Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Четверть века назад
Александр Бураковский, Нью-Джерси

У каждого пишущего существуют архивы, дневники, недописанные рукописи… И количество их, с течением времени, растет. Они похожи на старые дома, в которых живут души тех, кого уже нет, или давно уже уехали в другие края. Дома эти постепенно рушатся, пространство вокруг зарастает высокими деревьями, кустарником, под которыми всегда тень. Но стоит остановиться, зайти в такой дом, как тебя окутывают таинственные голоса, звуки, запахи, приметы давнего времени, возрождающие в сознании когда-то знакомые голоса, судьбы, тайны. Иногда, кажется, что это и твои тайны, твоя жизнь, пусть и забытая. Но твоя. Она гипнотизирует своей ушедшей в неизвестность реальностью.


Этот феномен много лет преследует меня. Думаю, далеко не только меня. В разные периоды жизни, когда, бывая в дальних командировках, путешествуя ли, отправляясь на рыбалку в глухие, таинственные своей первозданностью места, или катаясь на горных лыжах среди ущелий, кажущихся живыми, встречал я такие давно заброшенные дома, деревянные, полуистлевшие избы, почти развалюхи... До сих пор какая-то незначительная деталь вдруг воскрешает в памяти эти остатки былой жизни, десятки лет хранящих дух и смысл существования людей, обитавших в этих стенах.

Архивы – это те же, некогда обжитые, чаще - недостроенные Дома. И возвращаться к ним всегда грустно, иногда – небезопасно. Потому что таят они в себе, чаще всего, что-то недоступное, отложенное для понимания на время… Но чаще всего - навсегда.

К этому числу я отношу давние встречи с Асей Зеликовной Колчинской, доктором медицинских наук, профессором, человеком, прожившим удивительную жизнь, казавшуюся мне в те годы уникальной. И когда, ревизуя свой многолетний архив, наткнулся на двадцатипятилетней давности запись бесед с Асей Зеликовной, был снова поражен.

Это было время «перестройки», распада СССР и рождения СНГ. Время обретения Украиной независимости. Время повсеместного возрождения еврейских общественных организаций, газет, и, одновременно, массовой эмиграции евреев. Время иллюзий и эйфории, у одних, и суровой прагматичности, у других. Теперь понимаешь, это было время, когда год активной, неимоверно стремительной жизни, можно было засчитать, как во время войны, минимум, за три. Настолько все вокруг быстро менялось: политика, экономика, социальные условия жизни, положение человека в обществе, общественные представления о чести и морали, геройстве и злодействе, всё!

У нас нашлись общие друзья: Савва Евсеевич и Екатерина Трофимовна Голованивские. И однажды Ася Зеликовна позвонила. Ей было любопытно знать, что происходит вокруг, многого она не понимала. Особенно того, почему я, еврей, бывший одним из лидеров возрождения еврейской культуры в СССР, одновременно являюсь и одним из лидеров Народного Руха Украины…

А мне были чрезвычайно интересны ее рассказы о жизни. Удивительные метаморфозы в ее судьбе. Например, никогда не интересуясь политикой, она много лет жила в семье Никиты Хрущева, учила многих в ней английскому языку, лечила, и была дружна много лет со всеми членами семьи.

В ее судьбе сыграли немаловажную роль многие властные особы из состава ЦК КПУ середины XX века. Ее рассказы производили двоякое впечатление. С одной стороны – неимоверное, похожее на сказку, везение, в то время как абсолютная масса населения страны пережившего страшные годы времен ВМВ и послевоенных репрессий, страдала и голодала. С другой, она, как бы, этого факта не замечала. Но трудно было заподозрить Асю Зеликовну, чрезвычайно интеллигентную и талантливую женщину, в неискренности, как бы - игнорировании судеб абсолютного большинства населения бывшего СССР.

Это относилось и к оценке личности Никиты Сергеевича Хрущева, которого, хоть и справедливо называли «отцом оттепели», но и идеализировать его личность, может быть, не следовало бы. Да, он в страшное время осудил культ личности Сталина, реабилитировал тысячи безвинно репрессированных, значительно смягчил цензуру и идеологические ограничения. Стал строить по всей стране пятиэтажные «хрущевки», переселив в них массу людей, живших, в буквальном смысле, в землянках. Пытался накормить страну хлебом, начав освоение целинных земель. Но было и другое... В то же время, давние рассказы Аси Зеликовны вмещают в себя информацию, неведомую нынешнему поколению.

Мы часто встречались, о многом говорили. Да и жили недалеко друг от друга, она – у Печерского моста, я – в районе Липок. Сожалею только, что встречи наши прервались в начале 90-х годов. И мы больше не встречались. Записи наших бесед, предлагаемых современному читателю, в моем архиве датированы 11 и 16 октября 1988 г. Я их не редактирую. Сохраняю, как последовательность изложения, так и стиль своеобразной исповеди Аси Зеликовны. Надеюсь, среди читателей МЗ найдутся люди, помнящие эту удивительную женщину.

11 октября. У меня никогда из памяти не уйдет моя первая учительница английского языка, Елена Владимировна. Ей было 35 лет, мне – 19, когда я пришла к ней учиться на курсы английского языка. Курсы находились на Мало-Васильковской. Этот дом еще сохранился до сих пор, стоит возле нового здания спорткомитета, рядом со стадионом. Так вот, я тогда училась в университете на биофаке, и пошла на курсы английского языка. И вот там познакомилась с тремя удивительными женщинами: Ниной Петровной Хрущевой, Галиной Ивановной Бурмистренко (она еще до сих пор жива, интеллигентная женщина, умница) и Анастасией Михайловной Тимошенко. Они все трое пришли учиться английскому языку у Елены Владимировны. Я была группой старше, они – на год младше.

Я преуспевала, была любимой ученицей у Елены Владимировны (кстати, интереснейшим, культурнейшим, интеллигентнейшим человеком). В ней было много кровей: отец – белорус, мать – наполовину грузинка, наполовину русская дворянка, и сколько сделала она для меня – трудно описать. И она как-то попросила меня помочь этим трем женщинам в разговорной практике по английскому языку. И я помогала… Мы подружились. Все они занимались очень старательно, особенно – Нина Петровна, трудолюбивая и строгая женщина, ничем не показывающая своего положения. Все это было в 1938 году. А университет я закончила в 1940. И вот, началась война. В то время, надо сказать правду, уехать из города было невозможно, билетов не продавали. Только, либо эвакуироваться вместе с предприятием, либо по спецразрешению.

Я попросила Нину Петровну, и она через мужа добыла нам отдельную каюту на теплоходе Киев – Днепропетровск. Но, иди-знай, что мы там еще больше намучаемся. Слава богу, эвакуировались мы вместе с Еленой Владимировной, иначе я с семьей могли вовсе пропасть. И очутились мы в Омске!

Здесь я читала лекции в техникуме, на курсах иностранного языка, да еще и работала. Увлеклась медициной, и вдруг поняла, что это - мое будущее. Поступила в Омске на стационар мединститута, а вечером – работала. Когда освободили Киев, хотела возвратиться, но – не тут-то было. Обратно в Киев можно было приехать только по вызову. И тут я через Елену Владимировну обратилась к Нине Петровне, и вызов был получен. Причем, Нина Петровна обратилась в Академию Наук УССР, здесь ей отказать не могли, и прислали мне вызов, но с припиской: «работой и жильем не обеспечиваем».

Странный вызов. Но я пошла на жульничество, и частичку «не» вытерла. И тогда меня отпустили. Приехала я в Москву, и тут меня встретила Нина Петровна. Это же надо такое, кто я ей – какая-то учительница английского языка, которая всего несколько раз бывала в ее доме. Кто я – и кто она! И отвезла меня в аэропорт, и там меня одну посадили в личный самолет Никиты Сергеевича (я, кстати, впервые в жизни летела самолетом, и сразу – таким рейсом), и отвезли в Киев.

Здесь же летчик, никогда его не забуду, Цыбин, проводил меня до машины (она уже ждала) и отвезла к Елене Владимировне. И первое время я жила у нее. В то время Нина Петровна жила то в Киеве, то в Москве. Но она, будучи в Киеве, по-прежнему учила английский язык. И однажды говорит мне:
- Ася, не займетесь ли вы английским с моей старшей дочерью Юлей?
Я дала согласие.

Вообще, у Никиты Сергеевича было пятеро детей. Двое: Леонид и Юля, от первого брака. Его первая жена рано умерла. И трое: Рада, Лена и Сергей – от Нины Петровны.

Семейное фото. Н.С. Хрущев с женой, детьми и близкими, 1963 год

Различия между детьми в доме не было. Нина Петровна всех держала в строгости. Конечно, у них на столе были овощи, мясо, хлеб. Но, например, шоколадные конфеты она позволяла есть только по воскресеньям. У нее в доме была стерильная чистота. На всех казенных стульях висели белоснежные чехлы (ее пунктик), все сто раз протиралось от пыли, вычищалось. По наследству детям Хрущева досталось плохое здоровье. С ними в доме постоянно жила мать Хрущева, и она была безнадежно больна туберкулезом. И от нее и заражались все дети и внуки.

Сережа, например, первые годы жизни, лежал в постели. А Лена, младшая дочь Хрущева, умерла от туберкулеза в 29 лет. И никакие лучшие врачи мира ничего не могли сделать…

Да, так вот, стала я заниматься с Юлей. Застенчивая она была страшно. Никогда не попросит ни о чем лишнем, не скажет громкого слова. Она так и не закончила институт. Вышла замуж за Виктора Петровича, он умер только два года тому назад. Их квартира из 4-х комнат на улице Репина, где рядом жили Бажаны, до сих пор пустует, не было у них детей.

Виктор Петрович работал директором Музкомедии, Филармонии, а последние годы – директором Оперного театра. И у них в доме бывало полно артистов. Юля добрая была очень. И умница. Мы были ровесницами, она старше всего на 2 года. Когда я приходила к ней, она всегда меня кормила обедом. И с собой часто передавала продукты, а в те послевоенные годы это было равносильно спасению от голодной смерти.

Однажды я долго копила деньги и купила себе туфли, а у меня их украли. И вот в тот же день у нас были занятия в доме у Юли. Я, конечно, не рассказывала ей о краже, но скрыть плохое настроение не смогла. Она выпытала, ничего не сказала. А к концу занятий кто-то позвонил в дверь, и принесли из «Коммунара» новенькие туфли, еще лучше тех, что у меня украли. Она, оказывается, успела позвонить и попросить для себя мой размер.

Уже много позднее я стала замечать, что Юля стала очень грустна. Удалось выведать, что она мается одна дома, а работать идти боится.
- Что я умею? Ничего!- говорила она.- Кто меня возьмет?
Я стала ее убеждать, что если она вот также скрупулезно, как моет дома в трех водах посуду, будет мыть пробирки в нашем институте Богомольца, то будет лучшим лаборантом. Еле уговорила. И она согласилась. И пошла на работу. И проработала 11 лет. И лучшего работника было трудно себе представить.

Она никогда, ни одним словом или жестом, не показывала своего положения, не злоупотребляла именем отца. А когда Хрущева убрали, буквально через год, в 1965 году, отдел кадров стал ее всячески прижимать, и она сама ушла. Но никогда за все 11 лет ничем не злоупотребляла. Лишь однажды через нее институт сумел получить ценнейший иностранный измерительный прибор, она же на нем и работала. Иногда после работы она, я и Нина Владимировна, моя начальница, шли домой по улице Институтской, через Пионерский парк, никогда не забуду эти неспешные прогулки! Мы очень были дружны. Но когда покатилась волна антисемитизма, и меня уволили, вернее – заатестовали, я не стала к ним обращаться. А через друзей (я дружила с женами Сенина и Назаренко – членов ЦК КПУ) я вышла на Назаренко. В это тревожное время борьба с космополитами велась в открытую. У нас было два института, связанных тематически. И, в общем, было всего 250-300 сотрудников. Из них, примерно, 30 человек – евреи. Начальство решило сделать один институт, проведя конкурс «на замещение»… Ни один еврей не прошел по «конкурсу». И вот, Иван Дмитриевич Назаренко позвонил (подчеркиваю: позвонил, не написал) новому замдиректора института, которого он же и назначил, и попросил пересмотреть решение аттестационной комиссии. И пересмотрели. Так меня восстановили.

И тогда, таким же, сходным путем, еще двое евреев пробились в новый институт. И тоже – их устраивали на уровне членов ЦК КПУ на те места, которые они и создали своим трудом, знаниями.

А время-то, какое было!.. Поезда уже стояли под Киевом, Одессой и Кишиневом, чтобы вывести всех евреев в Биробиджан. Спасла их – смерть Сталина. И, в то же время, никуда бы я отсюда не уехала. Что мне делать там, за границей? Глупо! И пусть, в конце концов, меня вынудили уйти из института Богомольца. И как?..

Отдел кадров регулярно не повышал меня. Когда умер мой начальник отдела и я стала «и. о», меня каждый год переизбирали тем же «и. о», не пропуская в «начальники отдела». Мало того, отдел кадров каждый год решал меня снять с должности вообще, но мои сотрудники жаловались, и тогда Костюк, наш директор, через Патона, с которым регулярно играл в теннис, подписывал у него распоряжение о назначении меня «и. о» еще на один год. И так – 6 лет. Пока мне не надоело, и в 61 год я ушла на пенсию. И перешла работать в институт физкультуры. Организовала здесь лабораторию. Теперь здесь у меня своя школа, уже четверых докторов выпустила, больше десяти кандидатов наук. И чтобы вы думали!..

Пришел в институт физкультуры новый ректор – Платонов. И справедливо стал убирать «балласт». И посыпались анонимки. Каждый год: комиссия за комиссией. Сил не было работать. Наконец, анонимщики объединились под флагом одной черносотенной зав. кафедрой, и написали легальное письмо в ЦК и Комиссию партконтроля о «преступлениях Платонова». Одним из пунктов обвинения было: «покровительство сионистскому коблу…». И: «разве эти сионисты, даже члены Совета, могут объективно рассматривать диссертации арабских аспирантов»… А в Совете «сионистским коблом» была одна я.

Наконец, собрали общее собрание. И, надо отдать должное Платонову. Он сказал, что нужно гордиться такой «сионистской», как я. Собрание его поддержало.

Анонимщиков было решено уволить. Но их оставили на меньших должностях. Вот такие были дела.

А дети у Хрущева - высокопорядочные люди. Я знала всех. С Радой встречались последний раз два года назад на похоронах Виктора Петровича. Сейчас Рада - зам. главного редактора журнала «Наука и жизнь». А Юля, дочь старшего сына Леонида, который, кстати, был летчиком и погиб в первый год войны, – сейчас зав. литературной частью в театре Вахтангова. Ей всегда помогала Нина Петровна, пока была жива.

Когда Никиту Сергеевича сняли, Нина Петровна и жена Брежнева были в Карловых Варах на отдыхе. И чехи, даже узнав о смещении Хрущева, тем не менее, провожали домой Нину Петровну по первому разряду, как первую даму. А жену Брежнева – как обычно.

Когда Хрущева сняли, ему запрещали куда бы то ни было выезжать со своей дачи под Москвой. Даже в Киев не разрешали ехать! Был под домашним арестом. А когда он умер, Нину Петровну и всю семью несколько раз переселяли на дачи низшей категории. Стыдно…

16 октября.
В Омске я учила английскому языку директора крупного танкового завода, ему предстояло ехать в заграничную командировку. И мне хорошо платили, паек давали. А помогла мне уехать из Омска Нина Владимировна Бажан.

Возвратиться в Киев было невозможно. А еврею – тем более. Из Киева в эвакуацию из института Богомольца выехало около 30 сотрудников-евреев. А сумело возвратиться только двое.

До войны в Киеве не было антисемитизма, только после войны он начался. И сразу же в таких гнуснейших проявлениях.

После окончания мединститута меня распределили в Черновцы. А к тому времени я учила английскому языку и сына Сенина, Мишу, и дочь Барановского, Инну. И мы были дружны с женами Сенина и Барановского. Анна Михайловна Барановская приглашала меня на госдачу (это – целый район под Вышгородом, огороженный от внешнего мира). Здесь было несколько правительственных дач со своим озером, лесом, пляжами, спецкухней, где можно было заказывать любые блюда.

У меня был такой распорядок дня. Я вставала в 6 утра и до 8 часов готовилась к последней сессии, у меня был выпускной год в мединституте. В 8 часов вставала Инна и мы с ней шли делать физзарядку. Потом – купались. В 9 – завтрак. С 10 до 11, иногда – до 11:30, мы занимались английским языком. Потом шли на озеро в 3-х километрах от дачи (это все за забором под охраной), и купались, развлекались. Сюда же приходили люди и с других правительственных дач, расположенных неподалеку.

Потом обед. Отдых. С 16 до 17:00 – снова занимались с Инной английским. Потом – развлечения. Или ехали в город на закрытый просмотр трофейных фильмов…

… Я вижу на ваших губах скептическую улыбку. Я ее понимаю. Но вы хотите правду. Она такой была… И хочу вам сказать определенно: в семье Хрущевых антисемитизма не было вовсе, даже намека на это!

Сам Никита Сергеевич часто говорил в шутку: «Как сказал сам Изаксон». Изаксон – известный Хрущеву директор какого-то комбината, и он к нему относился с большим уважением…

Когда детям Хрущева стали приносить документы, подтверждающие наличие заговора против него, они боялись передавать их в руки Хрущева, он запрещал как бы то ни было участвовать в его делах. И Рада и Юлия передали Хрущеву материалы через Н.Подгорного, в которого они верили, он был выдвиженцем Хрущева, а оказался гнусным предателем. И только Сергей Никитич не побоялся – напрямую сказал отцу об этом. Но Хрущев к этому времени уже знал о заговоре. Он решил после отпуска принять меры, но оказалось – поздно.

Есть еще одна причина, по которой Хрущев спокойно отнесся к вести о заговоре. Он задолго до этого заводил разговоры о том, что нужно дать дорогу молодым, что он устал. Но чувствовал, что не в этом дело: он просто заходил в тупик, и не знал, как действовать дальше. Он видел, что все его начинания пробуксовывают, экономика трещит по швам, реформы с совнархозами результата не дают, целинные земли – не помогли, все равно хлеб надо покупать.

И, все-таки, когда предательство свершилось, он очень нервничал. Ему запретили появляться на людях, он постоянно сидел на даче. Однажды он включил телевизор, и советский корреспондент с какой-то площади в ФРГ стал говорить:
- Посмотрите, товарищи, сегодня бастуют жители города, вы видите сто тысячную демонстрацию в защиту свободы слова и демонстраций. Вот она – пресловутая западная свобода…
И Хрущев возмущенно сказал:
- Вы послушайте, на кого этот корреспондент рассчитывает, на круглых идиотов? Он стоит на площади, мимо идет демонстрация, никто их не трогает, а он говорит об отсутствии свободы!..
…- Я понимаю ваше нетерпение. Мое мнение таково: Я за ассимиляцию евреев, если бы это не было вынужденной акцией, унижающей человеческое достоинство… То, что мы с вами увидели и услышали на вечере, посвященном журналу «Київ» 14 октября 1988, никак иначе не назвать, как оголтелый национализм. С истерией! Ведь никто ни слова не сказал о работе, собственно, журнала. Ни слова критики, или похвалы. А все было посвящено ущемленному украинскому языку и украинской истории. Апогеем был момент, когда вышел представитель писателей Польши с переводчицей, и после первых же слов перевода зал стал стучать ногами, не давал говорить. Оказывается, только из-за того, что переводчица говорила на русском языке. И тогда, тут же, вышел мужчина, и стал переводить на украинском. Все успокоились, стали хлопать.

Потом читал стихи П.Осадчук, великий поэт! Но прежде поведал бытовую историю, «якій він свідок». К газетному киоску подошел украинец, спросил, есть ли букварь на украинском языке. Ему ответили, что нет. А из публики, кто-то «типовий, розумієте мене, сказав: а що, вам російська не підходе»?

А когда этот украинец отошел от киоска, вслед ему прошипела женщина из очереди «теж типова, ну, розумієте мене, типова. Так і прошипіла: Націоналіст»… Кажется, приехали!

А потом выступили барды из Львова. И пели песни запорожцев, об угнетенных из украинских сел, частушки о Леониде Ильиче, о Лазаре Кагановиче: «Ка-ка-ка-ка-ка Каганович…». И ни слова доброго - о России. Но представитель Института истории сказал, что 58-ю статью ввел Сталин в 1926 году. В статье было 14 пунктов, и любого гражданина можно было подвести под эту статью. А отменил ее Хрущев…

… Я вас напрягаю? Нет? Вот интересная штука. Была недавно в институте сердечнососудистой хирургии у Николая Михайловича Амосова. И прочитала на Доске объявлений следующее послание:

«Товарищи больные и родственники больных, прошу Вас не делать подарки сотрудникам института». И ниже подпись: «Директор КНИИССХ, Н.М.Амосов». Если у нас всюду так пойдут дела, я буду рада. А так, грустно…

Найдя в своем архиве представленные выше рассказы Аси Зеликовны, я открыл интернет, и узнал, что она прожила 94 года, подготовила15 докторов и 31-го кандидата наук. Опубликовала более 250 научных статей и 8 монографий. И, очевидно, по- прежнему судьба относилась к ней благосклонно.

Но это уже было другое время. На смену хрущевской оттепели пришел период брежневского «самиздата». Затем – горбачевская «перестройка». И распался СССР. А на месте «союзных республик» родились независимые страны. В том числе, и Украина уже 22 года – независимая страна. Строящая свою демократию по принципу, изложенному еще ее первым президентом, «маємо – що маємо».

Но именно в этот период Ася Зеликовна стала лауреатом Государственной премии (2000). Жаль, что не удалось поговорить с ней об этих годах...
Количество обращений к статье - 1404
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
Александр Гордон, Хайфа | 09.05.2013 10:17
Прочёл с интересом и волнением, так как героиня очерка училась в одном классе с моим покойным отчимом доктором физико-математических наук, профессором, членом-корреспондентом АН УССР Михаилом Фёдоровичем Дейгеном.
Спасибо Автору.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com