Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Бесполезные ископаемые
Давид Маркиш, Ор-Иегуда

(Окончание. Начало в «МЗ», №369)

Конная тропа виляла и петляла по наветренному склону холма, расцвеченному, как подтеками ржавчины, какой-то желтой и коричневой растительностью - то ли чахлой травой, то ли высокогорными лишайниками. Четыре часа верхом, в горах, быстро прошли, да надолго запомнились Артему Каратуте: ломило поясницу, саднило внутренние стороны бедер, обжигало болью стертые до крови ремнями стремян икры в широких голенищах кирзовых сапог. Да еще красивый выпуклый шов, разделявший надвое, меж накладных карманов с медными пистонами по углам, заднюю часть джинсов Wrangler, врезался в копчик на каждом шагу, словно орудие изощренной пытки. А Рувим Веселовский - тот держался в седле петушком: беззаботно набрасывал повод на переднюю луку и свысока одобрительно поглядывал по сторонам. Вполне благополучный вид Рувима не то чтобы вызывал зависть в разболтанной на рыси и галопе, как коктейль в шейкере, душе Артема Каратуты, но подспудно раздувал запоздалое сожаление: зачем, старый дурак, согласился ехать чёрт знает куда, сидел бы себе в Тель-Авиве, под пальмой, на морском берегу. Но он дал себя уговорить без борьбы - Рувим, давний приятель, своим легким слогом и отборными словами разбудил в нем такое любопытство, что сладить было просто невозможно. Да и сам Артем, надо отдать ему должное, был склонен к авантюрам: его и рейд на слонах по индийским джунглям не остановил бы, если он вбил что-нибудь себе в голову. Так что уж тут говорить о каком-то конном переходе по Тянь-Шаню, вблизи надежно утоптанного Великого шелкового пути!

Шелковый путь - тот был утоптан, это правда, века не состарили его, а лишь укрепили. По отношению к Артему Каратуте время не было столь беспристрастно: после шестидесяти, на седьмом десятке он иногда ловил себя на мысли о том, что ноги его уже не те, и руки не те, да и сердце без видимой причины дает перебои и скачки - не то, что раньше. По этой причине Артем не впадал в хандру, а пил медицинские таблетки, если не терял их и не забывал принимать. Напоминать ему или искать по сусекам было некому: Артем Каратута давно и успешно убедил себя в том, что он - природный холостяк, и нервная его система, от нарушения которой и происходят все неприятности, вплоть до тупиковых, останется сохранной лишь в холостяцких условиях. Была у него когда-то жена, даже две, вторая родила ему сына Степана, осевшего почему-то в довольно-таки загадочной Австралии и добившегося и достигшего там успеха то ли в шоу-бизнесе, то ли в игорной индустрии.

Десятилетний сын распрощался с отцом вместе с энергичной и предприимчивой мамой, не готовой смириться с деловой инертностью мужа в то время, когда кругом, на каждом шагу, распускались сказочные букеты больших денег. Вот и последняя попытка наладить семейную жизнь путём усердного труда не увенчалась успехом: Артём решительно отказался торговать по перечислению бытовой электроникой сомнительного происхождения. Тут степановой матери стало окончательно ясно, что, выйдя за Артёма, она совершила роковую ошибку и с таким простофилей далеко не уедешь. В далёкую Австралию, действительно, Артем не поехал, а в начале 90-х, с целой толпой евреев, прибыл в Израиль на ПМЖ. Дипломированный инженер, он поступил на военную базу техником, получил однокомнатную квартирку в доме для одиночек и зажил, строго говоря, припеваючи. Сын Степан писал ему два раза в год открытки на английском языке, и Артём сжато отвечал ему по-русски. Потом из Австралии пришло в нарядном конверте письмецо, в котором Степан сообщал, что решил креститься. Казалось бы, какая разница - эллин или иудей? - но Артём расстроился всерьёз: в решении австралийского сына он увидел предательство своим малознакомым отпрыском всех тех родителей-прародителей, которые предшествовали на земле самому Артёму Каратуте и упрямо держались своей веры.

Было, однако, и другое объяснение неприятной новости: сынок Стёпа, как видно, пошёл в маму и вырос дурак дураком. Если Бог есть, так ведь он один на всех, и не всё ли равно, куда ходить - в церковь или синагогу, осенять себя четырёхугольным Иисусовым крестом или шестиконечным щитом Давида. Малознакомый Стёпка, обратившийся неизвестно зачем к попам в их расшитых золотом пальто и несусветных шляпах, был Артёмом с облегчением исторгнут из души и окончательно забыт. Это поднебесное событие подействовало и повлияло на Артёма Каратуту; он задумался над кое-какими обстоятельствами нашей жизни, на которые прежде поглядывал с поверхностным прищуром. По какому, например, такому правилу он должен любить детей вообще и своих - в частности? Это кто постановил? Африканский шимпанзе - да, тот, наверно, любит. Но он все же не африканский шимпанзе, а Артем Каратута. И неприятного младенца, орущего и плачущего, и катающегося по полу, и не дающего покоя, любить по определению не обязательно. Такая любовь, несомненно, есть отголосок древней зверской заботы о выживании вида; в этом глухом аккорде Артём был согласен с Дарвином, хотя другие соображения автора «Происхождения видов» решительно отметал.

- Рува! - позвал Артем Рувима Веселовского, и тот, распрямив ноги в стременах, всем корпусом повернулся в седле.
-Что, устал? - без всякой, впрочем, жалости спросил Рувим. - Скоро уже приедем.

По мере приближения к Ак-Топозу Рувим становился все праздничней, как будто ехал на пир к желанным друзьям. Утомлённый долгим переездом, Артем Каратута досадливо дивился такому приподнятому настроению своего товарища.
- Как думаешь, Рувим? - скучно глядя на обернувшегося Рувима Веселовского, спросил Артём. - Дети - цветы или не цветы?
- В яблочко! - придерживая коня, чтоб дать Артему подъехать поближе, сказал Рувим. - Вопрос в самое яблочко.
- Ну, так как? - поддал Артём.
- Как, как… - сказал Рувим. - Это смотря для кого. И судя по обстоятельствам. - И улыбнулся.
- Ну, понятно, - сказал Артем Каратута со значением. - Но я не про тебя… Вот человек любит, например, зарю. А почему? Потому что так принято: любить зарю. Может, он и детей любит, потому что так принято? И кто по-другому смотрит и не восторгается, тот подозрительный и вообще плохой?
- Да кто его знает, - сказал Рувим и с неохотой пожал плечами. - Вот я, скажем…
- Речь не о тебе, - предостерёг Артем Каратута. - Я знаю, зачем ты меня сюда завез. И не жалею. Но как ведь получается?
- Ну, как? - с интересом переспросил Рувим Веселовский.
- Во-первых, родители, - дал объяснение Артём. - Они терпят, ночи не спят, и коляску надо, и гулять ходить на бульвар - всё надо! И они, эти папа с мамой, обязательно надеются на отдачу: детки подрастут, не забудут, поцелуют когда-нибудь, последний стакан воды поднесут. Все мы так устроены, торговым образом, и это всего касается, даже Бога: мы - Богу, а Бог – нам. Как говорится, баш на баш.
- Ну? - снова спросил Рувим.
- Вот в том-то и дело, - с болью подвигаясь в седле, сказал Артём. - Дети вырастут, и - тю-тю! Уедут к чёртовой матери, забудут, как тебя зовут. Какой там стакан воды! В том-то всё и дело, что отцовская любовь ни в какое сравнение не идет с сыновней или там дочерней. Ни в чём так человек не прокалывается, как в этом, сам знаешь.
- Я не знаю, - сказал Рувим и в седле сгорбился.
- Ну, может, узнаешь, - обнадежил Артём Каратута. - Тебе, значит, лучше. А я уже узнал.
- Ты рассказывал, - сочувственно откликнулся Рувим Веселовский. - Австралия? Дикое дело, гори оно огнём.

Не всё, совсем не всё рассказывал Артём Каратута Рувиму Веселовскому. Да и Рувим Артёму - не всё.

Артём, как ни странно, был чадолюбив В этой своей любви он опирался на опыт золотых далеких предков, гонявших козлов и баранов по холмам Иудеи и Самарии. Праотец наш Иаков являлся, в изрядной степени, его идеалом: двенадцать сыновей плюс дочка Дина. И вряд ли Иаков Большое Гнездо стирал пелёнки своему выводку и убаюкивал деток колыбельными песнями о дедушке Аврааме и сером волке.

Да и не в этой же, честное слово, чепухе, не в этой понесухе заключался высокий дар отца своей поросли! Отец дарит жизнь: небо, и солнце на небе, и траву на лугу, и лес с птицами. И вот эти, кстати, крутизны, по которым и лошадь-то еле ползёт на своих четырех ногах, дал сыну в пожизненное пользование покойный Самуил Исаакович Каратута, военный инженер. Эти дикие горы, куда Артема заманил своими рассказами Рувим Веселовский, проверенный друг.

Рувима вела сюда и волокла надежда, а надежда - это мечта, а мечта - это Бог. Мечтая о том, чтобы поездка сюда, в заоблачные края, в кишлак Ак-Топоз, не закончилась ничем, Рувим Веселовский надеялся на Бога: ненавязчиво, чтоб не докучать, просил его помочь в этом важном деле. Больше ему надеяться было не на кого, просить некого, и не хотелось думать о том, какими глазами будет он смотреть на Артема Каратуту, своего товарища, если все труды и тяготы пути пойдут коту под хвост.

А тягот выпало немало, да. Сначала много часов летели на самолете с пересадками из Тель-Авива в Бишкек, и у Артема острой болью прихватило ногу, как будто туда воткнули шило: это напомнил о себе тромб, и никто не знал, сдвинется ли он с места и закупорит ли, как пробка, лёгочный сосуд до приземления. О такой, мягко говоря, неприятности предупреждал врач перед отлетом, дома, и шприц дал на этот случай - немедленно делать укол. Рувим твердой рукой вогнал шприц и надавил на стерженек; это, как видно, помогло. Долетели. Потом погрузились в набитый какими-то мешочниками междугородний автобус, расхлябанный, натужно вздыхавший на выбоинах и скрипевший на поворотах дрянной дороги, ведущей в горы. И это было еще не все. После головокружительного перевала взяли вправо, минут двадцать тряслись по грунтовке, а потом остановились на окраине какого-то почти безлюдного поселка. Там, на автостанции, автобус развернулся и уехал, а Рувим с Артемом и мешочниками остались. Побросав мешки в пыль дороги, мешочники расселись на них и погрузились в терпеливое ожидание чего-то, а Артем с Рувимом, вскарабкавшись не без проклятий в открытый кузов старинной попутки-полуторки, покатили вдоль реки, вверх по долине, помнившей поступь верблюдов Марко Поло. Трястись на этот раз предстояло километров сорок, до населенного горными людьми пункта Алтын-Чулак, там ночевать, а наутро садиться в седла и двигаться верхами, чтоб засветло попасть в кишлак Ак-Топоз, где Лейла Куртовна, вдова суфия Джаныбека, проживала в кибитке.

Чем ближе к Ак-Топозу, тем радостней становился Рувим Веселовский и окрыленней, как будто добрый ангел ждал его там для беседы, сидя на пеньке у ручья, на окраине кишлака. Может, в Лейле Куртовне он видел этого ангела, присевшего на пенек. Может быть.

Во всяком случае, Артем Каратута, страдавший от болезненных ссадин и тряски в седле, думал именно так. История, рассказанная ему Рувимом, увлекла бы и бесчувственную анаконду, а Артем был человеком, много повидавшим и открытым сквознякам чужих переживаний. Да он и добился в жизни немало, и кое-чего достиг. Вот, к примеру, если б он сейчас, за изгибом тропы увидел обувной магазин, то мог бы совершенно спокойно в него войти и купить, не прикидывая в уме, а хватит ли денег до пенсионной получки, пару дорогих итальянских туфель - чтоб скинуть эти треклятые кирзачи, до крови натёршие ему ноги. Но не было никакого обувного магазина в поле зрения Артема Каратуты, сколько ни крути головой.

- А если ты ошибся? - нахохлившись в седле, то ли спросил, то ли предположил Артем. Но Рувим не расслышал.
Правду сказать, Артём и не рассчитывал услышать ответ. Рувим с самого начала настроился на успех своего высокогорного предприятия, и все попытки Артёма заглянуть в эту историю поглубже и разглядеть, что же там, на дне – все эти попытки отскакивали от загадочно улыбавшегося Веселовского, как сушёный горох от стены. И Артём, испытывая лёгкую досаду, запасливо таил от своего товарища то нелепое давнее приключение, которое много раз уже намеревался открыть и всякий раз, в последний момент, отказывался от своего намерения: язык не поворачивался. А дело было вот какое: у Артёма Каратуты лет сорок с довеском назад, без всякой связи с австралийским сыном Степаном, родилась дочка Вера. Эту дочку он видел один-единственный раз, когда ей исполнилось месяца полтора или два – счастливая, но несколько озабоченная мама принесла её к отцу познакомиться. По причине совершенного нежелания представлять счастливую маму с дочкой вечно чем-то недовольной жене и родителям, знакомство состоялось не в отчем доме, а на Тверском бульваре, под памятником Клименту Тимирязеву у Никитских ворот. Знаменитый академик с высоты своего пьедестала одобрительно наблюдал за происходящим, приставив к низу живота научную трубку, через которую, казалось, собирался помочиться на окружающих.

Более Артём Каратута с дочкой не встречался никогда. Так сложилось: то какие-то экзамены по повышению квалификации, то отпуск на ЮБК, то снова работы по горло, потом развод с разделом жилплощади, потом новая женитьба. Время текло, год шёл за годом – в затылок… Дочку Веру в коляске, под гранитным Тимирязевым с его трубкой, Артём бережно хранил в дальней ячейке памяти, под замком – но ключик в тот замочек вставлял редко: не было тяги. Мало кто знал о том происшествии, а, точнее, никто и не знал - за исключением, разумеется, нескольких человек: самого Артёма, дочкиной мамы и, может быть, самой дочки Веры. Изредка возвращаясь к этой истории и перелистывая её страницы, Артём Каратута всё твёрже убеждал себя в том, что всё сделал правильно: предупредил девушку, что жениться на ней не собирается ни при какой погоде, детородное своё назначение, приехав на трамвае в какое-то подмосковное Куево-Кукуево, выполнил до конца, не пообещав при этом никаких отцовских гарантий. Но девушка о гарантиях и разговора не заводила: было не до того. Вдобавок она сказала потайным жарким шёпотом, что любит Артёма Каратуту не на шутку и хочет родить от него ребёночка. Артём был рад поделиться жизнью с хорошей милой девушкой и подарить ей от всей души счастье материнства. В конце концов, не обязательно жениться для продолжения рода – не каменный всё же век на дворе! Добрые намерения – вот что главное.

Пришёл час, и Артём Каратута, распростившись с надоевшей Россией, улетел на ПМЖ в Израиль. Там, в далёком краю апельсиновых рощ и финиковых берегов, Артём, к собственному удивлению, вспомнил о дочке Вере, и её неощутимое существование в Куево-Кукуево вдруг показалось ему сопряжённым и связанным тонкой шёлковой нитью с его собственной жизнью. Эта странная незваная мысль приятно овладела душой Артёма Каратуты – в пику, возможно, отщепившемуся от родового ствола австралийскому сыну Стёпе. И когда другой час пришёл, и уже обустроившийся в новой жизни Артём отправился независимо взглянуть на бывшую родину – как она там сидит в своём снегу – он точно знал: эту Веру надо разыскать. Может, она тоже захочет приехать в Израиль к отцу – погостить или же навсегда. Ей должно быть уже за сорок, у неё, скорей всего, и свои дети есть. А, может, она овдовела и теперь живёт одна; так даже проще. О Вериной маме Артём Каратута не вспоминал – чего о ней вспоминать, если она, вполне возможно, уже умерла или вышла замуж и уехала в другой город.

Оглядевшись в Москве, Артём приступил к розыскам. Он собрался было ехать в Куево-Кукуево, но потом раздумал: там все дома одинаковые, как Веру найдёшь? Ему подсказали обратиться в платное справочное бюро, там долларов за сто найдут хоть семью с детьми, хоть мать-одиночку. Заполняя бланк на ускоренный поиск, Артём Каратута вдруг оцепенел, и шариковая ручка застыла над пустой строкой: он совершенно позабыл, как звали маму Веры. Таня? Нет. Лена? Тоже нет… Вместо имени той доброй милой девушки зияла в памяти аккуратная чёрная дырка. Почему-то он запомнил только фамилию её первого мужа-армянина, которого она, походя, упомянула раз-другой – Мнацаканов. Но с этим армянином Верина мама разругалась и развелась ещё до того, как познакомилась с Артёмом Каратутой, так что этот Мнацаканов, даже если б он нашёлся, вряд ли смог бы помочь. Да и как его найдёшь, если армян в Москве хоть пруд пруди, а как звали Мнацаканова по имени – Ашот или там Рубен – зависший над бланком Артём не имел представления.

-Забыл, как звать… - отодвигая незаполненный бланк, удивлённо пробормотал Артём Каратута и поднялся из-за стола. Провожаемый нехорошим взглядом привольно откинувшегося в дорогом английском кресле служащего, он вышел на улицу. Единственное, чего ему сейчас хотелось – так это выкрикнуть, обращаясь ко всему миру, к небу и земле: «Да как же это так?!» и с размаху огреть себя ладонями по ляжкам. Но, будучи от природы сдержанным человеком, Артём не желал привлекать к себе внимание прохожих, а поэтому руками не размахивал и удручённо молчал. Найти знаменитого «дедушку на деревне» было несравнимо проще, чем отыскать дочку Веру в многомиллионной Москве. Идти по следу Артёму было никак невозможно, потому что не было и следа: газета, где служила когда-то секретаршей позабытая мама, давным-давно прогорела и закрылась, и в редакционном «сталинском» доме теперь грохотал шарами и кеглями боулинг. Поиск Веры, таким образом, с самого начала, с первого дня упёрся лбом в глухую непроницаемую стену. Винить в этом Артёму было некого, кроме как самого себя и свою проклятую забывчивость; а ведь знал, наверняка знал и имя, и фамилию той миловидной секретарши – и вот забыл! И надежды вспомнить не было никакой. Оставалось только собрать чемодан и возвращаться домой, в Тель-Авив.

Артём Каратута так и сделал.

До вечера оставалось недолго, когда всадники увидели в ложбине, на пологом спуске, уходящем к витому, в зарослях непокорного кустарника ручью, кишлак Ак-Топоз. Там вразнобой, переливчато брехали собаки, как будто кто-то невпопад барабанил по клавишам расстроенного рояля. Золотистые, цвета свежеиспечённой лепёшки, глинобитные кибитки были прихотливо разбросаны по спуску. Появись здесь улицы и просеки – и кишлак тотчас превратился бы из свободной стоянки людей в какой-то заштатный рабочий посёлок или совхоз с гнусным сельсоветом под драным национальным флагом. Но ни Рувиму Веселовскому, ни Артёму Каратуте и в голову не приходило выискивать здесь названия улиц на стенах кибиток. Рувиму было известно, что жилище покойного Джаныбека, суфия, стоит на берегу ручья, и этого ориентира было более чем достаточно.

Предзакатное небо над кишлаком наливалось густым соком вечера, заросли вдоль ручья чернели на глазах, а островерхие снежные пики гор по другую сторону ущелья вспыхивали и рассыпали шлейфы искр, как будто бесшумные молнии вонзались в лёд и камень. Высшая власть гор над людьми, зверями и деревьями была здесь неоспорима и безгранична, и никто – ни районный милиционер с ружьём, ни новый народный хан в столице – ничего не могли с этим поделать.

Пока ехали через кишлак, повстречали нескольких местных – мужчин и женщин.
- Салям алейкум! – дружелюбно приветствовал местных жителей Рувим Веселовский с высоты седла. – Лейла где тут живёт? Лей-ла!
Разглядев приезжих, их европейские лица, встречные не задерживались с ответом и указывали рукою, куда надо ехать. Как видно, приезжие появлялись здесь не часто, а русские, пусть даже и евреи, вообще никогда. Нетрудно было сообразить, что они могли искать в Ак-Топозе лишь только ту Лейлу, которая приехала сюда с мужем-суфием из большого города Кокмак, где русских полно, и одиноко проживавшую теперь в кибитке на берегу ручья. Других дел у русских в кишлаке Ак-Топоз не было и быть не могло.
- Рахмат! – учтиво благодарил встречных Рувим Веселовский и, трогая коня, отпускал поводья.
Артём Каратута поспевал за своим товарищем. Получалось, что любой встречный-поперечный знает, где живёт эта Лейла, а про Веру в Москве никто не знал и не слышал; и это, если разобраться, было несправедливо. Вздохнув, Артём в очередной раз передумал рассказывать Рувиму историю про утерянную дочку Веру и её забытую маму, - тем более, что путники почти уже подъехали к месту своего назначения – одиноко стоявшей на отшибе у самого ручья кибитке Лейлы Куртовны.

На вежливый, но не просительный стук Рувима Веселовского из кибитки донеслось:
- Заходите, не заперто!

Стучать в дверь тут могли только приезжие издалека чужаки, поэтому хозяйка и откликнулась по-русски. Рувим оглянулся, со смущённым торжеством поглядел на Артёма Каратуту и потянул ручку.

Лейла Куртовна сидела у оконца на голубом пластмассовом, неведомо как попавшем сюда дачном стуле с подлокотниками, в единственной жилой комнате дома, прибранной, с застланным лоскутным покрывалом топчаном у одной стены и выкрашенным серой масляной краской фанерным шкафчиком у другой, с голым столом с керосиновой лампой посредине. В жидком свете лампы трудно было не то что определить, но и предположить, сколько женщине лет: пятьдесят или все семьдесят. На Востоке женщины быстро изнашиваются, а в горном кишлаке и подавно: там один лишь Аллах знает достоверно возраст той, которой суждено состариться и в час назначенный покинуть наш круг.

- Лейла! – задержавшись на пороге, промямлил Рувим Веселовский. – Вы… Ты…
Лейла Куртовна глядела удивлённо.
- Вам чего? – спросила она. - Да вы зайдите.

Застыв на месте, Рувим не сводил глаз с восточной старухи в её бесформенном чёрном платье и шальварах, собранных в сборки у щиколоток, над бортами глубоких азиатских галош. Артём Каратута легонько подтолкнул своего товарища и переступил порог вслед за ним. Они оба, рядышком, уселись на край топчана, скрипнувшего под их тяжестью. Рувим удручённо молчал.

- Тут вот какое дело… - старательно глядя мимо женщины у окна, начал Артём Каратута. – Мы из Тель-Авива приехали… - Не зная, что бы ещё сказать, он запнулся и умолк.
Лейла Куртовна взглянула на Артёма с опаской, как будто он ей объявил, что прибыл в Ак-Топоз не из еврейского края, а прямым ходом из районной психбольницы. Из Тель-Авива! Да тут, в кишлаке, про таких и не слыхивали отродясь.
- Я ваш отец, - глухим голосом сказал Рувим Веселовский и добавил еле слышно, скорее для себя, чем для неё: - Папа…
- Вы Курт? – чуть подавшись вперёд, недоверчиво спросила Лейла.
- Я Рувим, - сказал Веселовский. – Какой ещё Курт?
- Мама сначала думала, - объяснила Лейла, - что он из Ашхабада.
- Нет, - сказал Рувим и улыбнулся косо, как неудачной шутке. – Нет.
- Я тоже не поверила, - утвердительно продолжала Лейла. – Он никакой не туркмен, а австриец. Он в Вену уехал.
- В какую там Вену! – досадливо махнул рукой Рувим Веселовский. – В Израиль я уехал, поэтому она вам ничего и не сказала. Испугалась.
- Мне тогда годика ещё не было, когда он уехал, - сказала Лейла и поднесла широкий обшлаг рукава к повлажневшим вдруг глазам. Это слово – годик – вылетело из её запавшего беззубого рта с завёрнутыми внутрь сухими губами, как яркая бабочка из тёмной щели.
- Это правда, - сказал Рувим. – Вам тогда был год.
- У меня фотография есть! – с вызовом сказала Лейла Куртовна. – С Куртом!

Артём Каратута, слушавший внимательно, закашлялся и прочистил горло – на перевале его продуло. Артём мысленно помещал себя на место своего товарища, и ничего хорошего из этого не получалось: сердитая старушка не обрадовалась появлению Рувима, она его вообще не собирается признавать. Ничего себе! Выходит, Рувим зря старался, зря надеялся, что получит родную дочку на старости лет, на чёрный день. Уж лучше бы тогда всё обернулось, как у него самого с московской Верой: не нашёл - и кончено! А то попёрлись сюда, на край земли, а зазря.
- Никакого Курта не существует! – помолчав, сказал Рувим Веселовский. – Это просто выдумка. Курт - это я. Но – не я.
- Существует, существует! – упрямо возразила Лейла. – Я вам сейчас карточку покажу!

Поднявшись со стула, она подошла к шкафу, приотворила фанерную дверцу и наклонилась над аккуратно составленными на полке коробками. Искала она недолго. Распрямившись, с прямоугольником старой фотографии в руке, Лейла повернулась к Рувиму.
- Вот, смотрите! – не выпуская фотографию из рук, сказала Лейла. – Это Курт, он меня держит!
Рувим, сцепив на коленях пальцы в замок, вглядывался в молодого красавца с ребёнком на руках.
- Это я вас держу… - сказал Рувим Веселовский. – Как же вы не узнаёте!
- Я вам не верю! – строго сказала Лейла. – Как вам не стыдно! Вы не Курт! – Она, прищурив для зоркости глаза, уставилась, не мигая, на сидящего перед ней плешивого старика с красными прожилками на морщинистых дряблых щеках, с коричневыми пятнами на тыльной стороне ладоней. – И ни капли на него не похожи!

Артём Каратута, сидевший неподвижно на краешке топчана, удивился: почему это Рувиму должно быть стыдно? За что? Это уже чересчур… И нечего тут распинаться и доказывать, кто Курт, а кто не Курт.
- Пойдём, Рувим, – сказал Артём Каратута. – Бесполезное дело…

Превозмогая боль в ногах и сбитом копчике, он стал медленно подниматься с топчана. Более всего на свете ему не хотелось сейчас снова садиться на лошадь; он думал об этом обречённо, с тяжкой тоской.
- Да, идите, - сказала Лейла Куртовна. – В соседней кибитке никого нет, можете там переночевать.
Они вышли, не прощаясь.

А Лейла Куртовна прикрутила фитиль в керосиновой лампе, но не до конца; комната погрузилась в желтоватый полумрак. Сидя на дачном стуле, она рассеянно глядела в окно, за которым ничего нельзя было вначале разглядеть, кроме ночи. Потом как бы из ничего, из тьмы возникла картина, и Лейла напрягла зрение: красивый Курт бережно и с любовью держал её на руках, и мама тут стояла, рядом.
А Рувиму Веселовскому места на этой картине не нашлось.

Июль 2011
Количество обращений к статье - 1574
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (2)
Гость | 07.09.2012 00:22
У русской литературы есть серьезный изъян - суесловие. Разумеется, это свойственно не всем прозаикам, но дети, которых пичкали назидательными образами и морализирующими идиотствующими столпами культуры - всегда потешались над родной словесностью. Маркиш начисто лишен суесловия. И это несколько озадачивает людей, привыкших к отраве. Но ничего. Приобретут вкус и к хорошему. Жаль вот только, что таких писателей, как Маркиш, в русской метрополии почти нет. А культура русских евреев израильтян потихонечку абсорбирует. И это нормально. Как и то, что русские евреи израильтянами становятся. Такая вот коллизия с ископаемыми, по сути очень полезными - один из мотивов повести Давида Маркиша.
Гость | 06.09.2012 23:23
Да... Волшебная, дивная проза Давида Маркиша... Так и вижу, как счастливо улыбается на небесах его отец, сотворивший такое чудо! Это и есть настоящий маген повести о мужской доле. Два бесполезных - неимоверная польза духовного прозрения. Маркишевский ландшафт и воздух - удивительны и всегда осязаемы. Редкий дар вИдения. Редкий художник. Спасибо, Давид за такой подарок!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com