Logo
10-20 ноября 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18










RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Последний довод короля
Виталий Диксон, Иркутск

I

В тридесятом царстве, в тридевятом государстве...
в Датском королевстве, где тамошний принц унюхал гнилость державных устоев...
в доме Облонских-Обломовых с окнами на поле ржаное и далее, за лесок, в Европу...
во дворце, где играют, как дети, свирели...
в светлице терема с балконом на море...
в шалаше, где с милым рай разливанный, весь в звёздочках и трёх семёрках...
в палатах № 6, белокаменных, где уймища умища, солнечная сторона, телефон, санузел раздельный...
в хоромах небоскрёбов, где всяк маленький такой, и токует безответно, и токарит наособицу...
в лачужке ветхой, словно няня, печальная, тёмная...
в избушке лубяной-Лубянской, что без окон, без дверей, полна горница гвоздей... в хижине дяди Тома...
в этом огромном, прекрасном и яростном мире, бороздящем вселенскую целину, то самое непостижимое начало, у которого на языке людей нет ни имени приличного, ни названия, —
всё смешалось: сказка с пылью, Кафка с былью, смешное и горестное, отрицательные знаменательные и нарицательные числительные — первый класс, второе дыхание, третий глаз, четвертое измерение, пятый угол, шестое чувство, седьмое небо, восьмёрка в колесе — как знак бесконечности, девятка в угол, десятка в мишени, а вокруг Ея Величества мишени не какое-то нулевое молоко, но млечный путь, пронумерованный, точно столбовая дорога, рассыпанная в меловой пыльце захватывающей игры: тузы, короли, дамы... А имена ненавистны, nomina sunt odinosa, не будем называть имён...
Будем. Цицерон погорячился.

II

«Много лет назад жил-был на свете король...» Это было давно, но это была сущая правда, ведь не зря же именно с этой голой правды о новом платье короля начинал свою сказку великий датчанин Ханс Кристиан Андерсен.

У короля было достойное королю имя Кристиан, и номерочек имелся, косой римский крестик. Десятый, значит.

На башне дворца Розенборг часы пробили полночь. Молодой игривый ветер, примчавшийся из бухты Кэге, покружил над шпилем, приняв его за большую юлу, поиграл язычками красного королевского штандарта с государственным гербом, впечатанным в середину белого креста. Скучно озорнику... На Вольной Королевской улице подметать, как всегда, было нечего, ни пылинки там, ни соринки завалященькой, и ветер, надув обиженно что-то своё, сугубо воздушное, умчался прочь, дальше, в сторону Амагера, островную часть Копенгагена, а может быть и не туда, поди пойми его, сорванца...

В библиотеке дворца было тепло, пахло жареными кофейными зёрнами, данхилловским трубочным табаком, ароматным дымком от яблоневых полешек в камине и вполне определённым, плотным и многослойным духом старых книг в массивных шведских шкафах.

Король Кристиан X размышлял, представьте себе, о прогрессе. Ему это по положению положено. Но и нам не помешает.

Итак, есть мера в вещах. Est modus in rebus. Тит Макций Плавт рассуждал на эту тему в «Карфагенянине», Квинт Гораций Флакк — в знаменитых «Сатирах», Марк Анней Лукан — в «Фарсалии» со ссылкой на учение Катона...

Но есть вещи как мера! Парус. Серп. Молот. Скрипка. Гончарный круг. Карандаш. Курительная трубка. Кисть живописца... Вещи состоявшиеся, почти одушевлённые, в них таится своя, уже неповторимая прелесть, неподражаемое совершенство и призыв к жизни. Лучше уже не придумаешь, ибо они и есть мера разумного. Но даже если и придумаешь, то это будут уже совершенно другие вещи, новые, незнакомые, и называть их будут другими именами, и ещё неизвестно, чего от них можно ожидать более: вреда или пользы...

Вот книга. Двести мер зерна, два воза вина да ещё каждый год новое платье... да, новое платье для «короля книгопечатания» Иоганна Гутенберга. Какова плата? Да уж такова, что в сравнении с нею содержание другого «короля» выглядит прямо-таки расточительством: восемьдесят пять гульденов деньгами, да ещё три меры пшеницы, да сажень дубовых дров, да сажень буковых дров, да шесть мешков угля, а вместо пахотной земли выдавалось шестьдесят вязанок хвороста и три фунта рыбы, и всё это жалованье ежегодно доставлялось прямо к дверям дома, где проживал органист храма святого Власия в Мюльхаузене Иоганн Себастьян Бах, муж своенравный: что, дескать, ему какая-то рыба, коли слышит самого бога и только поэтому полощет пальцы в чёрно-белых морях?..

Король осторожно принял с письменного стола толстый томик и раскрыл его наугад, точнее, так, как он сам соизволил открыться.

«Около полутора миллиардов звезд, — читал король, — насчитывается в мировом пространстве, и, как известно, полтора миллиарда человеческих существ живет на Земле. Одинаковое число! Недаром утверждали в древности, что каждый человек родится под своей звездой... Увы! Человек не звезда, открытием и регистрацией которой можно стяжать себе славу...».

Это Мартин Андерсен Нексе. Это «Дитте — дитя человеческое». Король ещё в молодости зачитывался этим романом, но книги были другие, не эта, что в руках. Эта, что в руках, была с обугленными уголками и корешком, с рассыпающимися страницами. Её доставили в Копенгаген дипломатической почтой из Берлина в начале тридцатых годов. Тогда национал-социалисты, пришедшие к власти, грудами сжигали на площадях ненужные национал-социализму сочинения, какой-то смельчак спас «Дитте» от огненной казни, потом она попала к датскому послу... Это так, так. Сначала всегда бывает так: в первую очередь жгут книги, потом — детей человеческих и их жилища. Что варварам до звёздного счёта?

С хрупким томиком в руках король подошел к окну. В нём небо. Оно было не датское и не скандинавское. Небо принадлежало Земле. Равно как Земля принадлежала небу. Мир как мера. А мера, - восклицал Гораций, — да будет во всём, ибо всему должны быть пределы...

III

С Пифагоровых времён в греческой философии господствовало мнение, упроченное Платоном и Аристотелем: в отличие от Земли, где всё бренно и переменчиво, на небосводе всё постоянно.

— Боги дали зрение людям, — говорил Платон, — чтобы они, наблюдая безупречное круговращение небесного разума, навели порядок в непостоянных круговращениях своего ума на почве ненависти и любви.

Люди послушались Платона — и наблюдали.

И вот однажды донаблюдались... На датской почве. При короле Фредерике II, в 1572 году астроном Тихо Браге обнаружил на небосводе новую звезду в созвездии Кассиопеи. Он был потрясён открытием, потому что этого открытия не должно было быть, поскольку оно вступило бы в противоречие с учениями Платона и Аристотеля, завещавших: наблюдать-то наблюдай, но не очень-то из нас высовывайся, думай, высокие мысли рождаются тихо-тихо... А во-вторых, кто же поверит этой высунувшейся новости от Тихо Браге? Учёная братия? Никогда.

И смятенный астроном бросился к независимым от телескопа свидетелям. Ими были крестьяне.
— Видели новую звезду?
— Ну.
— Дадите клятвенное подтверждение?
— Ага, — ответили земледельцы и скотоводы, достаточно знакомые не только с землёй, но и со звёздным небом; небо-то как раз напротив земли расположено.

«Король новой звезды», повергнув философию учителей, ошеломленно оправдывался:
— Я не виноват, что так получилось. Случилось чудо. Его мне подарило небо. И крестьяне...

А никакого чуда, в сущности, не было. Не в сказке живём. И попробуем думать не сказкой, но былью.

Монтень сказал: «Простые крестьяне — прекрасные люди, и прекрасные люди - философы. Но всё зло идет от полуобразованности». Конечно же, мыслитель имел в виду не школы и университеты, а полуобразованность нравственную.

Подданный любого короля может сказать: спасибо за науку, понятно, поучительно, однако с какой стороны приладить к Монтеню державные думы о прогрессе, ваше величество?

А давайте не будем спешить. Скоро только сказки сказываются, да и прогресс вон какой оказывается, галопирующий...

Двадцатый век, век небывалого в истории прогресса, породил лавину столь же небывалого хамства. Век, пронумерованный двумя косыми римскими крестами, можно назвать веком прихода в мир законченного библейского Хама.

Вот земледелец или скотовод. Его нравственность — в древнем племенном опыте сообщества, и опыт этот выражен однозначным табу: нельзя! Система запретов и ограничений позволяла быть относительно нравственным даже тому, кто не способен подумать о самом малом... А вот философ. Для него не существует табу, но он может стать относительно нравственным работой мозга, развитием интеллекта, приобретением мудрости, а мудрому, как заметили древние мыслители, закон не нужен, потому что у мудрого есть разум... Вот они, прекрасные монтеневские люди, которые составили очень простое уравнение перед лицом нравственной истины: полюби бога — и делай всё, что тебе вздумается.

А полуобразованец откуда взялся? А вот откуда. Прогресс повелел крестьянину идти к культуре, и тот пошёл... Сорвавшись с земли, точно с поводка, он утратил связь с патриархальными устоями, но подлинной культуры не достиг, поскольку ума не хватило даже при получении университетского диплома, оказался посерёдке, но эта серёдка представляется полуобразованцу чуть ли не пупом земли и очень его устраивает: всё могу! Вот и явился Хам как итог прогрессивного паралича нравственности.

Что ж делать прогрессистам? Образовывать крестьянина в его неизбежном движении к культуре. И в маленькой Дании это хорошо поняли. Ещё во времена Андерсена пастор Грундтвиг создал первые университеты культуры для крестьян, работавшие в зимнее время. Там слушатели приобщались к достижениям цивилизации, прогресса, науки — и становились философами.

А если этого не делать? Пример тому рядом, в соседней Германии. Странно. Две родственные нации, одна и та же система христианских ценностей, один и тот же капиталистический путь развития... Но! В Германии возобладала идея имперского величия, требовавшая объединения земель, завоевания нового жизненного пространства и, следовательно, воспитания солдат, а не крестьян-философов. И в тридцатые годы там появился продукт этого воспитания: взбесившийся мелкий бюргер, белокурая бестия, способная делать всё, что ей вздумается... Тогда и полетели в огонь мудрые книги.

IV

В дальнем углу библиотеки, за ширмою стояла деревянная кровать, на которой король иногда отдыхал во время ночных бдений. Она была сделана по образцу старинных крестьянских и внешне напоминала глубокий открытый ларь, на дне — постель, там мягко думалось и сладко засыпалось, а под подушкой — Андерсен... Должно быть, счастлива страна, где короли по ночам читают сказки?

Язвительный Вольтер ещё в 1767 году восхищался Данией и её королями: везёт же этой нации! Да уж, действительно. Толковые монархи по мере сил и талантов способствовали прогрессу, а бестолковые ему не мешали... К слову сказать, Вольтер оценивал Данию периода правления короля Кристиана VII. По существу, однако, государством управлял наследный принц-регент, потому что король сошел с ума... но этого никто не заметил. Принц умно властвовал. Подданные короля продолжали работать и веселиться, пить крепкое пиво; пожилые фру вязали чулки из овечьей шерсти, юные фрекен стригли тюльпаны и строили глазки; мастера деревянной резьбы завивали стружки чёрного дуба, и появлялись на свет божий чудные алтари лютеранских соборов и форштевни парусных кораблей, густо-прегусто раскрашенные охрой и кобальтом: суровый Нептун, хитрые нереиды, улыбающиеся дельфины, морские коньки; рыбаки уходили в море на лов трески и сельди, а те, кто уже не мог по старости уйти в море, кололи угрей острогами на озёрах в дождливые дни, самые подходящие; рабочие добывали торф на болотах и везли его на телегах в город, а их обгоняли спешащие на Рыночную площадь столицы крестьянские натруженные подводы, а рынок уже гудит, рынок торгуется, но горожанин, вчерашний крестьянин, точно знает, как потратить свои кровные кроны, и никогда не потеряется в звонких и вкусных рядах, среди мешков свежей крапивы для поросят, среди корчаг с коровьим маслом, среди ивовых корзин с куриными яйцами, только-только что из-под несушки...

Кристиан X улыбнулся. Он знал историю. На то он и король, что сам есть если не вся история, то уж во всяком случае непременная часть её. И не знать самого себя — это из рук вон плохо, господа, — как сказал бы табуированный крестьянин или философ, образовавший до нравственных истин свой ум.

В Датском королевстве никогда не было, нет и не будет революций. Какие могут быть революции, когда — частые дожди, когда — работа и любовь, когда, наконец, — привычка ужинать не позднее 18 часов 30 минут по местному времени? Кому взбредёт в голову устраивать революцию с зонтиком в руках, рискуя остаться голодным, если она затянется допоздна?

А ведь ещё девочку надо проводить в сон грядущий со сказкою — про Русалочку, например, или принцессу на горошине. А мальчику надо рассказать про другого мальчика, который однажды при всеобщем оцепенении народа оказался единственным, кто сказал правду не только про голого короля, но и про народ, про взрослых мужчин и женщин, которые, в общем-то, довольно правильно ведут себя в сказках, но, увы, далеко не всегда в жизни, и это нехорошо, этого нельзя, это даже страшно, потому что такие наполовину правильные люди непременно окажутся совершенно бессильными перед коварным врагом, куда уж до него нашему дураковатому голому королю, до того злого князя тьмы, жестокого гордеца, который в конце концов окажется, подобно королю, тоже голым и смешным, и это счастливый конец концов, но счастливым он стал только потому, что люди как в сказке, так и в жизни пошли за полной правдой и твёрдо стояли на том, что мальчик и страна, конечно, могут быть маленькими, но человеку и народу быть просто маленькими н-е-л-ь-з-я!

Вот эта сказка. Слушай, мальчик... Жил-был злой князь. Надо бы ему во тьме жить-быть, но он — вот ведь беда какая! — жил-был на свете. Огнём и мечом покорил соседние земли. И всё ему мало. Решил завоевать небо, с богом сразиться. Построил злой князь летучий корабль, запряг в него сто орлов и взлетел. Бог выслал ему навстречу ангела. Корабль бабахнул по ангелу изо всех пушек и ружей. И попала пуля в белое ангельское крыло. И одна маленькая капелька ангельской крови упала на корабль — как будто тысячепудовая глыба свинца. И корабль под такой тяжестью рухнул вниз, на лесные деревья. И принялся злой князь строить новый корабль. Семь лет строил—и построил. Но бог наслал на князя всего лишь маленький комариный рой. Махают воины мечами, но нет им спасения от укусов комаров. Злого князя плотно укутали коврами. Однако один комарик забрался под ковры и ужалил злого князя в ухо. Яд проник в мозг. И князь обезумел. Он сорвал с себя одежды и принялся голым прыгать перед толпой. А та потешалась над безумцем, который дерзнул победить бога, но сам оказался побеждённым всего лишь одним маленьким комариком...

Но однажды сказка перестаёт быть сказкой и становится былью. То есть болью. Вот комарик. Сидит, улыбается. Крошечный серенький пулемётик «Льюис» на тонких ножках. Дунешь на комарика — и нет комарика, улетучился, исчез, оставив после себя долгий ноющий, зудящий, кожей осязаемый звук...

Так в небе над городом плыли крестоносные бомбардировщики люфтваффе. За штурвалами сидели белокурые парни, боготворившие фюрера и рейхсмаршала Геринга.

V

Эскадрильи проплывали тяжеловесно, торжественно, в парадном порядке, с долгим ноющим, зудящим звуком. Прицелы зачехлены, бомболюки закрыты, пикирование боевым приказом не предусмотрено, вполне достаточна небесная демонстрация торжествующей мощи рейха.

...над готическими шпилями Копенгагена, этими игрушечными шпилями... они то закручиваются в бараний рог, то возносятся восклицательными знаками, то, расцвеченные старой медью, ввинчиваются в высь подобием волшебной узенькой лестницы на небо;

...над наивысшей точкой суши Датского королевства — 172 метра над уровнем моря; смешно, не правда ли? неправда, потому, что метры хоть и маленькие, зато свои, других нет, и холм в окрестностях столицы высотой лишь в полтораста метров датчане почтительно называют Небесной торой;

...над Вольной гаванью, пристанью у Морского госпиталя, парком Зонденмаркен, весёлыми садами Тиволи и Алеенберг, над аккуратными пакгаузами у Глиняного карьера, над озером Сортедам с мостиками Мира и Королевы Луизы, где наивные берега полощут свои косы в воде;

...над мирной столицей — и дальше, на север, в сторону Хельсингёра, легендарной родины Гамлета, принца Датского; там дремлет древний замок Эльсинор, весь в позеленевших медных кружевах, синие стёкла узких окон — как будто бы небо просматривается насквозь, через стены... тёмные, таинственные лабиринты коридоров и переходов, казематов и трапезных, залов и опочивален... страшно, не правда ли? неправда: со времени восшествия на королевский трон Кристиана X сложилась чудная традиция ежегодных представлений шекспировской трагедии именно здесь, в крепости; три года назад в этих стенах блистала достойной гениальностью английская труппа с Лоуренсом Оливье и Вивьен Ли... ах, как зрители плакали и смеялись! а в пролив Эресунн глядят дула старинных пушек, они давным-давно не стреляли, со средних веков, когда все проходившие мимо суда платили пошлину Датской короне... а пушки хороши! пушки вообще очень красивы, они могли бы являться произведениями искусства, если бы к ним не прилагались снаряды...

VI

На королевском столе календарь, вмонтированный в письменный прибор из лабрадорского гранита и карельской берёзы, обозначил раннее утро этого нового дня: 9 апреля 1940 года, вторник.

Вот — история! И года не прошло со времени подписания в Берлине германо-датского договора о ненападении, рассчитанного на десятилетний срок... И кто ж мог подумать, что германские массовые тиражи красочных открыток с приветом из Дании, отпечатанным рубленым готическим шрифтом «Gross von Denmark», предназначены не для праздных туристов, но для солдат оккупационных войск вермахта. Умнейший и добрейший, но в столь же превосходной степени наивный министр иностранных дел доктор Мунх? Нет, он не принимал в расчёт того, что в мире существует вероломство. Премьер-министр Стаунинг? Этот крестьянин-философ избрал масло вместо пушек. А король знал всё, что произойдет нынешним утром. Потому он и думал всю ночь не об утренних новостях, а о том, что будет в середине века.

Лет триста назад хитроумный кардинал Ришелье наверняка не случайно выдал один из секретов государственного управления: умение скрывать есть наука королей. Но король королю не указ. Короли бывают разные. А если не скрывать? Тогда надо быть точным. Ибо точность, по уверению Людовика XVIII, есть вежливость королей. Всё точное коротко, — подчеркнул француз Жозеф Жубер.

Последуем королевской этике.

В 4 часа 20 минут германский посол в Дании фон Ренте-Финк предъявил доктору Мунху ультиматум о немедленной капитуляции.
В 6 часов 30 минут правительство Дании капитулировало.
В 9 часов 00 минут датская государственная радиостанция Калундборга сообщила стране о немецкой оккупации, диктор зачитал два текста. Первый: приказ командующего оккупационными войсками генерала фон Каупиша, в котором излагалась цель вторжения — предупредить нападение на Данию со стороны Англии. Вторым текстом было обращение к народу короля Кристиана X и правительства: это был призыв к мудрому спокойствию и выдержке. Король знал: подай он хотя бы косвенный знак к вооружённому сопротивлению — и страна крестьян-философов в течение нескольких часов будет стёрта с лица земли.

«Дальнейшее, — сказал Гамлет, — молчание». И умер... Так всегда бывает: принцы умирают, королевства остаются жить, пусть даже в тишине. Но в тишине рождаются великие мысли и поступки, в молчании зреют грозные гроздья не столько гнева, сколько возмездия.

— Что ещё? — спросил король.
— Гвардейский полк контратаковал немецких десантников, захвативших форт Кастеллет, у морского порта, — ответил премьер. — Стычки на юге Ютландии. Радио, почта, телефонно-телеграфные станции и железнодорожные узлы в руках немцев. Это конец, ваше величество...
— Никогда и никому больше не говорите этих слов, Стаунинг, — сказал король. — Нельзя так говорить и думать... Наши потери?
— Тридцать шесть убитых и раненых.
— У германцев?
— Трудно определить. Примерно, человек двадцать... На перекрёстках немецкие патрули с пулемётами. Курсирует автомобиль с репродуктором, передаёт для населения приказ Каупиша и ваше обращение...
— Что ещё?
— Комендатура только что расклеила приказ: всем евреям зарегистрироваться и носить на рукавах жёлтые шестиугольные звёзды.

VII

Старинный королевский обычай: ежедневно, в любую погоду верхом объезжать столицу. Подданные видят короля, король видит подданных — вот и не надо слов, жизнь продолжается, порядок нерушим, всё идёт своим чередом.

Король из маленькой жестяной лейки полил лимонное деревце в бочонке. Подумал: «Хорошо. Пусть каждый поливает своё дерево...». И через четверть часа под руку с королевой спустился к парадному подъезду дворца.

Король был стар, походка безжалостно выдавала возраст, но посадка на лошади оставалась по-прежнему безупречной, как у кадрового кавалериста.

По обеим сторонам и на корпус позади гарцевали два офицера королевского штаба. Славные ребята! Лакированные каски с плюмажами, ярко-красные мундиры с серебряными аксельбантами, цвета морской волны бриджи с белыми лампасами, сабли на боку — и пика с королевским штандартом. Ещё два гвардейца следовали за открытой коляской, в которой ехала королева.

Мимо старинной Круглой башни... По Ратушной площади...

У входа в Ратушу стояли, как обычно, два гвардейских солдата в парадной форме. Высокие меховые шапки, красные тужурки с белым перекрестьем кожаных портупей, оливковые брюки навыпуск, винтовки с примкнутыми штыками... Часовым не положено разговаривать, только — с начальником караула и разводящим, но ни тот, ни другой уже не придёт со сменой, потому что их игрушечные штыки и сабли — совершенное ничто в сравнении со «шмайссерами» германских десантников, которые тут же, у входа, новые караульщики, в стальных касках, чистенькие мундиры отутюжены, ноги в коротких сапогах расставлены широко, на ширину плеч, для надёжного и долгого стояния.

Король подумал о стойком оловянном солдатике и о маленькой бумажной танцовщице, порхнувшей в огонь. Но на фронтоне Ратуши имелись символы поточнее андерсеновских — государственный герб: центральный щит с двух сторон подпирают два бородатых голых мужика в набедренных повязках, у каждого — деревянная дубина с человеческий рост... Вот они и есть, как оказывается, вооружённые силы.

«Простите, ребята... Стойкие, но совсем не оловянные...».

В Тронном зале Ратуши король бывал не часто, лишь в особо торжественных случаях встречался с муниципальными советниками. Последний раз это было в прошлом году, 5 июля, в День конституции. А в первый раз? Уже и не вспомнить, так это было давно, когда король был не королём, а наследным принцем. Хорошо запомнилось вот что. В начале сентября 1910 года прощальным банкетом заканчивался Международный социалистический конгресс. Забавно, что ни в одной столице мира представители пролетарского интернационала не могли бы повеселиться в официальном помещении городских властей. В Копенгагене — могли! Король Фредерик VIII был бесконечно терпим и добродушен... Делегаты толпились вокруг столов, уставленных вазочками с красными тюльпанами и тарелками с отварной картошкой, бутербродами с салом, жареной и копчёной бараньей колбасой, малосольной селёдкой с луком, однако царицей столов являлась, конечно же, варёная треска, она издавна считается в Дании здоровой и полезной пищей, особенно в месяцы, в названии которых урчит аппетитная буква «р»... А ещё — глубокие миски с красной смородиной, год выдался ягодный, сплошные витамины С, кушайте на здоровье, господа пролетарии все стран, соединяйтесь! А пролетарии налегали на выпивку. На хрена им какая-то картошка и витамин С, когда перед ними располагался целый мир соблазнов: Европа, Азия, Америка, Африка... Антарктида с пингвинами не в счёт, до поры, до времени... Немцы предпочитали крепкое чёрное пиво, французы — игристое бургундское, итальянцы — лёгкое кьянти, англичане — эль и виски, русские — водку. В тюльпанах гасили сигары. Вдребезги пьяный атеист из Германии Адольф Гофман увлёк за собою в Тронный зал компанию земляков, резво взбежал по ступенькам — и плюхнулся в позолоченное королевское кресло. Земляки оглушительно хохотали, аплодировали, кричали «Хох!», а Гофман орал, колотя себя в грудь: «Адольф Первый! Адольф Великий!». Еле увели хама...

Королевский кортеж двигался медленно, мимо немецких патрулей на мотоциклах с колясками; мимо пожилой фру на улочке Адельгаде, отчаянно ругавшей патрульных солдат за то, что при установке пулемёта они испачкали ружейным маслом чистенький, чуть ли не мылом вымытый тротуарчик под зеркальными окнами её, пожилой фру, мелочной лавчонки, а солдаты лениво отбрехивались, а фру наступала, и наступление закончилось тем, что один из пулемётчиков взял-таки тряпку из рук разъярённой женщины и принялся под хохоток товарищей затирать безобразные пятна.

По Сенной площади, соседствующей с Газовым заводом и баржами на якорных стоянках... Здесь кортеж остановился. Король помог супруге сойти с коляски, и монархическая чета, под руку, медленно прошествовала мимо своих подданных, что небольшими группами молча дискутировали вопрос дня: «Что думаешь о положении дел?» — «Ну, что тут скажешь...» — «Вот и я так думаю. Но всё же почему морские форты не дали по немецким кораблям с десантом ни одного выстрела?»...

А король уже знал, каким образом германский пароход «Ганзенштадт Данциг», следуя за ледоколом «Штеттин», вошёл в Копенгагенский порт. С форта напротив входа в гавань дежурные караулы хотели дать предупредительный залп, но ни одна пушка не выстрелила — по старости и технической неисправности. С парохода высыпались десантники, северные ворота форта взорвали, южные ещё с вечера забыли закрыть, караулы были разоружены и заперты в подвалах, куда вскоре затолкнули начальника генерального штаба и министра внутренних дел, арестованных на городских улицах: первый направлялся на службу пешком, второй — на велосипеде... Так промолчали пушки.

О, пушки! Любовь и гордость великих империй! В XVII веке кардинал Ришелье распорядился, чтобы на всех отливаемых во Франции артиллерийских орудиях мастера чеканили латинскую надпись «Ultima ratio regum» — «Последний довод королей». Век спустя прусский король Фридрих II последовал остроумию кардинала с маленьким, но кардинально решительным изменением: уже не «regum», а «Regis» то есть «короля». Одного! Фридрих не желал ни с кем делиться силой и славою.

А у Дании... у Дании есть масло, а пушек нет, понимаете? Пушек нет, а если есть, то не стреляют, а если стреляют, то не попадают, а если попадают, то не убивают, а если убивают, то только грусть-тоску гарнизонных бомбардиров, обслуживающих салютации весёлых государственных праздников.

Король смотрел на подданных, подданные — на короля... В их глазах не было упрёка. Они, кажется, понимали что-то очень важное, то, о чём промолчал король.

С Сенной площади кортеж свернул на Истедгаде, крайнюю улицу Западного квартала.

Бульвар — весь в разноцветных детских колясках. В детских колясках — датский лепет о будущем.

Железнодорожный вокзал...
Отель «Бристоль»...
Дворец концертов...
Улица Вестербро, где молчаливые старики сосредоточенно окуривают небеса, а вековые каштаны копаются в почве.

Вот — почва... Гамлет спрашивал у подвыпившего могильщика о сумасшедшем принце: «А на какой земле помешался он?» — «Да на какой же ещё? — отвечал могильщик. — На датской, которая под нами...» Так писалось и говорилось со сцены в трёх десятках переводов трагедии. И только совсем недавно, кажется в тот год, когда фашисты в Германии пришли к власти, русский переводчик Лозинский обнаружил истинный смысл Шекспира: «На какой почве помешался принц?» Любви? Ненависти? Ревности? Или просто — на нервной? Вот тогда и ответ могильщика о «датской почве» зазвучал по-другому...

О, эти русские! Загадочная в своём величавом страдании нация! Она заслужила право говорить о почве Земли.

Король вспомнил тётю Дагмару. Сероглазая, серноглазая датская принцесса стала венценосной супругой императора всероссийского Александра Третьего и матерью последнего императора дома Романовых Николая Второго. После шестидесяти лет жизни в России, после трагической гибели Ники и Аликс с детьми тётя Дагмара, в православии Мария Фёдоровна, нашла приют в Копенгагене, в скромном флигеле замка Видор, под попечительством своего племянника, под его попечительством, молодого короля Кристиана X. А он оказался скуп и невнимателен! И потому тётушке жилось непросто.

Положение её улучшилась только тогда, когда другой племянник, английский король Георг V, по просьбе своей матери, вдовствующей королевы Александры, сестры Дагмары, назначил тётушке ежегодную пенсию в десять тысяч фунтов... На закате суетной европейской «бель эпок», осенью 1928 года, перешагнув восьмидесятилетний возраст, Мария Фёдоровна тихо отошла в мир иной, в последний раз вздохнув на руках своей дочери Ольги... «Боже, как стыдно», — думал король, уже многие годы казнивший совестью самого себя, экономичного сопляка...

Площадь Хаусер... Опера... Старая площадь с университетом...

Король смотрел на подданных, подданные — на короля и королеву, глаза в глаза, а на королевском платье — на груди, на спине, на рукавах, чтоб люди видели со всех сторон — были нашиты жёлтые шестиугольные звёзды Давида, древние звёзды, они служили даже российским староверам-раскольникам, о чём рассказывала тетя Дагмара, хорошо знавшая историю великой державы; увы, тётя Дагмара ошибалась: у староверов знаками древлего благочестия были звёзды о восьми концах, но что с того? Звёзды, по большому счёту, бесконечны...

В этот день не случилось ни одного королевского указа. Люди сами всё поняли и сделали так, как надо.

Последуем совету Жубера: всё точное коротко.

Через час-полтора шестиугольные звёзды пометили рукава всех, больших и маленьких, жителей Копенгагена, к вечеру — всей Дании, вплоть до Фарерских островов. И покуда немецкая комендатура, блокированная в кольце массы регистрирующихся, ломала голову: как обойтись с этой молчаливо вызывающей демонстрацией? — миллион жителей — и все жиды? доннер-веттер, куда мы попали? — всех датских евреев на рыбачьих лодках переправили в нейтральную Швецию.

Через два дня артист Якоб Тексьер читал со сцены сказку Андерсена «Злой князь», а утром следующего дня ему пришлось бежать из страны от внимания эсэсовских искусствоведов.

В 1945 году сказку напечатали отдельным изданием в подпольной типографии на острове Фюн, в городе Оденсе. Это родина Андерсена, в котловине меж низких холмов, там всегда туман, растут сосны и вереск, там родительский дом сказочника, сына сапожника, и даже вековой давности вывеска на доме сохранилась с изображением двухголового орла, что означало: мастер шьёт только парную обувь, уж не обессудьте... В предисловии к изданию «Злого князя» критик Свен Ларсен писал: «Удивительный рассказ, он был написан трезво и словно основан на том опыте, которому снова и снова учит нас история: никто безнаказанно не правит силой. Это сказка, которую читали и понимали в годы войны, ибо она укрепляла нас в той вере, которая была исконно нашей».

Что тут скажешь? Всё правильно, всё надёжно. На каждую веру — своя сказка. Так ведь не будет грешным делом и этак подумать: а что же есть сама вера, если не сказка, мудрая и утешительная ладонь на горячечный лоб человечества. И та, и другая — точно совпадение слова с сутью и как две капли воды похожи на третью, на тебя самого, несмышлёныша... О, эти душецелительные «капли датского короля»! Вот она, крохотуля, в пространстве дрожащая от трепетной робости перед вселенским беспределом, в непосредственной близости к двум противоравным и несовместимым стихиям... вот она, капелька в ничтожной радужной оболочке, и камень точит, и чашу переполняет, и море без неё неполное, и гигантское огненное светило отражается в той веросказательной капельке целиком и полностью, без остатка и без зазрения своего величия. А что же остаётся людям младшего, среднего и старшего человеческого возраста? Да не пугайтесь, ибо всё остаётся людям. Но для этого они должны играть со сказкою, покуда она не улыбнётся им доверительно. И вот тогда, дорогие товарищи, вместо такого безобразия, каким является война войны с войной, непременно явится мир мира с миром.

VIII

Чем закончить нашу историю?

Можно вновь обратиться к Хансу Кристиану, который с 1843 года стал называть свои сочинения «Новыми сказками», подчёркивая при этом, что они адресованы не столько детям, сколько взрослым.

Можно деликатно приблизиться к королевскому дому, к внучке Кристиана X, нынешней королеве Маргрете II и к её супругу, французскому дворянину, большому любителю виноделия, что, впрочем, не вызывает пересудов у датчан, предпочитающих пиво: делай, что хочешь, но прежде полюби бога.

Можно, наконец, поставить точку на «пушечной теме». Через полвека после войны популярный комик Эрик Клаусен обнаружил в дальнем углу своего сада армейскую мортиру. Артист прикатил орудие на площадь к зданию парламента и резиденции премьер-министра. Мортиру почистили, покрасили, и она стала очень красивой, особенно после того, как в ствол воткнули национальный флаг.

— Пацифисты проклятые, — проворчал один офицер.
— Но согласись, — сказал другой, — шутка замечательная.

Откровенно говоря, я не знаю, чем закончить эту историю и ищу утешения в том, что история не кончается.

Вот — Дания.
Вот — кристианство как данность Дании.
Вот — данность в образе бронзовой Русалочки, встречающей вас на выступе гранитной скалы у входа в Копенгагенский порт.

Остров Борнхольм, 1966
Остров Олъхон, 2001

Постскриптум

После Герники и Хатыни, после Освенцима и Майданека, после Холокоста — сказал великий польский поэт Юлиан Тувим, любивший весёлое вино и ребяческие игры с буквами:

— Я поляк, потому что мне нравится быть поляком. Это моё личное дело, и я не обязан давать кому-либо отчёт в этом. Я не делю поляков на породистых и непородистых, я предоставляю это расистам чужестранным и отечественным. Я делю поляков на антисемитов и антифашистов, потому что антисемитизм — международный язык фашистов. Я поляк, потому что в Польше родился, вырос, учился, потому что по-польски исповедовался в тревогах первой любви. Я поляк ещё потому, что берёза и ветла мне ближе, чем пальма и кипарис, а Мицкевич и Шопен дороже, нежели Шекспир и Бетховен, дороже по причинам, которые я не могу разумно объяснить... Я слышу голоса: «Хорошо. Но если вы поляк, то почему вы пишете, что вы - еврей?». Отвечу: из-за крови. Стало быть, расизм? Нет, отнюдь не расизм. Наоборот. Бывает двоякая кровь. Та, что течёт в жилах, и та, что течёт из жил... Кровь евреев — не «еврейская кровь» — течёт широкими ручьями, и в этом новом Иордане я принимаю крещение — горячее, мученическое братство...

И ещё сказал сантехник Володя, русский, беспартийный, вероисповедания никакого... Сказал недавно, на днях, когда мы с ним, давние знакомцы, «наступили на пробку» в его сантехническом подвале:
— Все мы братья, ага. Не только по крови, но и по другим анализам. Спорим?

Будь здоров, философ!
Количество обращений к статье - 2342
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (4)
лев | 11.02.2012 15:46
Изумительно - других слов нет!
M,NJ,USA | 11.02.2012 05:19
spasibo avtoru! Teplo!
Гость sava | 08.02.2012 17:56
... "антисемитизм — международный язык фашистов."
Как и все в рассказе, лаконично и предельно выразительно. Браво автору.
Аркадий, Хайфа | 08.02.2012 14:16
Потрясающий текст русского писателя! Спасибо, Виталий.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com