Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
И дольше века
длится жизнь...
Сергей Шафир, Ашдод

(Окончание. Начало в «МЗ», №№ 401-404)

Александр (Аминадав) Мессерер

Из воспоминаний


ГОДЫ ВОЙНЫ


21 июля в 10 часов вечера, в ночь на 22-е, ровно через месяц после объявления войны, немецкая авиация совершила первый налет на Москву. Я (как и все молодые) полез на крышу, чтобы в случае чего сбрасывать зажигательные бомбы в специально установленные на чердаке ящики с песком. Кругом виднелись пожары. Падали осколки снарядов (то ли от наших зениток, то ли от пушек с немецких самолетов – не знаю). Один такой осколок, довольно горячий, я подобрал и сохранил.

Траектории трассирующих пуль, летящих со всех сторон, создавали светящийся купол под небом. Это казалось бы красиво, если б не было так серьезно. (Между прочим, в последствии, в 1943 году, когда после нашей победы под Белгородом и на Курской дуге стали производить артиллерийские салюты, трассирующие пули использовали в качестве фейерверков. Но потом это было запрещено, так как были случаи, когда падающие пули поражали людей).

Немцы в эту первую ночь спускали осветительные ракеты. Они долго держались в воздухе и было очень светло, и немцам хорошо были видны объекты, которые они хотели бомбить. Но и их самолеты были видны нашим зенитчикам. В эту ночь было сбито много немецких самолетов.


Видимо, поэтому во вторую и все последующие ночные бомбежки осветительных ракет не было. Немецкие самолеты высвечивались только нашими прожекторами. Во вторую бомбежку (в ночь с 22 на 23 июля) я видел, как прожектор «поймал» самолет, тут же присоединился другой прожектор и так перекрестье двух прожекторов «вело» самолет. Не знаю, был он сбит или нет.

Еще о первой бомбежке. Как я уже писал, я дежурил на крыше своего дома у Сретенских ворот – угол Б. Лубянки и Рождественского бульвара (JIapa c Боренькой жили в Сьянове). В немецкие бомбы были встроены сирены, издававшие дикий вой на большом пространстве так, что казалось будто бомба летит прямо на тебя. Одна такая бомба, казалось, летела на наш дом. Не знаю, сколько времени она летела – полминуты или 10 секунд, но казалось, что всему конец.

Бомба упала в Б. Кисельном переулке. По прямой – метров 150 от нас. В нашем же доме только стекло вышибло.

23 июля Нуля (Эммануил – отец Азария Мессерера) и я провожали на Павелецком вокзале нашего папу и Рахиль Наумовну с Номиком в эвакуацию в Кинель-Черкассы (под Куйбышевом). Я с того же вокзала поехал на ночь в Сьяново, а Нуля - домой.

Утром, придя на работу, позвонил на работу Нуле (мы каждое утро перезванивались – как прошла ночь). Мне сказали, что он не. пришел. Позвонил домой – не отвечает. Отпросился с работы (официально, по заявлению: за прогул тогда сажали на 5 лет), поехал к Нуле домой (он жил на Садово-Кудринской).

Помню, поднявшись на эскалаторе, на станции «Маяковская» увидел на лестнице Нулю. Какую радость я испытал!..


Но лишь на одно мгновение: я тут же понял, что это не он. Подошел к дому – увидел развалины: На дом упала, как говорили, 1000-килограммовая бомба. Это было в ночь на 24 июля 1941 г. – третья бомбежка Москвы.

Мы с Асафом и отцом Раи Глезер, с рабочими раскапывали завалы. Откопали много трупов. Один запомнился на всю жизнь – у него череп был расколот пополам, как арбуз. Наконец, на третий день, среди мелких камней появилась кисть руки. Я узнал руку Нули. Я ее очень хорошо знал, она похожа на мою. Стал разгребать и откопал руку до локтя. Я поднял ее. Больше я ничего не мог делать: Дальше стали разгребать рабочие.

Быстро откопали всё тело Нули. Узнать его было невозможно. Костюм – его. Во внутреннем кармане пиджака – его паспорт. Тело отнесли в стоявшую все эти дни машину для перевозки больных. Оторванную руку я нес отдельно. Нуле (на снимке) было 30 лет.


С. Ш.

Рая (Раиса Владимировна) Глезер российский музыковед. Жена Эммануила (Нули) Мессерера и мать Азария Мессерера. Окончила Оренбургский музыкальный техникум у Софьи Николаевны Ростропович (мамы Мстислава) и Московскую консерваторию (1935) по классу фортепиано Г. Р. Гинзбурга, затем также историко-теоретический факультет и аспирантуру Института истории искусств АН СССР под руководством Б. В. Асафьева.

В начале августа в НКЭС (Народный комиссариат электростанций) был создан батальон для строительства оборонительных сооружений. В числе других работников ОРГРЭС'а я был мобилизован в этот батальон и отправлен в Волоколамск. Там, в 22-х километрах к западу от города, протекает река Лама с .севера на юг.

Вдоль нее мы копали противотанковые рвы шириной 7 метров и глубиной 3 метра. Никакой техники не было. Копали лопатами, бросали землю на 3 метра вверх. Рабочий день 14 часов. Раз в две недели – работа 7 часов, потом в баню. Это называлось выходным днем. Много раз в день раздавалась команда «Воздух!» или «Ложись!». Это значило, что летит немецкий самолет. Ведь немцы были тут же, на другом берегу Ламы.

Примерно 15-16 сентября я послал в Сьяново открытку, адресовав ее Бореньке в связи с тем, что 18 сентября ему исполняется 5 месяцев, и в шутку обращался к нему как к большому мальчику. Эта открытка сохранилась до сих пор. 27 сентября утром меня вызвали в штаб и показали телеграмму: – «Боренька погиб. Похороны завтра».

Мне дали отпуск на 3 дня. я как-то добрался до Волоколамска, в Москву, с Ржевского (теперь " Рижского) вокзала на Павелецкий, в Сьяново приехал в тот же день.

Лара рассказала, что 26 сентября в 9 часов вечера рядом с домом упала бомба. Осколок бомбы пробил бревенчатую стену и попал прямо в головку Бореньки, спавшего в коляске. Лара вошла в комнату, взяла на руки Бореньку.

.. Похоронили Бореньку на сельском погосте. Гробик несли я и Митя на полотенце от дома до погоста, за нами шли Лара и небольшая процессия. Кто – не помню. На другой день я вернулся в Волоколамск.

Мы расквартировывались в разных деревнях, по мере продвижения строительства противотанковых рвов и ДЗОТ'ов: Телегино, .Юркино, Ярополец и др. Мимо нас по деревням проходили сначала угоняемые от фронта стада, потом отступавшие наши войска. Вернее, бегущие одиночные солдаты и офицеры. Но их было много. Это было в начале октября.

Мы спрашивали их – где немцы? Отвечали – да вон, за околицей деревни. 13 октября после обеда шли из деревни к месту работы (около одного километра). Увидели воздушный бой прямо над нами: – летит наш самолет, к нему с двух сторон подлетают два Мессершмитта, как ястребы его атакуют и взвиваются ввысь. Самолет окутывает густой черный клубящийся дым и эта черная, как бы живая, клубящаяся масса летит полкилометра по снижающейся траектории и падает со взрывом в километре от нас.

В это же время нас догоняет на машине наше начальство и приказывает бежать обратно в деревню, взять кружку, ложку, самое необходимое и перебежать через мост. После этого мост взорвут, так как немцы прорвали нашу оборону на Волоколамском направлении. И действительно, как только мы перебежали мост и не успели еще пройти и 100 метров, его взорвали.

Идти на вокзал в Волоколамск было нельзя – он был занят немцами, и нас направили в Новый Иерусалим, до которого мы шли пешком двое суток. 15 октября сели на поезд и вечером приехали в Москву. 16 октября завод № 293, на котором работал Митя Жучков, эвакуировался в поселок Билимбай под Свердловском. Поезд из товарных вагонов стоял готовый к отходу на Савеловском вокзале. В переполненном вагоне уже были Митя с Лизой и Сашкой. Мы с Ларой присоединились к ним. Так мы оказались в эвакуации. Поезд шел недели две. Мой "ОРГРЭС" эвакуировался также в Свердловск. В Свердловск еще ранее приехала Рахиль с почти 16-летней Майей, почти 10-летним Аликом и 4-летним Азариком. Им дали одну большую комнату (метров 25). Я поселился у них. Так мы и жили впятером в одной комнате.

Лара жила в Билимбае. Я ездил к ней только в субботу вечером на воскресенье, которое было единственным в неделе выходным днем.

Билимбай – в 120 км от Свердловска, но поезд шел от трех до пяти часов, а от поезда надо было идти час пешком. При покупке билета на поезд надо было предъявлять справку о прохождении дезинфекции. Справка была действительна 10 дней. Мне каким-то образом удавалось получать эти справки, а вообще-то надо было идти в дезинфекционный пункт, сдавать одежду и белье и мыться, а за это время одежду и белье обрабатывали высокотемпературным паром, который убивал вшей.

Настоящего голода, какой я помню в 1919 и 1931-32 годах, в Свердловске не было. Но голодно было. Например, на работе в столовой, к которой мы были прикреплены (столовая Уралэнерго). на первое давали жиденькую черную (из ржаной муки) лапшу, на второе кашу из совершенно непонятно какой крупы.

Мы, молодые ребята из ОРГРЭС'а' и других учреждений, подрабатывали по вечерам в той же столовой, распиливая бревна на чурбаки, которые уже другие ребята рубили на дрова. Платили нам не деньгами, той же кашей, только гораздо хуже. Мне казалось, что это просто опилки. Я не мог ее проглотить и вскоре отказался от этой работы. Многие другие тоже. Но кто-то все таки ел..

В конце ноября 1942 г. я был в командировке в Челябинске. Оттуда близко к Куйбышеву. Мне сообщили, что у папы инсульт, и я, конечно, поехал в Куйбышев. Повидался с Митой, Асафом, Анель и Борькой и поехал в Кинель-Черкассы к папе. Он лежал, все понимал, но речи не было, была несвязная. Он напевал какие-то мотивы и когда пытался говорить нараспев, ему казалось, что я понимаю его. Я соглашался.

Как будет протекать болезнь, не было известно. Надо было уезжать. Я уехал в Куйбышев. Рано утром позвонила Рахиль Наумовна и.сообщила, что папа умер.

Было б декабря 1942 г. На другой день Асаф, Мита и я отправились на поезде в 'Кинель-Черкассы. Вагон был набит в буквальном смысле: – мы стояли в проходе, прижавшись друг к другу и ко всей толпе. Хорошо, что это всего 40 км - чуть больше часа езды.

Был мороз. На кладбище землекопы долбили лед и выкопали его на глубину полтора метра, но до земли не докопались и дальше отказались копать. Пришлось гроб опустить в ледяную яму. Вот такие были похороны.

В районе Кинель-Черкассов существовал еврейский колхоз. Люди из этого колхоза написали нам, что весной они перезахоронили папу на кладбище еврейского колхоза. В начале весны 1943 г. часть ОРГРЭС'а переехала в Москву. Я тоже.

Лара уехала с заводом в Москву немного раньше. В Москве мы жили сначала на Пятницкой, потом, осенью 1943 г., стали жить у меня. Когда 16 июня 1945 г. родился Миша, несколько месяцев жили опять на Пятницкой, затем переехали обратно на «Сретенку» (Сретенские ворота).

ЖЕРТВЫ ХОЛОКОСТА В НАШЕЙ СЕМЬЕ

У нас была двоюродная сестра Фрида Соломоновна Бастацкая – дочь сестры нашей мамы. Хорошая женщина. Спокойная, добрая, заботливая, всегда готовая помочь. Она жила в Ростове-на-Дону. Много раз приезжала к нам в Москву.. Подружилась с Элей, переписывалась с. ней. В начале войны письма от нее приходили, потом прекратились. Эля писала.(из тех городов, где она была с театром), но ответа не было. Наконец, в ноябре 1943 г. пришло письмо от соседки Фриды. Она писала:

«Дорогая Елизавета Михайловна,
Извините меня за долгое молчание, все наводила справки. Очень тяжело мне сообщать Вам грустные вести. Ваша родственница по каким-то обстоятельствам не выехала из Ростова. Немецкие сволочи, чтобы «оградить» еврейское население от «нападок» других национальностей, издали закон – эвакуировать евреев в «безопасное» место. Приказали собрать все необходимое и ценное из вещей, провизии на 3 дня, квартиру запереть на ключ и привесить дощечку с надписью адреса.
11 августа Ваша родственница запаслась продовольствием, взяла зимнее пальто, ценные вещи и явилась на место сбора. Всех их вывезли за город и расстреляли.
Вот все, что я могла узнать о Фриде Соломоновне Бастацкой. Сведения эти точные, – сообщила мне ее соседка, мужа которой расстреляли вместе с Фридой Соломоновной Бастацкой.

Как бы я была счастлива, если бы могла сообщить Вам вести, противоположные этим. Остаюсь Вашей ученицей,
Назарова Е.Г.
17/XI-43 г.».

Кроме Фриды в немецких лагерях смерти погибли 10 наших родственников. Это жившие в Германии брат нашего отца Борис (Борух), его жена Роза и их дочь (наша двоюродная сестра) Дора; жившие в Литве другой брат нашего отца Марк, его жена Дина и их дочь Лия; еще один брат нашего отца Лазарь (также живший в Литве), его жена Пола.

ПРАЗДНИК И ДЕНЬ ПАМЯТИ


Я никогда не праздновал 9-е мая. Для меня это день памяти моего сына и моего брата, погибших при бомбардировках Москвы в 1941 году.

Самый большой, самый важный, самый радостный праздник для меня 5 марта. В 1953 году 5 марта подох Сталин – самый подлый, самый гнусный мерзавец в истории человечества, погубивший десятки миллионов людей.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АНТИСЕМИТИЗМ

В 1947 г. я поступил в аспирантуру МАИ (Московский авиационный институт). Моим руководителем был Виктор Наумович Мильштейн. Ему тогда было 33 года. Он уже был доктором наук, профессором.

В нашей стране на бытовом уровне антисемитизм был всегда. Государственный антисемитизм начался, на мой взгляд, в 1946 году. Расцвел он в 1949 г., а пика достиг в 1952 г., когда было организовано «дело врачей» и когда в преддверии депортации евреев на Дальний Восток из органов МВД были уволены поголовно все евреи.

В 1949 г. антисемитизм цвел под личиной борьбы с космополитизмом. В газетах печатались фельетоны, в которых разоблачаемые персонажи всегда носили еврейские фамилии. На открытых партсобраниях в институтах критиковались профессора, ссылавшиеся в своих статьях и книгах на научные' работы зарубежных ученых.

Чаще всего эти профессора оказывались евреями. А многие евреи, как простые инженеры и служащие, так и известные ученые и артисты, арестовывались за якобы .сионистскую деятельность и связь с недавно образовавшимся государством Израиль.

В МАИ, конечно, тоже были собрания, на которых клеймили ученых, носивших еврейские фамилии или «скрывавшихся» за нееврейскими фамилиями, как «космополитов», преклонявшихся перед иностранцами.

В то время уволиться с работы можно было только с согласия администрации. Но в Первых отделах всех организаций имелось распоряжение (мне его показывали в Первом отделе МАИ и предлагали воспользоваться, если пожелаю), в котором администрации рекомендовалось не препятствовать увольнению лиц еврейской национальности, пожелавших уехать в Биробиджан.

В такой обстановке Виктор Наумович решил уйти из МАИ. К тому времени я сдал на отлично экзамены по всем предметам кандидатского минимума (протоколы сдачи экзаменов у меня хранятся до сих пор). Меня из аспирантуры не отчислили, но записали, что тема диссертации, над которой я работал, не соответствует профилю кафедры. Это означало, что закончить работу и защитить диссертацию мне не дадут.


Я стал искать работу. У меня хранится список 40 организаций, в которые я обращался в течение 9 месяцев - с лета 1949 по весну 1950 годов.. Принимали заявления, анкеты, говорили, чтобы пришел через неделю и отказывали.

Одним из 40 мест, в которые я обращался, был НИИ, подчинявшийся министру, с которым хорошо был знаком Асаф. Я был на приеме у министра в его шикарном кабинете. Мне позвонил зав.отделом этого НИИ и сказал, чтобы я завтра выходил на работу, меня возьмут в «карантин» до полного оформления первым отделом.

Однако не тут-то было: зам. начальника НИИ по кадрам полковник госбезопасности, оказался сильнее министра, и меня не приняли.

В конце концов я поступил во Всесоюзную постоянную выставку контрольно- измерительных приборов. Там проработал несколько лет, потом умер Сталин, потом был XX съезд, потом стало легче (не намного). Но мне было уже около 50 лет. Последнее 20 лет я работал в проектной организации Госстандарта - проектировал проверочные лаборатории. Был там главным метрологом, главным инженером проекта (ГИП).

С. Ш.
Недавно Азарий Михайлович Плисецкий вернулся из Москвы, где на сцене Большого театра проходили гастроли балетной труппы Мориса Бежара "Bejart Ballet Lausanne", в которой он работает уже более 20 лет.

Он позвонил мне и рассказал, что встречался с Александром Михайловичем, который по прежнему бодр и активен.


Александр (Аминадав) Михайлович Мессерер знает о публикации его воспоминаний, благодарит редакцию "МЗ" за внимание к его скромной персоне, и желает всем здоровья и долгих благополучных лет жизни.

Мы, в свою очередь, поздравляем Александра Михайловича с 97-летием со дня рождения и желаем ему – Ад меа вэ эсрим (До ста двадцати).
Лехаим!
Количество обращений к статье - 2179
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (2)
Гость | 07.05.2015 10:01
Уважаемый Александр Михалович!Благодарю Вас за воспоминания. Мне очень дороги такие публикации, поскольку о войне знаю много, я житель блокадного Ленинграда, всю блокаду, я и моя мама жили в Ленинграде. А ещё, мы с Вами трудились в институте бумаги на улице Разина,д.5. Директором, этого "крошечного" института, был Вейнов К.А., наши ближайшие сотрудники-друзья, Балмасов Е.Я. Широкогорова Г.М и многие д.р., очень милые люди. Искренне желаю Вам долгих лет жизни и благополучия.Канунова Раиса Андреевна.
Юлия, Хайфа | 06.06.2013 13:24
Спасибо, Александр Михайлович, живите по нашей традиции - до 120, и ни годом меньше!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com