Logo


Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!


RedTram – новостная поисковая система

Корни и крона
Опера для папы
Д-р Борис Бальсон, Бостон

Когда я был маленьким, я часто болел. Простуды следовали одна за другои, перемежаясь с воспалениями легких и вызывая постоянное беспокойство и тревогу мамы. А я всё не понимал, зачем волноваться? Это же так замечательно - болеть. Мало того, что не надо с утра идти в школу и можно целый день провести в кровати, читая один приключенческий роман за другим, так иногда удавалось пропустить еще и вечерние занятия музыкой, что приводило меня в особенный восторг.

Весь день меня никто не беспокоил, поскольку и мама, и папа работали, а приходя вечером домой, мама бросалась ко мне, громко вопрошая: «Ты все таблетки принял, которые я тебе оставила?». Узнав, что я вел себя как примерный больной, она шла на кухню приготовить что-то вкусненькое.

А папа, заходя в комнату в своей поношенной кожанке, всегда приятно и столь по-домашнему пахнувшей «Беломорканалом», присаживался ко мне на край кровати, нежно трепал за волосы и, грустно улыбаясь, говорил: «Ну что, заболела моя кура, у нее температура?». И я чувствовал себя таким счастливым и довольным, что всякий раз с радостным энтузиазмом ждал , когда же я, наконец, опять подцеплю очередной вирус.

Мне с папой всегда было хорошо и спокоино...

Поскольку столь блаженные времена наступали довольно часто, ближе к лету мама торжественно заявляла: «Ребенку нужен морской воздух». Я всегда с замиранием сердца выслушивал это предложение, поскольку для меня оно означало, что летом мы поедем на юг. В этой фразе мне слышался шум черноморского прибоя и виделась зелень густых экзотических растений, яркая, совсем не ленинградская синева южного неба. Нет, все-таки как замечательно болеть! Папа тоже не сопротивлялся, поскольку юг он любил и перспектива провести месяц со мнои на Черном море, видимо, не слишком его удручала.

Так случилось и в то лето. Решение было принято молниеносно: «Везем ребенка в Евпаторию. Только евпаторийскии воздух способен оказать целительное действие на его чахлые ленинградские легкие и поднять тонус растущего организма». Я был абсолютно согласен с подобной оценкой волшебного евпаторийского воздуха и начинал мысленно предвкушать все прелести предстоящей поездки. Пока родители судорожно одалживали деньги на отпуск у всех знакомых, я, не будучи вовлечен в этот болезненный процесс, бездумно кайфовал на своем кресле-кровати и мечтал о море и юге - теперь таком близком и доступном.

Действительность полностью оправдала мои ожидания. Евпатория встретила нас изумрудно-голубым небом и солнцем невероятно ослепительной яркости. Воздух был напоен какими-то дивными неведомыми ароматами растительного мира, а шум, издаваемый морем, просто взывал: «Скорее идем купаться». Ну разве не стоило ради этого поболеть зимой?

На вокзале папа быстро нашел энергичную и предприимчивую женщину, в доме которой снял для нас жилище. Правда, жилищем его можно было назвать с некоторой натяжкой, поскольку представляло оно некую отдельную времянку-хибарку с гигантскими щелями, двумя койками и небольшим столиком для еды. Интерьер завершала одинокая лампочка Ильича, свисаюшая на перевитом шнуре с потолка и довольно тускло освещающая наши хоромы. Значительное число евпаторийских тараканов, издавна прописанных на нашеи территории, несколько раздражало, но никак не могло убавить нашего восторга. Мы на юге, в Крыму, рядом море и солнце. И, конечно, целебный морской воздух.

И потекли прекрасные будни.Каждое утро мы валялись в своих койках до позднего дня и глотали книгу за книгои, которые папа приносил из местной библиотеки, где он, использовав личное обаяние, начисто обворожил библиотекаршу. Я пожирал полное собрание сочинений Дюма, а папа, как всегда, налегал на детективы, отдавая предпочтение майору Пронину и Сименону. А потом мы шли на пляж, делали дальние заплывы, прыгали через бурлящие и нежно обволакивающие волны и лежали на песке, трепетно наслаждаясь полным ничегонеделанием. Поскольку готовить в нашем сугубо мужском коллективе никто не умел, питались мы в пляжной забегаловке. Выстояв приличную очередь, мы покупали биточки за 8 копеек с картофельным пюре и компотом, которые уплетали с неизменным удовольствием и, радостные, шли домои, где постепенно даже тараканы переставали раздражать и лампочка Ильича светила не так уж и тускло.

Так протекали день за днем, спаянные чтением, мужским дружеством и морем. Нам было совсем не скучно вдвоем. И все же, когда к концу второй недели стандартная рутина стала несколько приедаться, папа решил, что пришла пора поразвлечься.

«Сынок, - сказал он, - а не сходить ли нам в оперу?». «А что, здесь есть опера?» - изумился я. «Вот именно, - торжествующе воскликнул папа, помахивая невесть откуда взявшимися двумя билетами. - Мы идем слушать «Севильского цирюльника» в оперу ЮБК».

Я был довольно развитым ребенком для своего щенячьего возраста и даже слышал кое-что про Ла Скалу и Метрополитен. Про местную оперу я, однако, не слышал ничего, и поэтому спросил: «А что такое ЮБК?». «Эх, ты, - сказал папа, никогда не заботящийся о моем самоуважении и всегда любяший подчеркнуть неандертальскую сущность моего мыслительного аппарата. – ЮБК - это оперныи театр Южного Берега Крыма. Надо бы знать такие вещи».

Несмотря на огромное уважение, которое я всегда испытывал к отцу, перспектива лшичного обогащения оперным искусством в театре ЮБК поначалу показалась мне сомнительнои, но торжествующий вид отца быстро развеял мои опасения, и я решил, что идея сменить обстановку и вкусить оперную музыку выглядит несомненно восхитительной. А папа, фанатично любящий музыку и всегда старавшийся привить мне его любовь, просто цвел от восторга.

Следующим вечером, отстояв как всегда длинную очередь в пляжной забегаловке и полакомившись биточками с картофельным пюре, мы бодро зашагали к Дворцу культуры, где давала свои гастроли труппа оперы ЮБК. Папа был в приподнятом настроении и напевал своим далеко не оперным голосом все арии из «Севильского цирюльника», которые он помнил. Особенно хорошо у него получалась ария Розины, которую он выдавал натужным фальцетом. Я ему подпевал, отчего получалось еще смешнее, и мы, очень довольные друг другом, исступленно хохотали над нашими вокальными возможностями.

Дворец культуры, выстроенный в мрачном сталинском стиле, выглядел, однако, очень внушительно и мы мгновенно почувствовали, что входим в настоящий храм искусств. Внутреннее убранство зала также было впору хорошему столичному театру. Так что было очевидно, что мы не просчитались. Предстояла встреча с НАСТОЯЩИМ искусством.

Увертюра прошла замечательно. Оркестр был в ударе, да и декорации очень понравились, когда поднялся занавес. Зал, затаив дыхание, слушал оперное деиство, а папа гордо поглядывал на меня, всем видом показывая: «Ну, что я тебе говорил?!».

Не обошлось, впрочем, и без накладки, когда Фигаро в пылу полемики с доном Бартоло изо всех сил стукнул по ломберному столику, очевидно, пропыленному еще со времен Россини. Поднявшийся столб пыли окутал беднягу. Фигаро стал апоплексически кашлять, сорвав ноту «до» в верхнем регистре, но потом отошел, успокоился и допел до конца.

Публика то ли от удовольствия, то ли от сочувствия к аллергическому диатезу главного героя громко рукоплескала после первого акта и бодро пробиралась к единственному действующему буфету. Движение массы было прервано могучими возгласами, раздавшимися с балкона: «Семеркин?» - «Здесь!», «Федотов?» - «Здесь!». Аудитория с нескрываемым интересом следила за перекличкои взвода, стихийно возникшей в оперном зале. Старшина деловито проводил ее с явной целью предотвратить утечку личного состава, приведенного для очередного культурного мероприятия. Перекличка, к счастью, оказалась недолгой, и нам удалось подкрепиться в буфете вкуснейшими бутербродами с отдельной колбасои и лимонадом, и мы даже не опоздали к началу следующего деиствия.

И вновь мы окунулись в мир волшебной музыки. Яркие и эффектные рулады Розины сменялись глуховатыми речитативами Бартоло и Базилио. Альмавива был на подъеме. Музыка завораживала и не отпускала. Папа слушал, тая от удовольствия и что-то мурлыкая, а лицо выражало непередаваемое блаженство.

Внезапно возникшая идиллия и плавность музыкального деиствия были нарушены. В пылу яростной полемики Фигаро подошел к своему партнеру Дону Бартоло и, продолжая обличительно и негодующе петь, с явной издевкой решил погладить Дона Бартоло по голове. Парик с Бартоло слетел, обнажив сияющую лысину уже пожилого певца.

В зале началось оживление, а потом я услышал уже почти не скрываемый хохот в задних рядах и на балконе. Это было очень смешно, и я посмотрел на папу, чтобы увидеть его реакцию. Его лицо было пепельно-серым, он с тоской и изумлением только повторял: «Неужели это Рикардо?».

«Па, ты что?» - прошептал я. «Потом, потом…», - повторял он, не отрывая взгляд от Дона Бартоло - уже без парика и привычного грима, но продолжающего профессионально вести свою партию.

А после спектакля папа, не говоря ни слова, схватил меня за руку и потянул за кулисы. Жизнь за кулисами шла своим чередом. Рабочие, постоянно переругиваясь, тащили со сцены декорации, неизвестные люди командовали, куда и как что-то тащить. После спектакля это казалось до уныния серо-будничным и скучным. Папа не обращал ни на что внимания. Он только лихорадочно спрашивал то одного, то другого, где можно наити певца, исполнявшего партию Дона Бартоло.

Наконец, мы нашли какую-то комнатенку, сиротливо примостившуюся за грудой железных болванок. Папа постучал и приоткрыл дверь. «Кто там?» - раздался недовольный голос изнутри. Папа вошел и встал у двери, разглядывая раздраженного и уставшего человечка, сидящего у зеркала и еще не полностью нацепившего на себя видавший виды цивильныи костюм. «Рикардо, неужели ты меня не узнаешь?» - спросил папа. Человечек посмотрел на отца и радостно завопил: «Мишка, черт, какими судьбами?!».

Дальнейшие восклицания, хлопания друг друга по плечам и совершенно бессвязные предложения не имели для меня никакого смысла.

- А помнишь, как мы на крыше того дома на Третьей линии с роговцами дрались?
- А Евка?
- Ты что, и Евка сидела? 10 лет? За что?
- А за что я? За что другие?
- А Вадик? Я слышал, что Вадик на фронте погиб.
- Не знаю. Канул, исчез совсем.
- Рика, а ты когда вернулся?
- В 55-м. Вот выучился. Ты же помнишь, я пел прилично. Теперь звезда. Почти Карузо.

Я слушал эту абракадабру и мне было дико скучно. Я абсолютно не понимал, о чем они говорят. Я пытался поймать взгляд отца, привлечь его внимание, сказав, что я тоже здесь и тоже хочу знать, о чем они говорят, тоже хочу участвовать. Но взрослые напрочь забыли о моем существовании, погрузившись в свои воспоминания.. Только один раз я услышал, как Рикардо, обращаясь к папе, сказал: «А твой парень, наверное, и не знает, что ты у нас водилои был, по крышам с пистолетами бегал». Я, было, встрепенулся, но разговор опять ушел в воспоминания о событиях и людях, о которых я ничего не знал и, вероятно, никогда бы не узнал, если бы папа вдруг не встретил на юге лысого Дона Бартоло.

Условившись встретиться на следующий день, взрослые дружески распрощались, а мы с папой пошли домой, в нашу хибарку, где меня ждал очередной приключенческий роман, а папу - детектив. Было уже очень поздно. Крымские звезды и редкие одинокие уличные фонари сумрачно освещали дорогу. Я держал папу за руку, а он с таким доверием рассказывал мне свою историю, что я вслушивался в каждое слово, боясь пропустить даже те детали, которые тогда совершенно не понимал.

- Помнишь, сынок, я тебе когда-то говорил, что мой папа ушел из семьи, когда мне было всего три года? Я остался только с твоеи бабушкой. А время было голодное. Мама подрабатывала, давая уроки музыки, но на еду не хватало. Да и вообще рос я большим шалопаем. А рядом был двор, таивший несметное количество удовольствий, были приятели, тот же Рикардо, тогда еще никакои не Бартоло, а просто Рика, сын испанского коммуниста, Евка - белобрысая, Вадик, Колька-Горилла. Все были без отцов, а иногда и без матерей. Голодали все время, случалось, иногда и подворовывали, где придется. Группка у нас сколотилась. Я был довольно здоровым парнем и как-то незаметно стал авторитетом . Разное бывало тогда, сынок, - и драки до первой крови, и оружием, что находили после гражданскои воины, баловались, и даже наезжали на остатки бывших нэпмачей, которых тогда ненавидели.

- Но шли годы. Жить стало не то чтобы лучше, но посытнее. Как-то стали встречаться реже. Появились другие интересы. В консерваторию, как мама мечтала, поступить не удалось. Стал инженером. У Рики голос был хорошии. Всё певцом мечтал стать. Да какое там пение с голодухи! Пошел куда-то на завод работать , а потом исчез. Как оказалось - на 18 лет из жизни исчез. Но это отдельный разговор, - сказал папа, заметив мои вопросительныи взгляд.

- И у других ребят жизнь тяжело сложилась. Кто-то выжил, кто-то нет. Но главное, что друг друга мы потеряли на многие годы. И вот сегодня я встретил Рику. Представляешь, встретил Рику больше, чем через 30 лет! - отцовские глаза заблестели и он сжал мою руку.

Я шел с папой, мне было хорошо и спокоино. Я был горд и совершенно счастлив, что этот человек, держащий мою руку в своей, страстный любитель детективов и бывший вожак, бегавший по крышам с пистолетом и грабивший презренных нэпмачей – мои самый добрый и хороший папа.

А потом мы пришли в нашу хибарку, улеглись в свои койки и стали шуршать страницами наших книг. Мы ни о чем не говорили друг с другом. А о чём говорить? Нам и так было хорошо вдвоём.
Количество обращений к статье - 2483
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (0)

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com