еврейскому и русско-еврейскому читателю, увы, немногочисленному уже, следует лишь отвесить земной поклон Марине Шрайбман, чьими неусыпными трудами жизнь замечательного еврейского писателя продолжается в его творениях.

Лод, 30 ноября 2011 г.

Ихил Шрайбман

Миниатюры разных лет


НОЧИ

Посвящается Марине

- Ах, какие ночи, какие задушевные беседы у нас с тобой! Таких ночей нет ни у кого, клянусь!
- Не скажи. И у других писателей тоже есть такие жены.
- Нет-нет, только ты такая!..
- Для тебя.

***

- Черт возьми, почему мне уже девяносто? Ну хоть бы семьдесят было.
- Не сокрушайся! Ты пишешь, как в пятьдесят, а не как в семьдесят.

***

- Смотри, в той миниатюре – каждое слово на вес золота!
- И в последних трех – тоже.

***

- Нельзя так часто доить. Вот отчего коза иногда дрыгает ножкой так, что весь подойник опрокидывается.
- Ничего. Еще останется достаточно.

Перевел с идиш Лев Фрухтман

Маленькая миниатюра
о великом Ицхоке-Лейбуше Переце


В мире знают, что в самом начале своего пути Ицхок-Лейбуш Перец не ценил Шолом-Алейхема. Это писатель? Идите на рынок, подойдите к любой рыночной торговке, и вы услышите еще более щедрые и роскошные монологи.

И надо было быть великим человеком, таким как Перец, иметь такую неистовую перецовскую силу, чтобы спустя несколько лет подняться, приехать к Шолом-Алейхему в гости, назвать его «братом», попросить у него прощения, признаться, что в жизни своей он не допускал более досадной ошибки. Даже в одном монологе Шолом-Алейхема слышится голос всего еврейского народа.

Это первое, что известно об Ицхоке-Лейбуше Переце. Известно всем и каждому.
Второе – известно лишь мне одному.

Случай на южном вокзале


Рассказ

Это случилось со мной во время войны. На одном из вокзалов кавказского направления.
В те горькие и горестные дни эвакуации.
Поезда, кроме длинных товарняков, в те дни и месяцы редко прибывали на станцию, и так же редко отбывали. А эшелоны с эвакуированными – еще реже.

Ночи уже были прохладными, очень темными. О таких ночах в Танахе говорится - «тьма египетская». В эвакопункте не было ни одного свободного местечка, нельзя было ни прилечь, ни присесть, ни даже постоять толком.

Мисочки похлебки, которую эвакуированные получали ежедневно, едва хватало на пятерых-шестерых человек из длинной очереди, тянувшейся от эвакопункта через двор и железнодорожные пути до самого низа – до привокзального рынка.

Народ спал на улице вповалку, растянувшись ради спасения своих вещей на своих узлах и чемоданах; у кого не было барахла – спали на голой высохшей траве или на кучах мусора, окружавших вокзал.

Тот день, о котором я хочу поведать, был еще несноснее. Сразу же на рассвете мой брат Исроэль пожаловался мне, что ночью кто-то остановился возле него, лежавшего на узлах, и помочился на него. Тот мерзавец, скорей всего, сделал это не намеренно, а из-за темноты; а, может быть, с большой охотой как раз – хорошо зная, на кого мочится.

Кроме того, ближе к вечеру сутолока увеличилась: весь вокзал заполнился толпами молодых женщин, ожидавших поезда, который должен был отвезти их в армейские части, где находились их мобилизованные мужья, желавшие попрощаться с женами перед отправкой на фронт.

О том, чтобы проникнуть вовнутрь зала ожидания – скоротать ночь, не могло быть и речи. У входа стояла дюжая девица с хриплым голосом и толстыми щеками, и требовала только одного: билет на поезд. Я умолял ее, долго умолял, и, представьте себе, таки умолил. Магическое слово «писатель» и второе слово – название города «Кишинев», почему-то произвели на нее впечатление. И она впустила меня в зал ожидания.

Все окна в вокзале были плотно занавешены, чтобы ни капли света не проникало наружу. Свет исходил лишь от одной, обернутой синей бумагой, лампочки на стене. Хотя в помещении вокзала царила синяя полутьма, мне сразу же бросились в глаза десятки ситцевых женских платочков: десятки, а, может, и сотни женщин лежали на цементном вокзальном полу, притулившись одна к другой. Лежащими были заняты и несколько скамей вдоль стен, и даже все подоконники.

Долго не раздумывая, я тихо опустился на цементный пол и полегоньку стал устраиваться на ночлег между спящими женщинами. Никто меня не оттолкнул, никто не зашикал спросонья... Вдруг я ощутил на своей щеке женскую коленку. А обе ноги мои почувствовали возле себя голову этой женщины, которой, очевидно, принадлежала коленка.

Я уже дня два, признаться, крошки не держал во рту. От скитаний и переживаний был смертельно уставшим. Однако запах женского тела прогнал и голод, и усталость.

Не помню, намеренно ли, случайно ли – я дотронулся руками до босых ног своей соседки. И я, понятное дело, тотчас же отдернул руку. Но через мгновение я снова дотронулся до ее ног и уже не так скоро отнял свою руку. В третий раз я осмелился погладить ее ноги. Через короткое время я почувствовал ее руку в своей руке. Я тут же перевернулся головой вниз, и оказался с ней лицом к лицу. Я быстро и тихо поцеловал ее. Она тут же повернулась ко мне спиной. Не отдаляясь от меня, а напротив: всё ближе и крепче прижимаясь ко мне. Обеими руками я обхватил ее оголившиеся груди...

Голода я больше не ощущал. Но усталость брала свое.
Я тотчас же заснул, как ребенок. Не во время «этого», как один хемингуэевский герой, а после всего. Переполненный радостью и удовлетворением.

Пробудил меня ото сна странный шум. Шуршание, возня, громкий шепот. Я открыл глаза. В зале ожидания уже было почти светло. Все женщины были на ногах. Кто поправлял косынку на голове, кто разглаживал на себе юбку. Некоторые бабы даже затеяли неуместную болтовню.

«Своей» женщины я не видел. Вероятно, она быстро смешалась с толпой. Или стояла, повернувшись ко мне спиной, как и ночью. Я долго искал ее глазами. И, понятное дело, не нашел. Я стоял и ждал, думал, может, она меня найдет; хоть кинет на меня взгляд. И этого я не дождался.

Я стоял, оглушенный. Я не думал о ней плохо. И лишь испытывал грусть по женщине, которую я до сих пор не видел и никогда больше не увижу.

Я думал, может, она совершила этот акт, как выражение сочувствия ко мне, ко всем нам, бездомным, одиноким, скитальцам войны. Нет, думал я, то, что произошло, не похоже на это чувство. В какой-то миг я даже подумал о ней хуже. Случайная связь, минутная близость. За этим уже проглядывало то ужасное, что несет в себе Война: похоть, разврат, произвол. Философия, выраженная в формуле «Всё равно война».

Однако мне вспомнилась «Баллада войны» Ицика Мангера. Как образно там сказано:

«Шпингевеб ун троер хейлн айн ди хатэс –
Вайт ин ди окопэс блутикн ди татэс.
Ун ди мамэс хорн ин ди шталн митн тойт
Фар а хитл цукер ун а лабн бройт»*
(Паутиной и печалью покрылись хаты,
А далеко в окопах отцы исходят кровью.
А их жены-матери в хлевах борются со смертью,
За мерку сахара и каравай хлеба).

*) Даты под этой балладой нет, но в конце есть приписка И. Мангера: «Написано в день, когда Гитлер стал канцлером».

Перевод с идиш и примечание
Льва Фрухтмана
Количество обращений к статье - 1961
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (2)
Зиновий, Нью-Джерси.Гость | 10.12.2011 00:52
И я читал эссе с интересом, но вот ссылка на Солженицына... Мне показалось неуместным упоминание этого "друга евреев" в эссе, посвященном замечательному еврейскому писателю. Да и словечко-то не привилось, как и подавляющее большинство вычурных солженицынских неологизмов.
Гость Зиси Вейцман | 08.12.2011 06:39
Ув. Лев Петрович! Спасибо за эссе о нашем Ихиле Шрайбмане.Кому же, как не Вам о нем писать. Я знал, чувствовал, что Вы напишите о патриархе евр. литературы Бессарабии, которого и я по праву земляка считаю своим учителем. Честь и хвала его вдове - Марине Шрайбман, которая делает все, чтобы его помнили.Спасибо за переводы.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com