Logo
September 2019


Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!


RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Сага о снежных евреях
Валентин Гринер, Окленд

(Окончание. Начало в № 171-175)

НОЧНОЕ ТАКСИ

Окна моей воркутинской квартиры  смотрели на школьный двор, как глаза бессменного часового. Когда пурга наметала сугробы до второго этажа, ученики протаптывали дорожку очень близко к моей кровати. И я наблюдал лица  ребят. Для пишущего человека интереснейшее занятие - обозревать людей, которые тебя не видят.

С некоторых пор в зоне моего особого внимания оказалась рослая  девочка, похожая на тополёк. Тонкие черты её интеллигентного лица были всегда подрумянены морозцем, как на рекламном плакате тогдашних времён -  «Пейте соки». Я долго не мог вспомнить, откуда мне знакомо это лицо, но только в ипостаси взрослого человека.

Вскоре поймал себя на мысли, что девочка не просто нравится мне: это оказалось более глубокое чувство. Но я был семейный человек, она – ребёнок, годный мне в дочери. Однако дети имеют свойство взрослеть, а взрослые – стариться.

Однажды я встретил девочку на улице. Она шла  под руку с матерью и, увидев меня, загадочно улыбнулась, будто знала мою тайну. Схожесть девочки с матерью была поразительной.  И сразу стало ясно, чей она ребёнок. Я достаточно хорошо был знаком и с отцом девочки – директором Воркутинского механического завода,  и её матерью – инженером научно-исследовательского института. Но знакомство наше было поверхностно-уважительным, мы не дружили домами, поэтому я не знал их детей… 

Белой июньской ночью парадная дверь школы высыпала, как голубей из голубятни, шумную компанию участников выпускного бала. Я бросился к окну и без труда нашёл среди множества молодых людей мою девочку. Она была выше и стройнее всех остальных выпускниц.

А вскоре я узнал, что семья покинула Воркуту. С моего сердца свалился тяжёлый камень. Вероятно, похожее состояние приходит к подследственному, когда ему объявляют о закрытии «дела» по причине отсутствия состава преступления…

Спустя какое-то время я был в Сыктывкаре по своим литературным  делам. Случайный повод заставил вспомнить о давней привязанности. Мне почему-то казалось, что девочка должна непременно стать врачом  и спасать людей в трудных условиях таёжной глубинки…

О, если бы писатель мог знать, откуда являются  и куда уходят придуманные им ситуации и герои! Был случайный толчок, от которого окончательный литературный образ моей героини сложился мгновенно. Оставалось придумать и уточнить детали. Но это уже был вопрос писательской техники.

Я закрылся в гостиничном номере, отключил телефон и в течение суток сочинил поэму «НОЧНОЕ ТАКСИ». Девочка, которая каждое утро ходила в школу мимо моих окон и вызывала мальчишескую тревогу в сердце зрелого мужчины, теперь добросовестно водила моей рукой по бумаге. Она сочиняла рифмованные строки о себе. Поэма была опубликована в популярной молодёжной газете. Затем вышел одноимённый сборник стихов. По жизни девочку звали Лена Зильберман. Вначале я отважился на посвящение, но перед сдачей готовой рукописи в типографию позвонил директору издательства и попросил посвящение снять. В то время умерла моя мама. И я посвятил всю книгу её светлой памяти…


  Лена Зильберман-Строяновская со своим братом Александром Зильберманом, Германия, 2007 год

Недавно по просьбе своего отца – Давида Львовича - Лена разыскала меня по Интернету в островной стране, далёкой от шумных цивилизаций и вроде бы специально созданной для людей, утомлённых долгим хождением по городам и весям, по тайге и тундре.

Это случилось, как в пушкинской сказке, через тридцать лет и три года после воркутинской эпопеи. Лена не подозревала, конечно, что все минувшие годы оставалась моей виртуальной симпатией. Теперь она носила другую фамилию и была совсем другой – взрослой женщиной, матерью своих детей, даже бабушкой. И я стал совсем другой – старый. Ведь мы с её отцом, Давидом Львовичем, почти ровесники. Что делать, если старость – узаконенная плата за жизнь…

Героиня не подчинилась моей придумке и не пошла в медицину. Она стала программистом. Но после эмиграции в Германию поменяла  профессию: издаёт русскоязычный рекламно-информационный журнал «У НАС В ГАМБУРГЕ». Так что теперь мы в некотором роде – коллеги. 

Надо помнить: люди почти никогда не исчезают бесследно. Смотрите московскую программу Игоря Кваши и Маши Шукшиной «Жди меня». Очень скоро вы поверите в горечь невероятных утрат и в чудо обретения давно потерянных галактик. Ведь каждый человек – это необозримая Галактика…

*      *      *

На «закуску» я оставил одного из главных воркутинских евреев,  потому как он никогда не пил, а только закусывал. Этот  редчайший   феномен в истории  Воркуты  навечно засвидетельствовал  в  городских  поэтических  анналах  наш  общий  друг  и  коллега, большой  любитель  похохмить  и  безобидно  поизощряться над  близкими  людьми,  автор прекрасной поэтической  книги "Над  пропастью во лжи" Юра Гринько.  Много  лет  назад он написал:

Я встретил Сашу Клейна
С бутылкою портвейна…
С бутылкою портвейна?! -
Значит, не Клейна…

Да, господа  евреи, речь именно о нём: о поэте, прозаике, драматурге, журналисте, артисте, телевизионщике, кандидате искусствоведения, члене многих творческих Союзов и Обществ, моём земляке- киевлянине, добровольце-фронтовике, военнопленном, заключённом, прошедшем ад немецко-фашистских и советско-фашистских лагерей, дважды приговорённом к смерти  и выжившем - всем смертям назло (вот он, Саша Клейн, на фото).

Саша Клейн (Рафаил Соломонович Клейн) уже отметил своё 85-летие и намерен продолжать священное действо  жизни -  до 120, как и положено любому правоверному еврею. А что же?! Разве может иначе  поступать человек с таким послужным списком, с такой стойкостью, с такой, в конце концов, творческой автобиографией  и биографией житейской?!

Саша, ты помнишь наши встречи  в «Заполярье», наверху, в угловой комнате справа от лестницы, где проживал отдел культуры во главе с Ниной Степановной Котовой?! Ах, какая это была женщина! Она была такая высокая, такая худая, такая  красивая и такая угрюмая, как нет моей фантазии подыскать достойных слов и выражений. Она была  такой потому, вероятно, что  в 40 лет  пребывала в девичестве, к тому же всю  жизнь мечтала и таки поступила в ВПШ. (Владелец даже пяти  университетских дипломов всё равно был жирный  ноль в сравнении  с любым безгранично тупым выпускником ЭТОЙ ШКОЛЫ)…

Слегка приоткрывалась дверь нашего культурного отдела, и в щелку звучало незабвенное «Ку-ку!». Затем просовывался твой знаменитый портфель. Затем появлелся ты сам - в полный рост: в  заснеженном до бровей семисезонном сереньком пальто и в шапке с завязанными под бородой тесёмками, и в кашне - до самых карих еврейских глаз с мохнатыми ресницами.

Вот здесь наша угрюмая старая дева расцветала всеми оттенками  сполоховых переливов: своими тонкими чертами лица,  черными глазами с чёрными  бровями и такими же волосами. А ты уже входил, ответно улыбался, присаживался на посетительский стул возле, конечно же, Нины Степановны, раскрывал свой знаменитый портфель и доставал из тесного заточения очередную порцию поэзии под общим названием «Шахтёрские частушки». 

Ах, какой это был юмор! И какая это была сатира! Тогда в  многогранном творчестве А. Клейна свирепствовал сатирико-юморной период. Московский «Крокодил» вкупе с украинским «Перцем» и сыктывкарским «Чушканзи» не имели такой убойной силы в деле пособничества выполнению и перевыполнению месячных, квартальных, годовых и пятилетних планов (в целом), как эти, казалось бы, никому не нужные шахтёрские частушки. Нина Степановна Котова широко улыбалась во всё своё черноглазое лицо и кокетливо говорила:
- Не скромничай, Саша…Доставай, доставай главное…

И ты доставал, нет, не «из широких штанин дубликатом бесценного груза», а  из того же бездонного портфеля - очередную (главную) информацию о новых успехах твоего родного  Театра кукол. Перед воркутинским Театром кукол бледнел и краснел сам Сергей Образцов - даже в то время, когда ему уже построили новое шикарное здание с разными финтифлюшками на фасаде, а твой альма-фатер продолжал оставаться в подвале. Но ты же прекрасно знал с арестантских  времён, что не место красит человека. Скорее - наоборот.

Твой театр был знаменитым и популярным в кругу младших школьников и воспитанников  детских садов Воркуты и всей Коми республики, включая Коми-Пермяцкий национальный округ и даже  город Кудымкар Пермской области, куда театр выезжал на гастроли.
Слава театра взлетела на недосягаемую  высоту вместе с «Ракетой «Пионер», несшей на своём космическом борту «Тайну Хэстэ», замаскированную под «Ожерелье Сюдбея». И всё это, Саша, были твои личные сочинения, воплощённые в живые образы кукол.

Ах, какие это были  куклы! Шендерович со своими куклами может сморкаться в тряпочку. Твои были натуральные красавицы и  форменные умницы! Особенно мне запомнились Хэстэ и её муж Хановей (по-моему, в нём было что-то от знаменитого еврейского праздника Хануки или библейской же Ханны?!).

Как истиный творец, ты не остановился на драматургическом образе своих героев и понёс их дальше, на более высокую ступень Парнаса - в поэзию. Особенно храню я в памяти и помню до сих пор вот это:     

Даже в северном краю
Самый злой и сильный ветер -
В Хальмер-Ю…

А если вспомнить о твоих «Секундах»! Рождественский с Таривердиевым и Кобзоном думали, что не думать о секундах  свысока  - их философское открытие и творческое воплощение. Эти ребята были младенцами, когда ты уже сидел в камере смертников Алексадровского централа и собственной кожей  ощущал, что мгновения раздают кому позор, кому бесславье, а кому бессмертие. Затем воплотил этот феномен в поэтические строки задолго до знаменитых плагиаторов, означенных выше. Даже выпустил первую поэтическую книжку, названную "Секунды".

И разве только в этом странные телепатические совпадения? Например, твой портфель! От портфеля Клейна вся наша «Заполярка» была, как теперь сказали бы сквернословы, - в отпаде! Миша Жванецкий  со своим новеньким портфелем бегал в первый класс одесской средней школы, в лучшем случае был бы на побегушках у А.И.Райкина. А ты со своим уже очень некондиционным спутником творчества приходил в редакцию газеты «Заполярье», доставал  из него и торжественно вручал Нине Степановне Котовой новый цикл шахтёрских частушек.

А наша заведующая съедала тебя чёрными цыганскими глазами, и весь отдел явственно слышал её неровное дыхание. Но между вами стояла, как танк Т-34, грозная фигура Нелли - твоей законной (тогдашней) жены. К тому же ты всегда торопился куда-то бежать или что-нибудь делать: читать, писать, репетировать, одним словом - ни минуты без дела. Я понимал, что ты навёрстывал упущенное за 12 лет лагерей и тюрем. Но если в нашей редакции тебя настигал общегородской обеденный перерыв, ты, как неистовый Уинстон Черчилль, бросал всё и немедленно  приступал к трапезе: открывал, опять же, бездонный свой портфель, доставал из него чёрный термос и традиционный бутерброд с яичницей, поджаренной на постном масле.

Мимоходом замечу: надо было мне эмигрировать  в англоязычную  страну для познания того, что английские жены всю жизнь дают на завтрак мужьям традиционную яичницу с беконом. Твоя бедная Нелли не имела в наличии бекона, потому что в Воркуте бывало плохо с мясом. Вернее, с мясом было бы хорошо, если бы оно было. К тому же (как стало мне известно, тоже в англоязычной стране) бекон делается исключительно из свинины. Но ты, Саша, не мог себе позволить того, что  позволяла, угрожая  фельетоном, заведующая отделом писем из соседней редакционной комнаты - Варвара Алексеевна Охлопкова. Она заходила  в мясной магазин и требовала: «Дайте мне кусок хорошей  свинины. Я знаю, что   свинина лежит у вас в подсобке…". Ты не мог допустить  подобного шантажа  потому,  во-первых, что это не к лицу  знаменитому  воркутинскому поэту; во-вторых, - и это главное: насколько мне известно, ты строго  придерживался кашрута даже в лагерях и тюрьмах, что, несомненно, способствовало твоему выживанию в нечеловеческих условиях. Поэтому свинина тебе решительно противопоказана, будь она золотой или даже беконной…

Как самый активный рабкор нашей знаменитой газеты, ты должен хорошо  помнить В.А.Охлопкову, эту бой-бабу. Когда наш нищий городской профсоюз работников нищей культуры случайно выделял на всю редакцию единственную путёвку в санаторий, все дружно умоляли неизменного профорга Мишу Вокуева: «Миша, ради Б-га, отдай эту путёвку Варваре Алексеевне». «Почему ей? - Возмущался справедливец и строгий блюститель очерёдности Михаил Владимирович. - Почему каждый год должна отдыхать в санатории Охлопкова?». «Наоборот! - дружно возражал весь творческий коллектив (во главе со всеми шефами, сменившимися в бытность Варвары завотделом писем). - По одной путёвке будет целый месяц отдыхать вся редакция, когда Варвара уберётся в южные края…».

Ах, как её боялись! Её боялись все секретари - от секретарей горкома и  обкома до секретарей ЦК. И все постоянно думали: как  её быстрее отправить на пенсию? Она знала об этом всеобщем чаяньи властей и говорила: «Не дождётесь! Я еще не со всеми тут разобралась!». Потом придумала ход, не хуже бендеровского: «Да, дорогие товарищи, вы пошатнули моё здоровье, и я решила уходить  на заслуженный отдых. Но сделаю это только в случае, если выделите мне вагон строевого леса для возведения собственного дома в городе Пскове, где я имела счастье явиться на свет…».

Ей дали два вагона лучшего леса. Бесплатно. И даже погрузили. Тоже бесплатно (под бригадирским руководством одного из городских начальников (фамилию  не  называю, поскольку, во-первых, человек ещё жив, во-вторых, он сделал благое дело для широкой городской общественности).

Затем Варвара Алексеевна  снова появилась на заполярном горизонте и потребовала пять тонн цемента (для скрепления деревянных конструкций дома, который уже строился). Ей отгрузили вагон под патронажем директора цемзавода Алексеева и активного рабкора «Заполярки» Ивана Перепелицы.

Далее застройщица  потребовала 10 тысяч штук кирпича для сооружения русской печи. Ей отгрузили вагон. Вслед за вагоном в город Псков был послан (инкогнито, за счёт статьи городского бюджета на непредвиденные расходы) спецкор, который  по возвращении доложил: Охлопкова получила участок в историческом центре древнего города и выстроила хоромы в стиле Ивана Грозного, а излишками воркутинских материалов расплатилась с бригадой строителей.

Согласно достоверным слухам, после новоселья Варвара Алексеевна занялась общественно-политической деятельностью по линии народного контроля.

Вы можете спросить: для чего я приплёл к своему рассказу Варвару Охлопкову, когда речь идёт о воркутинских евреях вообще и о Саше Клейне - в частности? И я отвечаю: самое главное, что Варвара Алексеевна не имела при себе ни капли еврейской крови и при этом существенном недостатке была такая наглая, хитрая и пробивная…

Так вот, Саша, пока ты за свободным столом отдела культуры доедал свою яичницу на  постном  масле и запивал чаем из чёрного советского термоса ёмкостью 0,75 литра, а Нина Степановна Котова обедала в диетической столовой (если помнишь, она была круглая диетчица)…В свободное от работы время твой верный слуга  и сотрудник отдела культуры Витя Кличановский тоже успевали опорожнить ёмкость 0,75 литра. В этой ёмкости  градусы исчислялись не по Цельсию, даже не по  Реомюру (хотя они и знаменитые евреи), а по шкале Рихтера (не выдающегося пианиста, а выдающегося землетруса).

Как ты нас тайно презирал в те роковые минуты! Во-первых, презирал  за то, что до конца рабочего дня было ещё далеко, а мы уже расслаблялись. Во-вторых, ты  всегда выступал принципиальным противником холодных горячительных напитков. В-третьих, тебе это категорически запрещала Нелли из-за страха, что ты можешь простудить горло и потерять голос. А без голоса - артист не артист, а мим. Но какой может быть мим за ширмой кукольного театра?..

Однажды  в студеную зимнюю пору,  когда мы в  указанном составе обедали и вели одновременно высокоинтеллектульные разговоры о литературе, ты высказал сентенцию, волнующую меня до сих пор. Ты сказал:
- Валя, мы оба страдаем существенными творческими  недостатками: ты много чего можешь, но мало чего знаешь, я много чего знаю, но мало чего могу…

Мысль была настолько глубокой, что я не сразу переварил её философский смысл. А когда переварил, подумал: если объединить наши достоинства и недостатки в одно целое, тщательно перемешать отрицательные значения и положительные, то может получиться  неплохой (почти еврейский) тандем наподобие Ильфа и Петрова. Конечно, я брал в  расчёт твою главную убойную силу - шахтёрские частушки. Но тут же немножко испугался при мысли: кто будет Ильф, а кто Петров? Кто будет сидеть в тепле и писать, а кто будет по  морозу бегать в «Коганторг» за бумагой и чернилами? Само  собой, ты, как чистокровный, располагал преимущественными правами на звание Ильфа, нежели я со своими славянскими примесями. Но я тут  же напряг еврейскую часть полушарий и нашёл простой выход: в случае образования творческого союза я немедленно отказываюсь от псевдонима «Петров» (тоже мне псевдоним!), возвращаю родную фамилию и становлюсь Катаев. Валентин Катаев! Это уже само по себе - алмазный  мой  венец! Попробуй доказать: кто настоящий, а кто Лжекатаев. Что, по форме носа?! Ты когда-нибудь разговаривал тет-а-тет с живым Катаевым? Я разговаривал, как с тобой, на расстоянии папиросной бумажки, и видел его горбатый нос, нависавший над губами так низко, что можно было, как в босоногом одесском детстве, вполне обходиться без носового  платка…

Теперь, Саша, всерьёз о главном: о твоём знаменитом  портфеле  из натуральной кожи. О  портфеле, в котором перебывали не только  несчётные ланчи  в виде яичниц на постном масле, холодных говяжьих котлет и чайных термосов емкостью 0,75 литра. Там ещё поочерёдно и в полном собрании сочинений побывали все созданные тобой произведения литературы,  театрального искусства и другие духовные ценности.

Поскольку в настоящее время мы не имеем с тобой эпистолярно-компьютерно-телефонно-факсовой связи, то я поручил своим собственным корреспондентам в Сыктывкаре выяснить: а жив ли мальчик - твой талисманный ребёнок, твой Хэстэ, переполненный    неразгаданными тайнами Сюдбэя?

Этот вопрос взволновал меня ещё больше в связи с необычными приключениями, бывшими с М.М.Жванецким на даче в Серебряном Бору. Ты находишься значительно ближе к месту происшествия и, будучи  несравненно опытнее меня в вопросах следственной практики и юриспруденции (в целом) знаешь, что нашему знаменитому писателю-сатирику набили лицо, выбросили из новенького «Мерседеса» и угнали вышеназванный  в неизвестном  направлении. Мировые СМИ сообщили мировой же общественности, что Михал Михалыч на Петровке, 38, заявил:
-Мне наплевать на железа многопудье (вместе с немецкими производителями, преступно производящими товар, за которым идёт постоянная охота российского преступного  мира. Верните мне мой талисман, мою судьбину - мой портфель. Возвративший  получит  гонорар - 100.000!!!

Скажи, Саша, как человек, носивший в своё время в своём заполярном портфеле, который намного старше жванецкого аналога, немалый груз сатиры и юмора в лице шахтёрских частушек, скажи честно и откровенно: мог ли знаменитый ныне М.М. бросаться стотысячными гонорарами, если бы оставался  подёнщиком у А.И.Райкина "в греческом зале"?  Да ни в жисть! Самое большее—это суп-лапша с двойной (!) курицей в замызганном ресторанчике под Ленинградом, но никак не на собственной даче в Серебряном Бору…А кто-то там гундосит: "В рыночном нале…в рыночном нале…".   

В последний раз я видел Жванецкого вместе с его портфелем, когда он выступал перед русскими эмигрантами в переполненном зале Grand-House города Окленда. Он привычно доставал из своего старого портфеля не очень новые «штучки», написанные на потрёпанных листах большими буквами. И когда некоторые любители из зала попытались снять его на видеоплёнку, М.М. сказал: «Меня снимать не надо…Лучше снимайте мой портфель - на случай, если его украдут и будет объявлен розыск через Интерпол…». Накаркал! Дай Бог ему здоровья и всё найти. Вплоть до «Мерседеса»…

Перебирая в памяти все даты, я останавливаюсь на одной: приближавшемся 40-летии Клейна. Это, помнится, было в конце марта 1962 года. Боже, как молоды мы были! По этому поводу состоялось заседание редколлегии во главе с Егором Николаевичем Терентьевым. На повестке дня стоял один вопрос: о подарке лучшему рабкору газеты «Заполярье» Клейну Р.С. Предложений было много и самых разных: книгу, как источник знаний и лучший подарок; сувенир «Камень жизни», потому что кукольный театр получил право первой постановки  твоей одноимённой пьесы. А в это же самое время Воркутинский механический завод запустил в серийное производство (по линии ширпотреба) кусок лакированного угля с хромированным карандашом  в  виде отбойного молотка.

Я выступил с собственной инициативой: "Предлагаю подарить товарищу Клейну новый кожаный  портфель за 7.40, потому что его старый портфель, как старое бабкино корыто из пушкинской сказки, совсем прохудился". Некоторые члены редколлегии сделали кислые мины: мол, 7.40 - дороговато, даже за натуральную кожу, хотя сомнительно, чтобы за такие деньги сделали из натуральной. Но я настаивал: подумайте сами, у нашего активнейшего рабкора совсем износился портфель, в нем даже появились дырки наподобие мышиных нор. Неровен час, он может однажды потерять не только бутерброды на постном масле, но и новый китайский термос «Дружба», который (по непроверенным слухам) ему собираются подарить от имени творческого коллектива администрация, партийная и профсоюзная организации Большого Кукольного Театра Воркуты. Это будут ощутимые, но не самые большие потери. А вот если по пути в редакцию, да еще во время пурги, когда в одном шаге не видно ни зги, у Рафаила Соломоновича ускользнёт в портфельную дырку юбилейный  цикл шахтерских частушек - это будет катастрофа не только для коллектива редакции и 30 тысяч подписчиков газеты, но и для самого автора, который потеряет, как минимум, 5 рублей гонорара. О переживаниях в  данном  случае Нины Степановны Котовой и говорить не приходится…(Заведующая отделом согласно и гордо кивнула, опустив долу глаза).

Вопрос оставили открытым, но поручили Виктору  Кличановскому позвонить имениннику (подумать только, в то время театр кукол уже имел собственный телефон!) и осторожно выяснить отношение к предполагаемому подарку. Потом Витя докладывал на втором специальном заседании редколлегии (совместно  с партбюро и профкомом), что портфельный намёк был встречен в штыки, как полное непонимание редакционным коллективом творческого человека, для которого старый  друг лучше новых двух.

Короче говоря, Саша, ты, конечно, хорошо помнишь, что на 40-летие коллектив редакции подарил тебе модную шляпу в арифметику, с узенькими  полями. Ах, какая это была шляпа! Точно такая шляпа  появилась на лысой голове Никиты Хрущёва (он демонстрировал её в Америке накануне карибского ядерного конфликта). В знак с боевой  солидарностью генсека советская шляпная промышленность в лице фабрик «Белка» и «Стрелка» приступила к серийному производству шляп «а-ля Хрущев» светлокоричневого цвета - в арифметику.  Воркутинский УРС под руководством товарища Когана завез пульмановский вагон этих шляп и напялил их на головы всего мужского населения  города в возрасте от восемнадцати до сорока восьми. Так что ты, Саша, не был одинок  среди массы грибов-поддубников (они же - «решётки»)…

Своё 50-летие ты отмечал, уже будучи столичным жителем - сыктывкарцем. Поэтому о подарках полувекового юбилея я ничего не знаю, как не знаю ничего о подарках к 60-летию, потому что в то время я уже проживал в другом месте.  Чего не знаю - врать не буду. А вот твое 70-летие, Саша, я запомнил на всю оставшуюся жизнь.
Вот как  это было.

Ко времени твоей славной даты я уже пару лет отбыл в Израиле. 22 марта 1992 года лежу в своей схар-дире (съемной квартире) на  восьмом этаже в городе Хайфе. Лежу на новом диване, который именно во время знаменательного события мне подарил сосед с двенадцатого этажа. Его звали Шмулик. Ко дню твоего юбилея Шмулик из Бобруйска уже тридцать лет проживал на исторической родине. За это  время он слегка освоил иврит и уже второй раз  менял мебель. 

Однажды утром я услышал на лестничной площадке сильный грохот и решил узнать, не случилось ли землетрясение или очередная «Буря в пустыне»? Оказалось, это Шмулик с сыном Ициком волокут по лестнице (как репинские бурлаки) свой старый диван. Такие красные и потные,  как  невозможно передать. Шмулик жалуется:
- Сосед, вы представляете, что эта ничтожная развалюха не вмещается даже в грузовой лифт…
- А как вы его заносили наверх?
- Ой, это было так давно… пятнадцать…или даже семнадцать лет назад…Тогда я  был совсем молодой и здоровый. А заносил его ещё более здоровый и молодой араб…Что такое для араба занести на  двенадцатый этаж самую крупную вещь?!
- Вниз - не вверх, - ободрил я соседей. – Потихонечку снесёте…
- Как сказать…если нет араба…Послушайте, сосед, только что у меня промелькнула гениальная мысль: вам случайно не нужен этот  шикарный двухспальный диван? Зачем его выбрасывать? Он  же почти новый… 

Я хихикнул, вспомнив знаменитый шпионский  фильм:
- А ваш диван с тумбочкой?
- Конечно! Будет вам тумбочка. Полная белья. Бельё мы тоже меняем…вместе с мебелью…
- А как насчет клопов?
- Чтоб я так жил, - ни одного! Можете лично проверить? Ицик, ты с детства спал на этом диване, скажи дяде: тебя хоть раз кусали клопы?
- А кто это такие? - наморщил Ицик свой вундеркиндовский лобик.
- Это кровопийцы, - подсказал я. - Наподобие хозяев моей квартиры.
- Нет, я их давно не видел. Говорят, они построили себе шикарную виллу в миллионерском районе - на Кармеле…
- Тогда заносите, - разрешил я, открывая вторую половинку двери. - Только не поцарапайте стену, потому что кровопийцы высосут остатки моей крови.

Втроём, по команде «раз-два-взяли!», мы занесли и установили в моём салоне шикарный двухспальный диван, как раз  напротив телевизора «Тошиба». Этот замечательный  цветной  телевизор я привёз из дома. Продал в Киеве двухэтажный дом, заработанный на Крайнем Севере, и на все вырученные деньги купил «Тошибу», видик и электрический кухонный комбайн днепропетровского производства, с двенадцатью насадками, из которых работала только  одна - мундштук для начинки домашних колбас…вручную…

Между тем, счастливые  отец и сын - Шмулик с Ициком - сделали ещё несколько ходок на  двенадцатый этаж и осуществили операцию по доставке тумбочки (почти новой) и большого количества постельного белья (почти целого).
- Ну, теперь включите телевизор, - предложил Шмулик. - Посмотрим, какая хорошая будет видимость с вашего нового дивана.

Я покорно взял «палочку» и нажал четвёртый - московский - канал…
И тут, Саша!.. Ты уже догадался, что именно произвошло тут… потому что  вынос и внос соседского дивана происходил 22 марта 1992 года - в день твоего славного 70-летия. Я увидел тебя по телевизору - молодого, нарядного, красивого…Почти новые, ещё очень упругие пружины  дивана стали подбрасывать меня до потолка - вот так я радовался твоим успехам. А Шмулик и сын смотрели на меня, как на безумного и,  вероятно, думали, что высокими подскоками я выбиваю из дивана пыль  или пытаюсь вытрясти клопов, если они там затаились в ожидании ночи. Потом я набрал полную грудь воздуха и закричал на всю израильскую, как на всю ивановскую:
-Смотрите, смотрите!.. Наш человек - Саша Клейн! - В это время ты поднимался на сцену за получением очередной почётной грамоты из рук республиканского руководства. Тебя показывали долго, не менее, а может быть, и более десяти секунд…
- Кто этот человек? - спросил  Шмулик.
- Он еврей и знаменитый поэт!
- Что, как Маршак или Маркиш?
- Ещё лучше! - Выкрикнул я в запале от невероятности происходящего. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я буду жить в Израиле и, лёжа на новом диване, увижу Сашу Клейна прямо и непосредственно из юбилейного зала города Сыктывкара…
- А где живёт ваш друг? - не унимался Шмулик.
- В Сыктывкаре!
- Судя по названию, это в районе Южной Америки?
- Ещё дальше…
- Подумать только, теперь уже во всём мире говорят по-русски…

Когда на экране моей «Тошибы» быстро-быстро мелькали родные и знакомые лица из зрительного зала, я увидел, Саша, среди публики незабываемое лицо Иры Запорожцевой - твоей надёжной спутницы жизни, твоего доктора геолого-минералогических наук, мужественной женщины, которая не боится, что ты простудишь горло без большого кашне до самых глаз (с кудрявой еврейской опушкой) и, что самое главное, - прекрасной лирической поэтессы, принадлежащей не тебе одному…а широкой читательской общественности.

Между прочим, давным-давно в одной приватной  беседе она призналась мне (не пугайся, не в любви)…она призналась мне, что её мама - стопроцентная еврейка. Представляешь, Ирина Васильевна Запорожцева по законам Галахи - еврейка. А мой самый верный друг - Альберт Ефимович Бернштейн - по тому же самому закону - русский. Ну, где справедливость?!

Ах, как я в своё время любил (и люблю до сих пор) стихи поэтессы-геофизика Ирины Запорожцевой! Особенно вот это:

Залезаю в мешок -
Гордость всех экспедиций.
Мне бы мыла кусок,
Да возможность помыться…

Дорогая Ирочка, убедительно прошу сообщить мне лично или через моих собкоров в Сыктывкаре: 1) о соответствии твоих спальных условий высокой научной степени: всё еще «гордость экспедиций» или уютная постель в квартире знаменитого мужа? (Кстати, не тесно ли двум медведям в одной берлоге?); 2) как у вас на данный момент с мылом (не с телевизионным «мылом», этого хватает везде), а   натурально-кусковым. Если что, так уж я расстараюсь по старой арктической дружбе насчёт душистого новозеландского, на чистейшем коровьем масле знаменитой фирмы "Анкор, ещё Анкор!"

«И что ещё скажу? Не достаёт мне времени, чтобы повествовать о Гедионе, о Вараке, о Самсоне, о Давиде, Самуиле и других пророках, которые верою побеждали царства, творили правду, получали обетования, заграждали уста львов, угашали силу огня, избегали острия меча, укреплялись от немощи, были крепки на войне, прогоняли полки чужих…» (Послание к Евреям Святого Апостола Павла. Глава 11, стихи 32-34).

На этом я заканчиваю рассказы о Снежных Евреях Заполярья. В другой жизни, если снова подфартит с еврейской национальностью, напишу еще…

Количество обращений к статье - 32195
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com