Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Корни и крона
Фын ды Ланэс
Лина Торпусман, Иерусалим

Крошечная девочка двух с половиной лет вышла на крыльцо своего дома. Было совсем раннее теплое субботнее утро, и все ещё спали. Спали родители девочки, спали её братья и подружки. Девочка взяла лежавшую на траве тряпичную куклу и вдруг увидела бабочку, захотела её поймать, но бабочка вылетела за калитку. И девочка пошла вслед за бабочкой. Она шла долго-долго, радуясь солнцу и цветам, стрекозам и бабочкам, пролетавшим совсем рядом. Потом она устала и проголодалась. Она повернулась, чтоб идти домой и попросить у мамы еду, но не было дома и не было мамы… Она была совсем одна в незнакомом и странном мире. Появившаяся на безлюдной улице женщина подошла к горько плакавшей малышке.
- Мэйдэлэ, вы рифт мэн дих? (Как звать тебя, девочка?) - Хайкэ. - Вэмэн бисты, Хайкэлэ? (Ты чья?) - Их бын фын ды Ланэс. (Я из рода Ланэ).

Это приключилось летом 1909 года в Житомире, и та заблудившаяся кроха была моя мама.

Моя прабабушка Ланэ Экбер (урожденная Кац, 1840-1927) вышла замуж безнадёжно старой девой. В 15-16 лет, обычном для того времени возрасте невесты, она объявила своим родителям, что замуж пойдёт только за Фройм-Идла или не выйдет замуж вообще. Родители почему-то о красивом и ладном избраннике Ланэ и слышать не хотели, и обе стороны заняли глухую оборону. Когда дочери пошёл двадцать шестой год, родители сдались.

Ланэ осталась вдовой в сорок три года, и её седьмой ребенок, дочь Фрэйдэ-Удл, родилась через несколько месяцев после смерти своего отца. Всех семерых, трёх сыновей и четырёх дочерей, Ланэ поставила на ноги сама. Кацэвтэ (хозяйка мясной лавки), она ворочала и за продавца, и за грузчика, ещё в семьдесят с лишком таская на себе телячьи туши.

Всем дочкам сама, своими руками, справила постельное приданое, долгими зимними вечерами ощипывая перья кур и гусей. Каждую дочь наделила пуховыми перинами и четырьмя огромными подушками. Одна из подушек (ей более ста лет), живое тепло дома моей бабушки Рахили, - единственное, что осталось от него, хранится у нас.

Самостоятельную, добрую, общительную Ланэ, габэтэ (старосту) женской половины синагоги, окружало глубокое уважение земляков. К ней шли с бедой, за советом, за помощью… Отказа не было никому. И ей никто не отказывал, когда в лучшей своей одежде и нарядной шали, красивая и величественная, она шла собирать пожертвования в пользу больных и бедных. Она читала Тору своим многочисленным внукам, рассказывала им библейские истории, учила молитвам.

Верующая, но не фанатичка, она советовала своим близким в голод есть некашерное, «а грех я возьму на себя».

Мама вспоминала, как она вместе с Ланэ и её дочерью, своей тётей Итэ-Рэйзэ, была на кладбище накануне осенних праздников 1925 года. Ланэ обошла могилы родных и собралась уходить домой. «Мы ещё к папе не подходили», - напомнила дочь. И Ланэ ответила так, что мама оцепенела. Её мягкая, деликатная бабушка, никогда никого не проклинавшая, учившая внуков только добру, в свои 85 лет, «афн эйлыкн орт» (в святом месте) произносит такое непотребство! Мама так и не осмелилась спросить тётю о причине кощунственных слов Ланэ. А по-моему, в её большой душе, наполненной великой любовью, нашлось место и для непрощаемого. Доброта, сострадание, щедрость уживались в ней с непреклонностью и непримиримостью. Она раздала близким и дальним всё своё имущество, вплоть до материи, что приготовила себе на тахрихим (погребальный саван) и ушла жить к самой бедной дочери.

У богатых дочерей мужья были с изъянами: один – скупец, другой – хамоват. А невестка Бася устроила сыну Ицику такой скандал за отданный им матери полтинник, что ночью он, бедняга, крадучись, с верёвкой в руках пошёл на чердак вешаться. Хорошо, что Ланэ не спала; вот после этого случая она и ушла к Итэ-Рэйзэ. Больше идти было не к кому. Рахили, моей бабушки, и сына Эли уже не было в живых. Хаим-Мэйшэ жил далеко от Житомира.

И затосковала Ланэ. Она, привыкшая быть хозяйкой дома – полной чаши, стала нахлебницей в бедной семье. Она болела ровно три дня. Хороший врач, доктор Чернобульский, сказал родственникам, что она умирает, но если б он мог, то купил бы её сердце и лёгкие – такие они великолепные. «Почему же она умирает?» - «Кончается контракт».

Моя мама, жившая у подруги, прибежала немедленно, узнав о болезни бабушки. Был канун Йом-Кипура, дом был заполнен молившимися женщинами, женская половина синагоги прощалась со своей габэтэ.

Моя двадцатилетняя мама безутешно заплакала. «Ну что же ты плачешь, нарэлэ (глупышка), - улыбаясь, спросила Ланэ. – Я хорошо прожила свою жизнь. Живи и ты столько». И мама прожила те же, завещанные ей Ланэ, 87 лет…

«Швигер, зайт мир мэйхл! (Свекровь, простите меня!)» - с воплем вбежала в дом невестка Бася. Ланэ молча отвернулась к стене После ухода непрощённой Баси Ланэ вновь ласково говорила с окружающими, всем желая здоровья и добра. Затем прочитала предсмертную молитву видуй…

Видно, не зря жила в старом Житомире пословица: «Лэб вы а мэнч – вэсты штарбн мыт выдэ» (Живи как человек- умрёшь с выдэ. «Выдэ» - так на местном волынском идише звучит видуй).

В 1958 году, через тридцать один год после смерти Ланэ, я, названная в её память, пришла с мамой на старое житомирское кладбище. «Вот здесь стоял её памятник», - показал старик-еврей. Место было абсолютно пустое, лысое, выбитая земля без единой травинки…

А детей, как говорилось, было у Ланэ семеро. Все как на подбор - высокие, статные. Это уж потом часть рода измельчала, где ж набрать суженых вровень себе? Вот и вышла суховатая, неулыбчивая Итэ-Рэйзэ за маленького, добродушного и голубоглазого Пэйси-портного. Такие пары, где жена намного выше мужа, в старом Житомире смачно называли «а сэдэхэ мит а кейш» (баба с кошёлкой). И посыпались у сэдэхэ мыт а кэйш почти все дети – горошины.

Но одна из «горошин», моя любимая голубоглазая Мэничка обладала врождённым даром комика-клоунессы. Она просто что-нибудь рассказывалы на идиш или показывала, как соседка шла с ведром воды, а другая соседка подошла к ней и сказала… всё, театр был не нужен. Хохот стоял несмолкаемый – до слёз, до завывания.

Ах, то лето 1958 года, много в него вместилось и горького, и светлого. Марочке, Мэниной дочке, моему лучшему другу – двадцать, а мне двадцать один, и мы хохочем. Как светлый ангел-хранитель выглядит она на нашем с Абрамом свадебном фото. Уже 17 лет как нет на земле Марочки, но сейчас мы в пятьдесят восьмом году, и мы заходимся от смеха.

Я просыпаюсь в залитой солнцем комнате и слышу на балконе – галерее, охватывающей этаж, голос Мэни. Она с кем-то разговаривает на идиш. Голос мужчины: «Слушай-ка, Мэни, ваш бог вас так обидел, так обидел, а вы, нарунэм (глупые), всё верите в него. Это почему же?» Сердитый голос Мэни: «Дус из ныт дан мамэс дайгэ ин ныт дан татэс гэшефт!» (Это не забота твоей матери и не дело твоего отца). Мужик хмыкает, он явно чужой, но какой у него идиш! А Мара поясняет, что это украинец, печник из жэка. Это сейчас он такой болтливо-язвительный, а пару лет назад он заложил им кирпичом дымоход, и они задыхались от дыма и мёрзли, а он, посмеиваясь, отказывался чинить печь. И тогда маленькая клоунесса Мэни взяла кирпич и сказала ему на идиш: «Или ты починишь печь, или я тебе этим кирпичом сейчас голову расколю!» (…балд вэл их мыт дэм штэйн дир дэм коп цешпалтн). И он-таки починил.

Из всех братьев и сестёр Мэни мне был интересен только Фройм-Идл, хоть довелось его увидеть лишь один раз. Названный именем деда маленький, но ловкий и бравый усач, отправился он солдатом на Первую мировую войну. Попал в плен, как-то оказался в примаках у немки, прижил с ней двоих детей. Но ранним утром, вспомнив родню и Житомир, подался в бега. Голубоглазый, разговаривавший на немецком, с усами «а ля кайзер», он, выдав себя за немца, благополучно из Германии удрал. И в начале 1919 года, через пять лет отсутствия и молчания, когда все его считали погибшим, появился, голубчик, в Житомире. Быстро женился, вскоре у него родился сын Лэйбэлэ.


Одна из «горошин», моя любимая голубоглазая Мэничка
В середине февраля двадцатого года Фройм-Идл встретил на мосту плачущую Ланэ, бредущую за руку с моей мамой.

- Бабушка, что случилось?
- Ты знаешь, что Цали умер, братья у красных, а Хайкэлэ осталась одна. Никто не хочет пустить её в дом, боятся тифа. А Баська выгнала её, когда она пришла ко мне. Если б было лето, я бросилась бы вместе с Хайкэлэ в реку, но сейчас зима, и я не знаю, что делать…

- Давайте её мне, я тифа не боюсь, - отозвался Фройм-Идл.

И моя мама, голодный, ослабший заморыш из тифозного дома, два месяца провела на тёплой русской печи в жилище, где находился новорожденный младенец. Туда, на печь, жена Фройм-Идла Мэхли подавала маме хлеб, картошку, суп… И мама ожила, окрепла, и никто в том доме тифом не заболел. А невестка Бася, к злой радости Ланэ, металась в тифу и бредила.

Фрэйдэ-Удл, самая младшая дочь Ланэ, красивая, как и моя бабушка Рахиль, выделялась необыкновенными волосами. Густейшая волна волос закрывала её всю, ниже колен. Это Фрэйдэ-Удл поддержала огонёк жизни в выморчном вымерзшем доме моей мамы, когда в тифу лежали её отец, мачеха и маленький братик. Обманывая мужа-скупца, Фрэйдэ-Удл тайком каждый день подходила к маминому дому с горшочком горячей еды. «Хайкэлэ», - звала она, и мама, шатаясь, выходила за спасительной едой.

Когда её скупца призвали на Первую мировую, беременная Фрэйдэ-Удл решила не рожать. Извести ребёнка она не сумела, родился глухонемой дурачок, её боль и укор до конца жизни. Другой сын, Рахмиэль (названный в память моей бабушки Рахили), гордость матери, пригожий собой, способный художник, умер от туберкулеза в двадцать три года. Фрэйдэ-Удл повезло, она умерла в день начала войны, хоронили её уже под бомбёжкой.

Две её дочери, шатенка Фэйга и блондинка Рива, унаследовали от матери и красоту, и потрясающие косы. Девятиклассница Рива сидела на знаменитом житомирском бульваре, когда её увидел и… обомлел проходивший парень. Он был врач, они поженились немедленно, хотя ей из-за этого пришлось оставить школу. Стояло лето 1940 года, они торопились, словно предчувствуя, что их ослепительное, переливающееся счастье скоро оборвётся. Муж Ривы, военврач, сразу ушёл на фронт и погиб, мне неизвестно ни его имя, ни фамилия, и нет, наверное, его листа в «Яд ва-Шеме». А изумительные косы Фэйги и Ривы немцы привязали к хвостам лошадей и пустили их под гору вскачь. И окровавленные головы Фэйги и Ривы бились о булыжники мостовой. Очень-очень любила Ланэ свою самую младшую внучку, светлое солнышко Ривэлэ…

Дочь Ланэ Гися владела вместе с мужем пекарней. Ещё живы люди, помнившие вкус хлеба Менахема Шварцбурда. Он и она были отличными прфессионалами, а людьми – не очень. «Вон очередь уже рыкцех (движется)», - говорил Менахем в голодное время, увидев в окне кого-то из родственников, пришедших попросить кусок хлеба. Не-е-ет, так просто краюшку Гися своим голодным родичам не давала. Почисть ведро картошки, помой посуду, тогда и получишь ломоть.

В конце июня сорок первого, в последний момент семья Гиси и семья Баси – Ицика решили эвакуироваться на подводах. Опасаясь, что чернь окраин начнёт погромы ещё до установления твёрдой власти, мамин брат Моисей попросил у Гиси ключ от её квартиры, находившейся в центре города. «Нет, - отказала Гися, - я тебе ключ от своей квартиры не доверяю». Моисей с горечью рассказал о том мачехе, уехавшей с последним эшелоном. Пытавшиеся уехать семьи вернулись по приказу Баси, запаниковавшей из-за бомбёжки. Бежавшие вместе с ними соседи погнали лошадей вперёд – и прорвались.

Из девяти детей Гиси по-разному выделяются двое. Дочь Аснэ вышла замуж за русского командира, родила двух девочек. С началом оккупации приехала русская бабушка, надела на девчонок кресты, увезла к себе в деревню, сохранила. Чтобы спастись, Аснэ стала «гулять» с немцами. Не спаслась. Её родной брат, 16-летний Бинэм, был убит раньше других, до начала массовых казней. Увидев, что немец тащит за бороду старика-еврея, Бинэм бросился на врага и был застрелен на месте.

Хаим-Мэйшэ и Эли, два сына Ланэ, - люди широкого, можно сказать, эпического размаха.. Как я жалею, что не записала рассказ мамы о военной форме Эли, служившего в лейб-гвардии, в личном полку императрицы. Запомнились лишь шитый золотой шнуровкой мундир и кивер с пером на гордой голове, которую он наклонял, входя в дом. Могучий красавец Эли был гордостью родни и всего еврейского Житомира. Но этот небожитель из Санкт-Петербурга, свой до последней кровиночки, был другом и братом каждому бедняку. Он впрягся в телегу вместе с балагулой, когда у того пала лошадь, и дотащил телегу до сарая. А уж потом Ланэ, как обычно, организовала помощь – собрала деньги на нового коня. Однажды Ланэ пришла домой сильно расстроенная – у одной из её постоянных покупательниц воры украли золотые украшения. Эли узнал, чьих рук это дело. Он пошёл в воровскую малину и рубанул железным кулаком по столу: «Вернуть немедленно!». И кондовое ворьё ослушаться не посмело.

Умер Эли внезапно и нелепо. Плясал на свадьбе и, вспотевший, разгорячённый, выпил несколько кружек холодного пива. Горловая чахотка – неведомая ныне болезнь – свела его в могилу за пару недель. Жена вместе с единственной малой дочерью уехала в Америку. И оттуда, незадолго до смерти Ланэ, пришло фото – дочь Эли, красавица-невеста в подвенечном платье. Может быть, живы в Америке потомки замечательного Эли Экбера из Житомира…

Хаима-Мэйшэ (на снимке) за глаза называли Мэйшелэ дэр мэшигэнэр. Он, как и его брат Эли, бывал в Житомире наездами. Только Эли приезжал в Житомир из Санкт-Петербурга, из владений царя, а Мэйше прибывал после очередной тюремной отсидки, где страдал за народ и революцию. В конце концов он был сослан на бессрочную каторгу, в кандалах. «Придёт время, - обещал Хаим-Мэйше слушателям, - и стены будут говорить и петь в каждом доме, а по улицам будут ездить машины». «Мэшигэнэр», - шушукался народ за его спиной.

С каторги его вырвала революция и он, комиссар, бросился на её защиту. С револьвером, с шашкой – вперёд, в самую гущу! Его контузило, ранило, на лечение приехал домой, в Житомир. Встал на ноги, пошёл комиссарить в местный госпиталь, пресек воровство пайков у раненых. Жульё решило его отравить, но он их вычислил раньше. Пищу, приносимую из госпитальной столовой, он сначала давал на пробу собачке. Когда собачка умерла и анализ показал отравление, - много покатилось вражьих голов. За гражданскую Хаим-Мэйше был награждён высшей наградой – орденом Красного знамени, который впоследствии у него стащили. Жил он в Москве, был знаком с Крупской, имел свободный пропуск в Кремль. Не замели его в тридцать седьмом, вероятно, по причине отстранённости от дел: он был персональным пенсионером.

…А теперь в повествование вторгается полицейский чин Терещенко. Многие городовые, урядники, полицейские были не сахар, но Терещенко равных не было. Евреи своё место знали, и каждому начальнику делались подношения и в будни, и в праздники. Как же, как же, вы – наша защита, отцы, мы – ваши дети. Но Терещенко не взятки брал – грабил. Заходил в лавку и брал что хотел и сколько хотел. «Жидовская морр-р-да», - рычал он на улице и всё норовил ту ненавистную морду разбить в кровь. Ни за что тащил обывателей в участок, ни за что штрафовал, избивал, несколько человек засадил. Сказочным казалось то время, когда моя бабушка Рахиль вместе с подругой пели на улице летними вечерами еврейские песни, а городовой, стоявший неподалеку, внимал им с явным удовольствием. При Терещенко не то что петь, говорить громко боялись. А он, распалившись вовсю, придумал себе новую забаву – ходил по базару и в молочном ряду ударом сапога опрокидывал кувшины у еврейских торговок. Молоко и сметана текли по земле, горькие слёзы – по щекам беззащитных женщин. Идти было некуда, жаловаться некому, еврейский Житомир затих в страхе и унынии. И вдруг Терещенко пропал. Полиция искала его долго и старательно и не нашла.. Был мучитель – и исчез. Как в воду канул.

… Минуло с тех пор двадцать лет. Моя мама, воспитательница еврейского детского сада, не голодая сама, но не в силах видеть мучения других, даже незнакомых людей, в самом начале Голодомора решила уехать к дяде Хаиму-Мэйшэ в Москву. Тётя Итэ-Рэйзэ была резко против и адреса брата ей не дала. Но мама, обманув заведующую детсадом, уходя якобы только в отпуск и получив заветную справку с работы, с буханкой хлеба и сменой белья в чемоданчике взобралась на буфера переполненного людьми поезда. Она погибла б на рельсах, но, к счастью, товарищ брата Моисея перетащил её в вагон. Мама знала одно: брат Арон сапожничает на улице «Твершка-Ямшка». Так название Тверской-Ямской звучало в исполнении Итэ-Рэйзэ.

С такими солидными багажом и информацией моя Хайкэлэ отправилась в 1932 году в Москву. Прохожий, старый московский интеллигент, которого мама с благодарностью вспоминала всю жизнь, подсказал ей правильное название улицы и объяснил, как до неё доехать. Мама прошла, всматриваясь и прислушиваясь, всю Тверскую сначала по одной стороне, а потом таким же образом по другой. И услышала в одном из дворов стук молотка. Пошла на стук и увидела Арона. Вскоре она уже сидела за столом в доме Хаима-Мэйшэ.

Разговоры шли бесконечные о далёком и недавнем, о мамином будущем, о её работе, о том, что ей надо непременно познакомиться с Крупской…
- Слушай, а ты помнишь Терещенко? - неожиданно спросил Хаим-Мэйшэ.
- Что вы, дядя, я ведь маленькая была, я только слышала о нём.
- Да, правда, прошло уже двадцать лет, как мы с Эли обн упгэтун дус штыкл арбэт (проделали этот кусок работы).

Какое гордое, ёмкое, лихое выражение – «ундзэр штыкл арбэт» - наш кусочек работы. Вот мы сумели, оторвали, отбацали такой кусок такой работы, а вам как – слабо? Когда изобретатель миномёта «Давидка» Давид Лейбович пришёл со своим детищем к другому Давиду – Бен-Гуриону, Старик нахмурился: «Ну, при чём здесь Америка?» - недовольно ворчал он, указывая на надпись USA, выбитую на миномёте для устрашения врага. «Да нет, это не Америка, - нашёлся Лейбович, - это просто «ундзэр штикл арбэт». «Дус из инзэр мыт Элис штыкл арбэт» - повторил Хаим-Мэйшэ. В тёмную ночь они подкараулили Терещенко, набросили ему на голову мешок, завязали и сбросили в Тетерев. И канул мучитель в воды реки. В 2012 году исполнилось 100 лет праведному отмщению...

Один из ликвидаторов Терещенко, Хаим-Мэйшэ, прожил достаточно долго, хотя застарелая контузия и мучила его. Нередко по ночам он строил укрепления из стульев и громовым голосом вёл свою часть в атаку. Несмотря на свои семьдесят с лишком, в 1941-м он остался в Москве: «Я должен помогать». Лазил на крышу гасить зажигательные бомбы. Его сын Яков вернулся с фронта на костылях; сын Якова, внук Хаима-Мэйшэ Илья ушёл на фронт добровольцем и погиб в десанте при освобождении Киева, не прожив и восемнадцати лет.

Четырехлетней я видела Хаима-Мэйшэ, но помню его смутно. Почти обо всех событиях и людях я знаю от мамы, рассказывавшей ярко, образно, осязаемо. Она знакомила меня с историей рода и с еврейской историей с раннего детства. «В 1905 году, во время погромов, в Житомире была самооборона, евреи сражались с оружием в руках, - рассказывала мне мама, и я впитывала каждое её слово. – И были такие гои, русские, которые помогали нам и воевали на нашей стороне. Некоторые из них погибли, и по ним читали кадиш в синагоге».

Всё рассказанное мамой - правда. Более того, еврейская самооборона в Житомире была первой в черте оседлости. И принимал в ней участие человек исключительного благородства, Николай Иванович Блинов, русский студент, отец двух детей, погибший двадцати четырёх лет отроду. «Еврейская община Житомира, желая увековечить необычайный подвиг Блинова, выбила его имя на мраморной доске в хоральной синагоге». (Виктория Левитина. Русский театр и евреи. Т.2, стр. 214).

Старый еврейский Житомир был печальным и остроумно-насмешливым, прижимистым и щедрым, боязливым и храбрым, беспощадным и добрым. Ещё в 20-е годы, спустя десять-пятнадцать лет после исчезновения Терещенко, матери пугали его именем маленьких детей. По Николаю Блинову читали кадиш до начала войны, пока была синагога и пока было кому о нём помнить…
Количество обращений к статье - 2171
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (5)
Гость | 15.08.2014 19:46
Здравствуйте, хотел бы чуть-чуть добавить информации к Вашей замечательной статье. У сына Хаима-Мэйшэ Якова, еще родились Борис, Владислав и Раиса. Я Денис Экбер, сын Владислава и правнук Хаима-Мэйшэ.
Всю жизнь я пытаюсь найти историю своих корней, информации почти нет, почти все умерли или не живут в России. Спасибо. Буду рад любой информации. Ekber@yandex.ru
Гость | 24.10.2012 02:22
Да, очень интересная публикация, читал с грустью. Иванов-Ардашев.
Гость | 22.10.2012 14:08
Лина! Вы молодец и преогромнейший. Завидую белой
завистью. Спасибо. Ваша Пэрл.
Майя | 18.10.2012 01:33
Замечательно написано. Очень интересно читать.
Гость Акива, Кармиэль, Израиль | 17.10.2012 18:59
Лина, Вы молодец. Если бы Вы начали писать чуть раньше, Вы бы стали хорошим писателем. Прочитал в заметках статью Вашего супруга об евреях Киева в 10-м веке. Интересно. Желаю Вам всего доброго.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com