Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Однажды мы жили…
Виталий Диксон, Иркутск

Случайная проза

НЕ ПРОХОДИТЕ МИМО МИМА

В цирк водят детей и солдат. Взрослые ходят сами. Вот и я – сам.
Жил я тогда в Иркутске.
Это было в самом конце 60-х. Или в самом начале 70-х. Конечно, можно было бы и уточнить – для пущего порядка. Но так ли уж это важно? Важно, что была зима.
Замороженное время. Чёрно-белые дни. Они как будто не засчитываются в жизнь. Такие дни прекращают рост. В такие дни человек не взрослеет. Он живёт, но старение его останавливается. Дни – «не считово», как ребятишки говорят, обнаруживая ошибку.
Был центральный почтамт, пропахший сургучом. Междугородняя телефонная станция, откуда я почти каждый день да через день названивал. И была тоска. Чёрно-белая.
Выходил. Курил. Три ступеньки вниз. Пятьдесят пять шагов пересечения небольшой площади с замёрзшим бассейном, который никогда не купал золотых рыбок. Мимо бронзового дважды Героя Советского Союза генерала Белобородова. Пять ступенек вверх. Стеклянные двери. За ними был уже другой мир, разноцветный, блистающий.
На входе меня узнавали, эти добрые женщины в синей униформе с золотыми галунами. Уже шло представление. А я шёл в пустынный буфет. И там меня дружелюбно привечали:
– Вам как всегда?
– Мне как всегда.
Я брал пять рюмок коньяку на одной тарелочке и, не спеша, выпивал. Одну за одной.
Потом походкою следопыта на тропе войны шёл к людям. Я любил слушать цирковую музыку. И ещё мне нравилось смотреть на публику из-за кулис. Насчитал что-то около полутора десятка разновидностей смеха – и бросил: пустое занятие, безразмерное, потому что смех и слёзы – это что-то вроде дактилоскопии, но – не пальчик для смеху напоказ! – а когда такое творится: вон человек, вон душа, и душа эта – вон! на люди! одинокая душа множественного человека... Там, за кулисами, мы и столкнулись. Потом были посиделки и прогулки, почти ежевечерние, в течение всего гастрольного русла.
Директор Иннокентий Романович допускал меня в свою, «директорскую» («блатную») ложу. И зам его, Иван Васильевич, жаловал и составлял компанию. И добрейшая администраторша Маргарита Михайловна не угнетала. И в буфете было как всегда.
Мне было тепло – благодаря ему, клоуну.
Это был странный клоун. На его лице жили два разноцветных глаза. Штаны существовали на лямочке, как у Гавроша и Гекльберри Финна.
Это был человек, похожий на сей час.
Когда-то, на зорьке своей клоунады (в Новосибирске) ему говорили: бездарный, несмешной, плохо держишь паузу...
Он молчал. И в молчании своём оказался равным Чаплину, великому немому.
В газетах писали: «клоун с осенью в душе».
В народе – из тьмы веков аж досюльных пор докатилось: «душа болит, горит, не выносит...».
А клоун развёртывал душу свою так, как развёртывают знамёна, но размахивал ею, точно флажком сигнальным – то белым, то красным, то зелёным...
Душа, действительно, ничего не выносит. На то она и душа, а не вор и не сор. Она всё терпит, всё хранит: от – до.
Сергей Параджанов снял клоуна... Стоп, мотор! Отмотаем назад словечко дурацкое «снял», за которым следует всенепременное: за что? Снимают с должности руководящих «кадров», снимают (кадрят!) девок для мясистых удовольствий, снимают «на паспорт» в моментальном фото-ателье, снимают небывалый урожай... Сергей же Параджанов, получается, не снял, а поставил клоуна в кинокартину «Тени забытых предков». Там есть такой эпизод: киноперсонаж с алым зонтиком – в событиях давних-давних лет, когда не было ни Параджанова, ни кинематографа, ни клоунады, ни зонтиков. Но режиссёр любил клоуна. А клоун любил зонтики. И режиссёр перенёс зонтик в ту эпоху, когда, конечно, мочилось небо, но зонтиков ещё не придумали... Киноперсонаж вручил алый зонтик возлюбленной всаднице. Так!
Может быть, это Параджанов насмешил публику? О, нет. Он был серьёзным человеком. Он говорил:
– Я себя под Лениным чищу!
Портрет вождя висел над умывальником.
Укладываясь спать, Параджанов укрывался плюшевым переходящим красным знаменем.
Он принимал жизнь всерьёз. Как, впрочем, и другие, те, кто любил клоуна: Ролан Быков, Василий Шукшин, Олег Даль, Елена Камбурова, Владимир Высоцкий...
Душа-то клоуна была стойкой. Сердце – остановилось: 25 июля 1972 года. В тридцать семь роковых лет.
Высоцкий рыдал (в Париже) и ушёл в запой. Умер он в тот же день, только позже, в 80-м.
Могилу Параджанова обозначили: «Леонид Енгибаров»…
Вот так он и смешил нас, клоун, - не по-чёрному, не по-белому, не по-рыжему – по-человечьи, чтобы стало хоть чуточку легче жить в этом исперченном, испорченном, исчерпанном мире, в тени забитых бытом предков, униженных и оскорблённых...

ДЕЛО БЫЛО В ПРОШЛОМ ВЕКЕ...

Слово рождается, живёт и стареет совсем по-людски, но, в отличие от словотворцев и пользователей, не умирает и, в лучшем случае, переводится (бережно, за ручку, под ручку!) с того света на этот, сиюминутно-современный. Так что, словарное «устар.», заключённое в кавычки, не только не пугает нынешнего читателя, но даже вносит некоторое очарование – и очей, и души, и языка. Впрочем, в ядрёно-ароматной гуще «не лепо ли ны бяшеть братие» да «почнём же братие повесть сию» сверкает одно общее слово, не нуждающееся в переводе. Оно не только сохраняет и поддерживает живой великорусский язык, но и созидает новые реальности. Вот и славно. О нём и речь будет.

На исходе восьмидесятых годов поэт Владимир Пламеневский затеял издать в Восточно-Сибирском книжном издательстве новый, второй по счёту, сборник стихов.
Как положено, к рукописи прикрепили редактора. Им оказалась Галина Суслова.
– Володя, – сказала она, – всё у нас получится. У нас не может не получиться книжка с таким чудным названием, которое вы придумали: «3атевается братство».
– А то! – воскликнул поэт и приосанился.
После чего он стал терпеливо и спокойно ожидать выхода книжки в свет.
Пламеневский тогда не состоял в профессиональном писательском Союзе. Он был профессиональным архитектором и любил собственными руками строить жилища, огородные теплицы и детские песочницы под «грибками». Во всяком случае, это утешало его персональное творческое самолюбие.
Коллективное же творческое самолюбие обитало в двух шагах от издательства, в так называемом «Доме со львами», в особняке на улице имени Степана Разина, где размещалось Иркутское отделение Союза писателей СССР, мощной структурированной организации, насчитывавшей 10 тысяч членов под руководством КПСС. Каждый член ревниво доглядывал за другим членом, но все вместе, скопом, они были силой, способной сожрать в один присест десять Пастернаков.
И когда в том Доме со львами прослышали о готовящейся к изданию книжке Пламеневского, там не могли не проявить бдительно-критического отношения к чужаку, какому-то архитектору, сочинившему уже вторую книжку стихов.
Посему члены Союза стали загибать пальцы: во-первых, не член, это подозрительно; во-вторых, почему рукопись не обсуждалась в Союзе?; в-третьих, каким образом этот так называемый архитектор вклинился в плотную очередь на издание?; в-четвёртых, в стране, между прочим, страшный дефицит бумаги… Было и в-пятых (про классовую целесообразность), и в-десятых (про заговор и происки сионистов)... Пальцев на руках уже не хватало, но принципиальные вопросы не кончались: а чего это у них там вообще-то затевается? братство какое-то, намёки. И тут выскочило слово свистящее: «Масонство!» – голосом, изнурённым от ожидания, – да прямо во всеобщий ор! И ор немедленно прекратился, и явилась зловещая тишина, и потянуло изо всех углов горящей серой, и все дружно испугались: кто-то от внешнего страха, кто-то от внутреннего удовлетворения...
Редактор Галина Суслова тоже испугалась, когда телефонная трубка в её руке задымилась от вопиющей литсоюзной информации.
– Володя, – сказала она Пламеневскому, – нужно срочно изменить название книжки! Срочно! Представляете? Вы же понимаете...
– А то! – ответил поэт.
Он, конечно, понимал, что у издательства и у Союза писателей есть один общий начальник: отдел агитации и пропаганды обкома КПСС, но есть, опричь того, и опекуны из УКГБ, которые в два счёта объяснят любому сочинителю, что такое «идеологическая диверсия», да есть ещё и таинственный цензор товарищ Козыдло, который вообще никому ничего никогда не объясняет: не положено ему по инструкции вступать в объяснения. А ещё несоюзный поэт Пламеневский знал, что в местной литературе существует так называемая «иркутская стенка», и название это придумал Вампилов, но что там, за стенкою, – поэт не знал и в своих смутных предположениях мог только опереться на летучую латинскую фразу: «По когтям узнают льва». Откуда ж ему было знать, нечлену, когда даже 10 тысяч членов не вполне осознавали, что имперский-то лев уже был дряхлый, немощный, на последнем издыхании, а спустя пятилетку в Доме со львами на улице Разина, за «стенкою», уже не будет ни духа Вампиловского, ни метафор: застенок как застенок, ничего похожего на образность из пьесы «Прошлым летом в Чулимске», где странная девушка Валентина всё поправляет да поправляет ущербный заборчик, то одна штакетина из него вывалится, то другая, а девушка поправляет, совершенно некомсомольским образом Чулимск обустраивает, и Россию, значит, - тоже, по большому счёту, который странная девушка Валентина вовсе не считает делом чести, доблести и геройства… А ещё случится так, что знамя бывшего вампиловского братства-товарищества будет расстрижено на лоскуточки-вымпелочки (нет, не на вымпелочки даже – на вампилочки) для иных, внелитературных, шествий: одних сочинителей – в лагерную зону по уголовным статьям, от образной стенки к буквальной, к которой ставят; других сочинителей – во власть, во Фронты Спасения России, от образов к амбразурам, к новым кормушкам; но в общем-то ничего особенного не произойдёт, представляете? Отчего ж не представить, когда всё уже было и есть, не столько возвышенное, сколько земное, обыденное, всё новенькое как хорошо побитое старенькое, как представление, позорище – вроде уроков типа истории как бы русского рока: срокá огромные, дорога длинная, театр одного актёра, вся страна раком стоит, партер называется, и ложи прокрустовы, посадочных мест немеряно, красногвардействие первое, белогвардействие второе, патриоты мы али киприоты? – акт следует за актом, антракт не предвидится, занавес сорван, кулисы в огне, сумерки, и в эти сумерки умерло всё, умерли все, кроме сумерок и самой смерти, кроме «нечто», оборотившегося в «ничто», в лагерный мусор, в стихийные стихи из сора с логическим приложением: «совок», изобретением рок-певца гражданина Градского…Представление с приложением! А вот то оно или не то? – никто толком не знает: ни вездесущий поэт Сашка Сокольников с дежурным вопросом: «Кого сегодня хороним?»; ни горлом говорящий поэт Витя Куллэ, которого перебить легко, но остановить невозможно; иных уж нет, а тех, что далече, долечат, вот ведь Саша Радашкевич шестой уж год швейцарствует спокойно, цивилизация, блин, заела... То-то и оно-то, что логическое приложение! Ещё дышит, уже не надеется, но существует как приложение к приложению – это нечто, этот некто: прислонённый к подворотне, четыре конечности заплёл крест-накрест, романтический, как какое-то маэстро, и неопределённо-грустный, как какое-нибудь идальго, стоит сам в себе, без вина виноватый, гвардии узел, ни шпаги у него, ни коня, мотня до земли отвисла, вокруг среда заетая, минус три: по-русскому, по-Цельсию, по-Гринвичу, по уму, по существу, по понятиям… всего-то и опоры в жизни – что кирпичная стенка с облупившейся штукатуркой времён НЭПа, но он стоит, сплёвывает с губы шелуху подсолнушных семечек, выражая тем самым немедленную готовность к выпивке, к драке, к рассуждениям об экзистенциализме... – Не то! – очнулся от наваждений поэт, вытряхнул из головы представления с приложениями и предложил напряжённому редактору новое название книжки: «Здравствуйте вечно».
...Примерно через пятилетку, весьма ударную, в 1992 году, когда линия раскола обозначилась не только в литературном сообществе, но и во всей стране, которой было обещано условно-досрочное счастье... - Галина Суслова редактировала новый сборник Пламеневского. В аннотации она написала: «В третьей своей книжке стихов В. Пламеневский, архитектор, поэт, типичный интеллигент 70-80 годов, продолжает лирико-философское исследование мира и человека конца XX века». Название нового сборника – старое: «Затевается братство», из стихотворной строки, сделанной ещё в 1986 году, и обозначившей первую страницу новой книги:

Мне сдаётся – уходят тихонько диктаторы и палачи.
Вот один заметался – в какие бы джунгли податься?
Но уже запевают; гудит телемост; а вчера я
                                            письмо получил –
затевается братство!

Затевается праздник. Звонок коридорный, звеня,
перемену сулит – всё идёт к измененью погоды.
Я – из школы весны. Оркестранты, возьмите меня!
Я из вашей породы.

Я лет двадцать последних искал вас и чуть было крест
не поставил на бедных надеждах, играя в полтона.
Ну, так чернорабочим возьмите меня, в свой оркестр,
я согласен на всё, даже влагу сливать из валторны.

Затевается братство, зажжём миллионы свечей.
Мы из крепких корней. Перестанем подонков бояться!
Небосвод в этом мире ещё, слава Богу, ничей.
Приготовьтесь на полюсе, в море, в песках:
затевается братство!

Поэт вступил в новый писательский союз – либеральный по духу, демократический по мировоззрению, «жидомасонский» по определению православно-коммунистических патриотов из Дома со львами. Поэт садил картошку, колол дрова, возился с водопроводными трубами, обихаживал домашнюю картинную галерею, ставшую известной в России и за её пределами. Он всё время что-то строгал, пилил, и ежели свежие гости заставали его на стропилах будущей крыши будущей избушки на курьих ножках, то он, Владимир Юрьевич, с высоты положения приветствовал пришельцев обязательными стихами:

Громадина жизни случайно вместила и нас,
в граниты и в почву вошла лимфатической нитью.
Я ей благодарен – навеки, сегодня, сейчас!
– Да будьте вы счастливы! – вам говорю по наитью...

Признанный иркутский поэтический мэтр Марк Сергеев отозвался на это наитье экспромтом:

О, Пламеневский! О, Владимир!
Чтобы культуры мир не вымер,
расти укроп и сельдерей
и превращай в стихи наитья,
И каждый год верши открытья
всё новых славных галерей!

Вне шуточных экспромтов Марк Давидович («русскоязычный поэт», по классификации львов-патриотов) относился к Пламеневскому не только как к равному, но в чём-то даже превосходящему его самого. В чём? Во внутренней свободе.
Нынче уже нет в живых ни того, ни другого.
Живёт галерея.
Живут стихи.
Крепнет братство.
«Патриоты» ищут масонов.
В телеящике поёт Хоркобзонов.

МЕРА ЛЮБОЗНАТЕЛЬНОСТИ

В прославленном Ленинградском военном Краснознамённом училище часто бывали знаменитые гости. И гостям хорошо, и молодым курсантам – польза.
Однажды на встречу с будущими офицерами прибыли Главный маршал авиации Александр Александрович Новиков и поэт Михаил Александрович Дудин.
Маршал авиации говорил об авиации, поэт говорил о поэзии и читал стихи. В конце встречи, как заведено, – вопросы и ответы.
Поднимаю руку.
– Прошу, вам слово, – сказал ведущий эту встречу секретарь училищного парткома полковник Толочко.
– У меня вопрос к товарищу маршалу. Скажите, пожалуйста, а правда ли, что после войны вас арестовал маршал Берия и выпытывал компромат на маршала Жукова?
Секретарь парткома заёрзал, заоглядывался... Маршал Новиков долго собирался с мыслями и ответил неожиданно коротко:
– Правда.
– А теперь, – говорю, – у меня вопрос к Михаилу Александровичу. А правда ли, что это вы лично сочинили стишок про Маланью?
– Ну, это несерьёзно, – сказал товарищ Толочко.
– Ну, почему же, – ответил поэт. – Про Маланью – это всегда серьёзно. Однако же, про какую Маланью? Уточните.
И я декламирую:

Я любил тебя, Маланья,
До партийного собранья,
Но наступили прения,
И изменилось мнение.

– Правда, – улыбнулся поэт. – Но это было лет десять назад.
Полковник Толочко по-прежнему переминается задницей на стуле и начинает нервничать.
– Есть, – спрашивает, – ещё вопросы?
И на меня глядит. Он всегда так глядит, когда хочет сказать: поактивнее, товарищи, поактивнее...
– Есть, – говорю. – А правда ли, Михаил Александрович, что партийная тема в ваших произведениях используется как-то очень оригинально, я бы даже сказал, новаторски?
И опять стишок читаю с выражением:

Выхожу один я на дорогу,
Предо мною даль светлым-светла,
Ночь тиха, пустыня внемлет богу...
Это всё нам партия дала!

– Правда, – хохочет поэт. – В соавторстве с Михаилом Юрьевичем Лермонтовым.
– Добре, – говорит полковник Толочко, ядрёный хохол, когда гневается, так сразу же на родную мову перескакивает. – Бачу, шо мы трошки забалакались.
Но я снова руку тяну вверх.
– Ещё, – говорю, – маленький вопросик имеется. К товарищу маршалу. А правда, что...
– Неправда! – возразил полковник. – Сидайте назад, товарищ курсант, и не увлекайтесь эгоизьмом. Другие может тоже хочут вопрос задать, а вы им не даёте... Но у нас уже времени нэма. И на этом месте дозвольте сказать спасибо за встречу товарищу Главному маршалу и товарищу поэту, шо пришли до нас...
На следующий год страна отметила 50-летие Советской власти. Наш выпуск был, таким образом, юбилейным.

(Продолжение следует)

* * *

Желаете приобрести книгу Виталия Диксона «Однажды мы жили...»?
Кликните на этот баннер и заказывайте:

Support independent publishing: Buy this book on Lulu.
Количество обращений к статье - 1943
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (2)
Гость | 08.12.2011 16:23
Проза Виталия Диксона - настоящая литература. Чувство языка, глубокая ирония, поэтическая приподнятость на сером фоне обыденности - вот что характерно для мастера. Может, и хорошо, что она не всем доступна.
Гость | 07.12.2011 23:12
Как-то в интернете мне попалось высказывание Анатолия Кобенкова:«В прозе Диксона много поэзии,в поэзии Диксона множество заразительных заблуждений…»
И,если бы это написал не Толя, я и внимания не обратил бы на незнакомого мне автора.
А через некоторое время в « Мы здесь» прочитал о Кобенкове рассказ Виталия Диксона «Весёлый барабанщик». Прочитал потому, что о Толе. Это как бы – святое, я всё о Кобенкове читаю. Он и любимый друг, и любимый поэт. Но рассказ оказался просто замечательным. А потом я уже стал в интернете искать Диксона. Спасибо Леониду Школьнику за то, что познакомил многих читателей Интернет-газеты «Мы здесь» с превосходным писателем. У меня в компьютере есть папочка, которая называется
«МОИ ПИСАТЕЛИ». В той папочке и писатель Диксон.
Дай Бог, Виталий Алексеевич, здоровья вам и творческих удач. Дмитрий Фельдман, Беэр-Шева

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com