Logo


Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!


RedTram – новостная поисковая система

Наша история
Детство, которого не было
Юрий Окунев, Лонг-Айленд, Нью-Йорк

Публикуемый ниже по просьбе редакции «МЗ» отрывок из большого очерка «Ленинград, улица Марата» из выпущенной недавно издательством M-Graphics книги «По дороге в ХХI век» http://www.mgraphics-publishing.com/catalog/193488190/193488190, первоначально был опубликован в книге «Детство, которого не было» – мемуарах о детстве автора и о жизни в Советском Союзе с конца 1930-х и до начала 1950-х годов. В отрывке под тем же названием рассказывается о детском восприятии советского антисемитизма послевоенных лет.


Преступления коммунистического режима перед евреями не ограничиваются Делом врачей, запретами на профессии и должности, унизительными нормативами приема в вузы и аспирантуру, военной и политической поддержкой фашистских режимов на Ближнем Востоке, оголтелой антисионистской пропагандой и попытками уничтожить Израиль – во главу этого длинного списка преступлений следует поставить исковерканное детство тысяч и тысяч еврейских мальчиков и девочек в Советском Союзе.

Годы моего детства были омрачены тенью, которая, по словам Альберта Эйнштейна, «вечно сопровождает евреев», – антисемитизмом. Эта тень преследовала меня всю последующую жизнь в Советском Союзе, но в зрелые годы стрелы антисемитизма не достигали моей души, потому что я защитился от них бронированным щитом осознания великой исторической роли моего народа в судьбе человечества, отгородился от советского государственного антисемитизма непробиваемой кольчугой своего национального самосознания, протестно возраставшего по мере давления официальной антисионистской идеологии и пропаганды.

В детстве же ни того щита, ни той защитной кольчуги у меня не было. Мои родители искренне поверили в интернационал, безоговорочно приняли идею ассимиляции евреев как норму своей жизни, полностью исключили из моего детства не только любые элементы иудаизма и еврейской культуры, но даже упоминание о еврействе. Не имею права винить их за это, просто констатирую факт, последствия которого были ужасны – едва я, выйдя из скорлупы раннего детства, начал осознавать свою национальную отверженность, а это было неизбежно в стране победившего национал-большевизма, стрелы юдофобства беспощадно вонзились в еще крохотную, незащищенную душу, а слово «жид» разрывной пулей искорежило сердце.

Этот феномен еврейского ребенка, который узнает, что он еврей, от своих сверстников во дворе, феномен тяжкого прозрения, что ругательное слово «жид» относится именно к нему – изгою, - описан в тысячах воспоминаний, в сотнях художественных образов; каждая судьба добавляет новый штрих к чудовищной и позорной картине массового духовного унижения еврейских детей в «интернациональном» советском обществе победившего социализма.

Я хотел бы свидетельствовать здесь перед лицом истории и потомков: самым страшным последствием добровольно-принудительной ассимиляции советских евреев оказалась их неспособность защитить детей от ударов внезапно нагрянувшего в послевоенное время советского государственного антисемитизма и выползшего вслед за ним бытового юдофобства!

Преступления коммунистического режима перед евреями не ограничиваются запретами на профессии и должности, унизительными нормативами приема в вузы и аспирантуру, военной и политической поддержкой фашистских режимов на Ближнем Востоке, оголтелой антисионистской пропагандой и попытками уничтожить Израиль – во главу этого длинного списка преступлений следует поставить исковерканное детство тысяч и тысяч еврейских мальчиков и девочек в Советском Союзе.

Можно ли сказать, что ассимилированные родители еврейских детей – соучастники этого преступления режима? Трудный, невыносимо тяжелый вопрос – ведь наши родители тоже были в растерянности от свалившейся непонятно откуда юдофобщины, от вопроса без ответа «Чем мы провинились?»

В 1945 году в журнальном варианте была опубликована поэма «Твоя победа» Маргариты Алигер – знаменитой советской поэтессы, лауреата Сталинской премии. В этой поэме растерянность советского еврея, только что вернувшегося с кровопролитной войны и не узнавшего своей родины, выпавшей из интернационализма и впавшей в великодержавный шовинизм, его недоумение и боль нашли хотя и весьма завуалированное, но вместе с тем достаточно яркое художественное выражение. Только на поверхностный взгляд речь здесь идет о немецком фашизме, ибо, на самом деле, поэтесса ставит вопросы глобально: «Чем же мы пред миром виноваты?», «В чем тайна нашей перед вечностью вины?»

Кто же это гонится за нами?
Кто же мы такие – я с тобой?
Разжигая печь и руки грея,
наскоро устраиваясь жить,
мать моя сказала: «Мы евреи.
Как ты смела это позабыть?»

...................................................

Это правда, мама, я забыла,
я совсем представить не могла,
что глядеть на небо голубое
можно только исподволь, тайком,
потому что это нас с тобою
гонят на Треблинку босиком,
душат газом, в душегубках губят,
жгут, стреляют, вешают и рубят,
смешивают с грязью и песком.
«Мы – народ во прахе распростертый,
мы – народ повергнутый врагом»…
Почему? За что? Какого черта?
Мой народ, я знаю о другом.
Знаю я поэтов и ученых
разных стран, наречий и веков,
по-ребячьи жизнью увлеченных,
благородных, грустных шутников.
Лорелея, девушка на Рейне,
старых струй зеленый полутон.
В чем мы провинились, Генрих Гейне?
Чем не угодили, Мендельсон?
Я спрошу и Маркса, и Эйнштейна,
что великой мудростью полны, –
может, им открылась эта тайна
нашей перед вечностью вины?
Милые полотна Левитана –
доброе свечение берез,
Чарли Чаплин с бледного экрана, –
вы ответьте мне на мой вопрос:
разве все, чем были мы богаты,
мы не роздали без лишних слов?
Чем же мы пред миром виноваты,
Эренбург, Багрицкий и Светлов?
Жили щедро, не тая талантов,
не жалея лучших сил души.
Я спрошу врачей и музыкантов,
тружеников малых и больших.
Я спрошу потомков Маккавеев,
кровных сыновей своих отцов,
тысячи воюющих евреев –
русских командиров и бойцов.
Отвечайте мне во имя чести
племени, гонимого в веках,
мальчики, пропавшие без вести,
мальчики, погибшие в боях.

........................................................

Мы – евреи. Сколько в этом слове
горечи и беспокойных лет.
Я не знаю, есть ли голос крови,
только знаю: есть у крови цвет.
Этим цветом землю обагрила
сволочь, заклейменная в веках,
и людская кровь заговорила
в смертный час на многих языках.
Вот теперь я слышу голос крови,
смертный стон народа моего.
Все слышней, все ближе, все суровей
истовый подземный зов его.
Голос крови. Тесно слита вместе
наша несмываемая кровь,
и одна у нас дорога мести,
и едины ярость и любовь...

Нескоро услышали советские евреи «истовый подземный зов» своего народа, нескоро вскипела в их сердцах ярость против большевистского нацизма, унизившего их советским государственным антисемитизмом и злобным антисионизмом, заставившего их трусливо скрывать правду о своем великом народе от своих собственных детей!

***

Инфантильность еврейских детей в Советском Союзе проистекала, не в последнюю очередь, из-за неумения или нежелания родителей объяснить им свое собственное этническое происхождение. Я догадался, что мои родители евреи, по-видимому, из случайных разговоров взрослых за праздничным столом. Поначалу я не придавал этому никакого значения и даже, по большому счету, не понимал, что это значит. Впервые я понял, что еврейство означает для меня что-то серьезное, в третьем классе, в 1947 году, когда мне было 10 лет. Учительница, припоминаю, поручила мне отнести классный журнал в учительскую, и по дороге я случайно заглянул на последнюю страницу нашего классного журнала, где в алфавитном порядке были перечислены все ученики. В параллельной графе, озаглавленной «Национальность», я увидел, что все мои товарищи, включая соседа по парте Юру Филимонова, – русские, Леня Литвинчук – украинец, а Володя Кричевский и я – евреи. Я поначалу весьма удивился – мне казалось, что все мы русские, а домашние разговоры про евреев воспринимал, как некое застольное балагурство взрослых, старых людей, ко мне никакого отношения не имевшее. Нужно еще сказать, что ни в школе, ни в нашей многонаселенной коммунальной квартире я никаких антисемитских проявлений в то время не видел и даже не знал до поры до времени, что это такое – антисемитизм.

*** Год 1948-й был переломным в истории совгосантисемитизма – он начал выползать из подполья и, слегка драпируясь в маскарадные костюмы «борьбы с еврейским буржуазным национализмом и сионизмом», двинулся к «окончательному решению еврейского вопроса в СССР» по гитлеровскому образцу. Убийство Соломона Михоэлса, кампания против «безродных космополитов» с травлей еврейской интеллигенции, расстрел членов Еврейского антифашистского комитета, Дело врачей, разжигание всенародной ненависти к евреям, подготовка публичной казни «убийц в белых халатах», как прелюдии массовой депортации евреев, – вот «славные» этапы сталинского плана уничтожения евреев. Только смерть кровавого тирана прервала реализацию этого плана...

Осуществление сталинского плана геноцида евреев началось 13 января 1948 года в Минске, где по приказу вождя был зверски убит Соломон Михайлович Михоэлс – великий еврейский актер, Народный артист СССР, директор Государственного еврейского театра в Москве, председатель Еврейского антифашистского комитета Советского Союза. Сталин считал Михоэлса последним препятствием на пути открытого развертывания нацизма в СССР. Устранив этого всемирно известного еврейского общественного деятеля, вождь приказал объяснить его смерть автомобильной катастрофой, однако в среде интеллигенции поползли слухи о насильственной смерти...

Догадывались ли мои родители и другие родственники старшего поколения об истинной причине и подоплеке смерти Соломона Михоэлса? Смутно вспоминаю – мне только что исполнилось тогда 11 лет – постоянные обсуждения трагической смерти великого актера, перемешанные с рассказами об исполненных им ролях. Нет, в разговорах, которые мне довелось слышать, не было ни малейшего намека на версию убийства – такое я бы запомнил. И тем не менее определенно помню ощущение тревоги в нашей семье. Родители, по-видимому, интуитивно чувствовали приближение иных времен, а, может, быть, что-то и знали... Безусловно, они понимали – рухнул некий нравственный барьер, отделявший их интернациональное бытие от непонятно откуда взявшейся шовинистической опасности. В нашей семье вообще редко обсуждалась еврейская тема – меня воспитывали в строго интернациональном духе. Впервые в дни смерти Михоэлса я узнал, что эта тема волнует отца и мать. Пышные государственные похороны великого актера замазали подоплеку происшедшего. Мало кто мог в те годы понять, что это – торжественные похороны интернационала.

Время сгущалось и сатанело – агонирующий сталинский режим требовал все новой и новой крови для смазки механизма тирании. Началось зловещее пятилетие советской истории: 1948–1953.

1948 год – убийство Соломона Михоэлса, ЦК ВКП(б) и МГБ готовят группу погромщиков из Союза советских писателей для развертывания антисемитской кампании под вывеской борьбы с «безродными космополитами», закрывается Государственный еврейский театр в Москве, ликвидируется Еврейский антифашистский комитет Советского Союза.

1949 год – аресты членов Еврейского антифашистского комитета, начало почти четырехлетнего тайного инквизиторского процесса над выдающимися деятелями еврейской культуры – Дело ЕАК, - сопровождавшегося жестокими истязаниями и изощренными пытками арестованных. Их родственникам под угрозой немедленной расправы не разрешалось даже спрашивать о судьбе близких – фантазия великих антиутопистов не смогла подняться до подобной сюрреалистической трагедии.

1949 год – на пике тайных арестов еврейской интеллигенции, ЦК ВКП(б) принял решение развернуть публичную кампанию борьбы с «безродным космополитизмом», нацеленную на создание атмосферы неприязни и ненависти к еврейской интеллигенции.

1949 год – по сфабрикованному Сталиным и Маленковым «Ленинградскому делу» начались массовые аресты по обвинению в измене Родине и контрреволюционной деятельности. Жертвами репрессий стали все руководители Ленинградских областной, городской и районных организаций ВКП(б), почти все советские и государственные деятели, которые после войны были выдвинуты из Ленинграда на руководящую работу в Москву и в другие областные партийные организации. Аресты производились как в Ленинграде, так и по всей стране — в Москве, Горьком, Мурманске, Симферополе, Новгороде, Рязани, Пскове, Петрозаводске, Таллине. Более года арестованных подвергали грубым издевательствам, зверским истязаниям, мучительным пыткам, угрожали расправиться с семьями. Разгром был учинён в Ленинградском университете и Музее Обороны Ленинграда.

1949 год – торжества по случаю 70-летия Великого Вождя и Учителя вылились в истерическую вакханалию идолопоклонства, в Москве был открыт Музей подарков Сталину.

1950 год – по «Ленинградскому делу» расстреляны председатель Госплана СССР Н.А. Вознесенский, председатель Совмина РСФСР М. И. Родионов, секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецов, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома П. С. Попков, второй секретарь Ленинградского горкома Я. Ф. Капустин, председатель Ленгорисполкома П. Г. Лазутин. Ленинградцы тяжело переживали обрушившиеся на город репрессии, многие недоумевали, как могли превратиться в изменников Родины люди, возглавлявшие героическую оборону Ленинграда от фашистов и пережившие вместе с ленинградцами Блокаду.

1950 год – «обнаружен сионистский заговор» на Московском автозаводе им. Сталина – «Дело ЗИС». По этому делу было расстреляно несколько «еврейских националистов», евреев массированно увольняли с завода вплоть до середины 1953 года.

1951 год – фабрикация Сталиным антисемитского «Процесса Сланского» в Чехословакии, на процессе сформулировано новое положение коммунистической доктрины: «причастность к сионизму должна рассматриваться как одно из тягчайших преступлений против человечества».

1952 год – взвод солдат внутренних войск расстрелял бывшего революционера-подпольщика и члена Исполкома Коминтерна Соломона Лозовского, врача Бориса Шимелиовича, актера Вениамина Зускина, поэтов Переца Маркиша, Давида Гофштейна и Льва Квитко, писателя Давида Бергельсона и других членов Еврейского антифашистского комитета.

1952 год – в порядке генеральной репетиции «Дела врачей» бывший Генеральный секретарь компартии Чехословакии Рудольф Сланский и десять других руководителей этой многострадальной страны повешены Сталиным за «сионистский заговор».

1952 год – фабрикация «Дела врачей», массовые аресты ведущих врачей, в основном, евреев, по всей стране, истязания и пытки арестованных в застенках МГБ.

1953 год – в газете «Правда» опубликовано сообщение ТАСС «Арест группы врачей-вредителей», всенародная истерическая кампания с требованиями самой жестокой казни «убийц в белых халатах», разнузданная антиизраильская пропаганда, подготовка населения СССР к еврейским погромам, подготовка письма видных евреев в газету «Правда» с просьбой выслать всех евреев в Сибирь с целью искупления вины перед русским народом...

1953 год – внезапная смерть Сталина во время еврейского праздника Пурим остановила геноцид еврейского народа...

На таком историческом фоне проходило мое мучительное детское прозрение в области национального вопроса.

***

Слышу возражения моего мысленного оппонента – какое отношение имеют перечисленные события к твоему детству, ведь ты, на самом деле, не только ничего не понимал, но и слыхом не слыхивал о них.

Да, это правда – о многом не знал не только я, малолетка, но и все окружавшие меня взрослые. Например, почти четырехлетнее «Дело ЕАК» держалось в тайне, даже родственники арестованных ничего не знали ни о суде над своими близкими, ни о приговоре суда, ни о расстреле. После расстрела членов Еврейского антифашистского комитета все их близкие родственники были репрессированы, но об этом тоже никто ничего не знал. Это поразительно, внезапно исчезли довольно известные в стране и в мире люди – вчера были у всех на виду, а сегодня пропали, исчезли, растворились в небытии. И все молчали, все делали вид, что тех, которые исчезли, вероятно, и вовсе не было. Никто не поинтересовался, где известный поэт Перец Маркиш, куда исчез любимый советскими кинозрителями актер Вениамин Зускин, почему не ходит на работу Главный врач больницы Боткина Борис Шимелиович, почему не читает лекции по физиологии академик Лина Штерн. Все понимали, какое ведомство занимается теми, которые вечером были у себя дома, а утром куда-то исчезли навсегда, так что и милиция этим не интересуется, и родственники молчат. Интересоваться судьбой таких людей было опасно – ненароком можно загреметь в то же небытие. Иностранные писатели и корреспонденты, правда, интересовались, но Александр Фадеев, Илья Эренбург, Борис Полевой и другие советские «инженеры человеческих душ» вдохновенно врали – мол, все с ними в порядке, дескать, давеча своими глазами их видели за плодотворной работой...

Сталинская система устрашения народа была психологически и сценически обставлена с большим мастерством – жестокие репрессии с повешениями, расстрелами, пытками, истязаниями, издевательствами, угрозами расправы над близкими сочетались с размытостью границ их применения, таинственностью, закрытостью, сатанинской алогичностью... Такое сочетание давало убийственный, подавляющий волю и рассудок эффект. Ужас вызывала не только жестокость наказаний, но и неопределенность – постоянное ожидание чего-то еще более страшного, неоправданного, непонятного, необъяснимого... Заложенная в систему устрашения «неясность» ситуации, преднамеренное дозированное распространение слухов на фоне всеобщей дезинформации парализовывало волю людей...

Однако, размышляя о своем видении тех детских лет, я задавался вопросом: «Не сгущаю ли я задним числом краски – ведь люди в те годы работали, учились, любили, размножались, в конце концов?» В результате, решил я прервать свой рассказ и освежить в памяти подлинные свидетельства живших тогда взрослых людей. Взял с полки мемуары писателя и адвоката Аркадия Ваксберга «Моя жизнь в жизни», открыл их в случайном месте и начал читать.

В отрывке рассказывалось, как автор вместе со своим коллегой по литературной студии МГУ Германом Ганшиным задумали сходить к Борису Пастернаку – сходить, не будучи с ним знакомы, просто так, без предупреждения озорно навязать свое знакомство гению, которого они боготворили. 21 декабря 1948 года, узнав предварительно адрес поэта из писательского справочника, озорники отправились к нему на квартиру в «Лаврушенском, напротив Третьяковки». Далее автор подробно описывает, как спокойным зимним московским вечером они шли от метро «Библиотека имени Ленина» через Каменный мост, как снег поскрипывал под ногами, как светила луна... И я подумал: «По-видимому, действительно сгущаю краски... Заканчивается 1948 год, зверски убит великий Михоэлс, в стране только что созданы лагеря особого режима для политзаключенных, уже повсюду начались аресты еврейской интеллигенции по «Делу ЕАК», и, тем не менее, два молодых, образованных, талантливых, думающих, неплохо информированных человека беззаботно и даже весело шагают по вечерней Москве в гости к Пастернаку, который, скорее всего, выгонит нахалов, а может быть, напоит чаем – это ли не свидетельство относительного благополучия и спокойствия в людских умах». Хотел было уже сделать для себя соответствующие выводы и отложить книжку, но, заинтригованный сюжетом, дочитал его до конца:

«Я позвонил. Через какое-то время послышались шаги, и дверь распахнулась. То, что произошло сразу за этим, и сегодня заставляет меня ощутить холодок на спине. Открывший нам дверь мужчина, всматриваясь в темноту из ярко освещенного коридора, испустил звук, напоминающий стон раненого зверя.

– Кто?! – воскликнул он, пятясь в глубину коридора от двоих мужчин, без приглашения уже переступивших порог, и снова – в отчаянии, полушепотом: – Кто?...

Моя фигурка вряд ли гляделась грозно, зато плечистый, массивный Герман в своей пыжиковой шапке, надвинутой на лоб, с поднятым воротником тяжелого пальто, вероятно, смахивал на лубянского конвоира.

........................................................................................................................ Продолжая пятиться и приставив ладонь ко лбу, чтобы загородиться от мешавшего ему света лампы, Пастернак вдруг отпрянул в каком-то неуклюжем прыжке, и тогда Герман, раньше, чем я, освоивший ситуацию, наконец-то промолвил:
– Борис Леонидович, мы – поэты.
Пастернак замер на том месте, где застали его эти слова. Убрал ладонь со лба. Оглядел нас, уже вошедших в квартиру, с головы до ног. И засмеялся. Сначала заливисто, неудержимо – как ребенок. Потом страшно... Это был не смех, а – истерика. Жуткая, страшная разрядка человека, вдруг вернувшегося с того света. Не дай Бог никому увидеть ее!»

Нет, ничего я не сгущаю! Конечно, жизнь не бывает одноразмерной, хроника тех лет включает не только политические убийства и другие преступления тирана против народа, но реакция Бориса Пастернака на визит двух незнакомых мужчин отражает скрытую от глаз, тайную подоплеку той жизни, эта реакция стоит многого – больше любой хроники...

Смрадная атмосфера всеобщего страха накрывала страну. Народ мужественных воинов, только что разгромивших фашистские полчища, снова загоняли в скотское стойло сталинской тирании, втискивали в хомут новой, подобной нацизму, национал-большевистской веры, превращали в мракобесное шовинистическое стадо...

Грязные помои того скотского стойла не замедлили разлиться по всей земле советской... Я – малолетка, конечно, ничего этого не понимал тогда, но смрад от тех помоев не заметить и не почувствовать не мог...

***

Первое столкновение с зоологическим юдофобством я запомнил хорошо.

Это было зимой 1949–1950 года. Я учился в пятом классе, и мне было 12 лет. Мы с моим другом Юрой Филимоновым катались на коньках на стадионе «Локомотив», который располагался совсем рядом со школой и нашими домами на улице Марата. После катания, в душной толкотне раздевалки это и случилось. Мы с Юрой сидели на скамейке рядом и переодевали ботинки. Напротив нас одевал коньки скобарского вида здоровенный лоб, лет, наверное, 19-ти. Он как-то угрюмо и недоброжелательно поглядывал то на Юру, то на меня, но все больше на меня, а я, интуитивно чувствуя неладное, старался на него вообще не смотреть. У меня не было типичной еврейской внешности, но облик мой, по-видимому, подсознательно представлялся лбу подозрительным – на Псковщине, откуда он перебрался в Ленинград, таких не было. Одев коньки, лоб толкнул меня в грудь и громко сказал: «Ну что, жиденок, нос воротишь?» Я тогда толком-то не знал, что такое «жиденок», но мгновенно оценил – это что-то оскорбительное по поводу моего еврейства. Я продолжал молчать и не смотрел на лба. Тогда он, уже вставая, взял меня за нос двумя пальцами и больно-больно сдавил. А потом отпустил и ушел без слов. Все окружающие угрюмо молчали...

Я шел по уже темной улице Марата и всхлипывал. Всхлипывал еще по-детски, но сердце уже не по-детски сжималось от обиды. Юрка Филимонов плелся сзади и говорил что-то утешительное в таком духе, что, мол, «если на всякое говно обращать внимание»… Но не те это были слова, не таких слов я ждал от друга, и сказал ему в сердцах: «Отстань». И Юрка пошел домой, а я еще долго кружил по Марата и Звенигородской вокруг нашего дома, чтобы не прийти домой в таком виде и не выдать свое состояние родителям. А состояние мое было крайне скверным...

Это был, я помню, тихий зимний вечер с легким морозцем, тусклые фонари, подвешенные на перетянутых через улицу проводах, отсвечивали в заледенелых булыжниках мостовой, ярко освещенные изнутри трамваи останавливались на углу, а потом скрежетали на повороте с Марата на Звенигородскую, редкие грузовики погромыхивали по неровностям булыжной мостовой... Все в окружавшем меня мире было, как обычно, но я стал в тот вечер другим, и проекция мира исказилась...

В тот вечер я понял, что запись моей национальности в школьном журнале – не пустая формальность, а реальность моей жизни. Я понял, что я действительно не такой, как другие, что я действительно не русский, что я почему-то хуже других, и эти другие считают, что я хуже их. Мой лучший друг Юрка Филимонов вот только сейчас косвенно подтвердил, что это именно так – ведь он не заступился за меня и не возразил лбу, что я – русский. Вот это предательство друга больше всего меня задело...

А еще – случился какой-то огромный, непоправимый разрыв между тем, чему меня учили дома и в школе, и тем, что преподала мне жизнь. Я был мальчишкой довольно замкнутым и скрытным, в свой внутренний мир, который сам складывал, никого не допускал, даже родителей, и от этого было мне вдвое тяжелей. Я многого еще не в состоянии был понять, но пытался и горько страдал от того, что не складывалась у меня в голове гармоничная картина мира. По школе получалось, что советские люди – самые лучшие в мире, что они строят для себя и других народов «светлое коммунистическое будущее», что «сталинская дружба народов – наше величайшее достижение», что все народы равны, то есть все – русские. А в жизни я видел другое – подлость, злобу, нищету, воровство, драки, а теперь вот еще называют меня позорным словом «жиденок», в то время как я считаю себя настоящим советским человеком, которого товарищи выбрали Председателем совета пионерского отряда.

Я никому не сказал о своем горе, и с Юркой никогда к этому эпизоду не возвращался, но с того зимнего вечера я уже никогда не был на своей Родине человеком первого сорта.

За первым моим юдофобским опытом не преминули последовать новые открытия в том же духе – и покатилось…

Летом 1950 года я был в пионерском лагере где-то под Ленинградом. Не помню точно, где располагался лагерь, но хорошо помню некоторые эпизоды лагерной жизни. Началось все с того, что местные мальчишки отняли у меня красивую тюбетейку, любовно выбранную и подаренную родителями – один из них сорвал ее с моей головы, а когда я бросился на него, перекинул тюбетейку своему второму приятелю, тот – третьему, и все разбежались... Меня тогда поразила наглая организованность и безнаказанность воров. Впервые в жизни я был уязвлен бессилием ума перед подлостью...

А в лагере жизнь протекала по стандартному советскому канону: на поверхности – крикливая пропаганда и показная высокая идейность, внутри – убогая, жестокая и безнравственная жизнь. Шла Корейская война – Сталин проводил разведку боем в порядке подготовки к Третьей мировой войне. Армия дружественной, социалистической Корейской народно-демократической республики (надо же было придумать такое название этому антинародному тоталитарно-милитаристскому образованию!) успешно наступала, уже взят был Сеул – столица враждебной капиталистической Южной Кореи, и дело шло к тому, чтобы сбросить капиталистов в море. (Так бы оно, кстати, и случилось, если бы во главе США не стоял тогда великий президент – Гарри Трумен.) Наши пионервожатые установили в центре лагеря щит с огромной картой Корейского полуострова, где красными флажками отмечалась линия фронта – она неудержимо ползла на Юг к Корейскому проливу. Ежедневно, после утренней линейки нас поотрядно проводили мимо карты, и мы по сигналу пионервожатых в восторге кричали «Ура!» и издавали прочие воинственно-победные звуки по дороге в столовую.

А после завтрака, когда делать было нечего, начинались драки и, за неимением южнокорейских империалистов, – расправа над евреями. У нас в отряде был черноволосый еврейский мальчик, к тому же – очкарик, и ему доставалось больше всех. Еврея-очкарика били постоянно и жестоко. Он почему-то не жаловался начальству и переносил все побои очень стойко. Я видел, как били очкарика, я был в ужасе от расправы за еврейскую внешность, мне казалось, что бьют меня, но я не вступился за очкарика, не сказал, что я против этого избиения, я струсил и отошел в сторону.

А струсил и отступил я потому, что в глубине своего сознания не находил никакой опоры ни своему, ни очкарика еврейству. В глубине моего сознания, напротив, зрело тяжелое чувство вины за то, что я не такой, как все. Я – такой же еврей, как очкарик, я должен быть избитым вместе с ним, но, воспользовавшись своей нееврейской внешностью, я увильнул от побоев, которые, я понимал это, в той же мере должны были достаться и мне. Но я не раскрылся и оставил очкарика один на один со сворой.

Вся эта история и мое недостойное, подловатое поведение тяжелым грузом легли на мои детство и отрочество. Я стал стыдиться своей национальности, я стал скрывать свое еврейство, я пытался уйти от него...

***

Не судите, друзья мои, слишком строго 12-летнего мальчишку, тем более, что я рассказываю все это отнюдь не для демонстрации нравственного самокопания, но исключительно для того, чтобы через ощущения подростка воспроизвести общую атмосферу тех лет.

Не забудем, что в те годы поколение советских людей, сокрушивших фашизм, было в расцвете сил. Это героическое поколение, тем не менее, вело себя так же трусливо и недостойно, как тот 12-летний мальчишка, оно не заступилось за тех, кого несправедливо били и унижали, но отошло в сторону, делая вид, что ничего не происходит. И тогда, на фоне поступков старшего поколения, поведение того 12-летнего мальчишки выглядит не таким уж предосудительным. Вдумайтесь, вникните в то, что его окружало.

Он жил среди русских, его всегда и везде, с возрастающей требовательностью, императивно учили гордиться великой русской историей и культурой, и он гордился. В эту великую культуру в те годы были насильственно вмонтированы абсурдные, доходившие до полного идиотизма претензии великодержавного русского шовинизма, которые мальчишка, конечно же, принимал за чистую монету. Получалось так, что все ценное и великое в мире сделали или изобрели русские: радио – Александр Попов, самолет – Александр Можайский, ракета – Константин Циолковский, электрическая лампочка – Павел Яблочков, паровоз – отец и сын Черепановы… Почти все законы природы открыли великие русские ученые Михайло Ломоносов и Дмитрий Менделеев, происхождение жизни на Земле объяснил Александр Опарин, учение о высшей нервной деятельности разработал Иван Павлов, а современную биологию создал Иван Мичурин… И Великую Октябрьскую социалистическую революцию совершил великий русский народ под предводительством вождя всех трудящихся мира Владимира Ильича Ульянова-Ленина (где было ему знать, что вождь-то тоже отчасти еврей). А светочи мировой литературы – Александр Пушкин, Михаил Лермонтов, Николай Гоголь, а величайшие полководцы всех времен и народов – Александр Невский, Дмитрий Донской, Александр Суворов, Михаил Кутузов, Павел Нахимов (как мог он знать, что Нахимов – еврей), и, наконец, великий генералиссимус Иосиф Сталин (тоже русский, естественно).

Двенадцатилетнему мальчишке очень нравилось все это – он не мог отделить зерен истины от плевел. И вдруг оказалось, что он лично не имеет ко всему этому великолепию никакого отношения, потому что, в отличие от всех своих товарищей, он – не русский, а, напротив, еврей. Он не знал о еврействе абсолютно ничего, и, уж конечно, ничего хорошего. Он не подозревал о многотысячелетней истории этого народа, он не знал о еврейском происхождении Библии, он ничего не слышал о еврейской культуре и безмерном вкладе евреев в мировую цивилизацию, от него утаили имена еврейских ученых, философов и писателей, он не мог догадаться, что великий Карл Маркс, первый в богоподобной четверке Маркс-Энгельс-Ленин-Сталин, – тоже еврей. Все народы Советского Союза имели свою историю и культуру, все за исключением евреев. О евреях он слышал только то, что они – жиды...

***

Этим словом «жиды» я решил резко оборвать повесть о моем детстве. На этом слове мое детство, каким бы оно ни было, закончилось, и дальше пошла уже совсем другая, недетская история.


1951 год – детство закончилось
Ни в одном справочнике не указано, когда у человека заканчивается детство и начинается отрочество, а затем юность. По-видимому, детство не имеет четко заданной временной протяженности, и его конец определяется, на самом деле, тем моментом или событием, после которого ребенок осознает необходимость, а иногда и потребность, принять самостоятельно, без родителей и других взрослых наставников, вызов окружающего мира. Часто таким событием, бросающим в лицо еще незрелого человека безотлагательный вызов судьбы, оказывается смерть близкого человека. Герой повести Льва Толстого «Детство» именно таким образом определяет окончание своего детства: «Со смертью матери окончилась моя счастливая пора детства и началась новая эпоха – эпоха отрочества». Вымышленному герою повести было тогда примерно 12 лет.

Назвать мое детство «счастливой порой» было бы издевательством над понятием детства, но чисто формально я определяю его окончание 1951 годом, когда мне уже исполнилось 13 лет. Именно на рубеже того года я понял, что мне придется жить в этом мире с клеймом «жид», что родители не смогут оградить меня от подобной несправедливости окружающего мира, оказавшегося враждебным и мне, и им, что я должен сам, и только сам, принять этот вызов судьбы. Именно этим годом резкого, скачкообразного взросления, вызванного непреодолимыми внешними обстоятельствами, я датирую конец моего детства, которого, на самом деле, и не было...

Глубоко символично, что возраст 13 лет, которым я определил время окончания моего детства на основании фактических событий – это возраст, когда еврейский мальчик, согласно законам иудаизма, формально достигает совершеннолетия. В 13 лет мальчик превращается в «бар-мицва», то есть буквально – в «сына заповеди», становится полностью ответственным за свои поступки перед людьми и Высшим Моральным Законом. В те далекие годы я не только не был «вызван к чтению Торы» в день достижения статуса «бар-мицва», но и не подозревал о существовании этого посвящения в совершеннолетие. Тем не менее фактически именно в то время, именно во время моего превращения в «сына заповеди», я волею Провидения осознал необходимость принять на себя ответственность за свои действия и свою жизнь в том мире, в котором по непонятным мне причинам я оказался...

И в этом – случайном, на первый взгляд, – совпадении я вижу знак промысла Господня, по которому состоялась моя жизнь...
Количество обращений к статье - 2774
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (10)
Элеонора Шифрин | 24.07.2013 22:14
Юрий, великолепный очерк! Спасибо. Мы все, пережившие в детстве это духовное изнасилование, обязаны оставить своим детям и внукам свои воспоминания - как предупреждение о недопустимости потери национального сознания и национального достоинства, как оружие против любой будущей попытки уничтожения нашего народа. А такие попытки еще будут...
Оле Хадаш, Хайфа | 21.07.2013 18:30
Я родился в 1946г. и вырос в Москве. Все что описывает автор мне знакомо. Я также был неприятно поражен что я не такой как все, что я еврей. Родители этого не касались. Культуры еврейской я не знал, тем не менее мне очень нравилась пластинка М. Александровича: чем то она задевала, своей глубокой грустью, хотя бы и в исполнении классики. В 1953 мать потеряла работу врача во время дела врачей, я помню ее истерику. Тем не менее, после похорон Сталина по пути в детский сад она повела меня смотреть венки с похорон Сталина. Очевидно, его имя с делом врачей оне не связывала. В дальнейшем, это я был тем кто для семьи переоткрыл еврейство. Не помню чтобы меня называли жид, но а помню еврейчик...Поворотным моментом стала победа 1967 года и подсчет на Коль Исраель захваченных советских танков. После средней школы еврейская идентификация быстро нарастала вопреки газетам в связи с информацией об Израиле. Теперь, не будучи склонным обвинять своих родителей, мать, я все же считаю, что они совершили ошибку и, если угодно обманули нас замалчиванием своего и нашего еврейства. Нельзя отказаться от себя, от своих корней. Нельзя быть успешным в мире, т. е. быть счастливым и полноценным не быв собой.
Оле Хадаш, Хайфа | 21.07.2013 18:28
Я родился в 1946г. и вырос в Москве. Все что описывает автор мне знакомо. Я также был неприятно поражен что я не такой как все, что я еврей. Родители этого не касались. Культуры еврейской я не знал, тем не менее мне очень нравилась пластинка М. Александровича: чем то она задевала, своей глубокой грустью, хотя бы и в исполнении классики. В 1953 мать потеряла работу врача во время дела врачей, я помню ее истерику. Тем не менее, после похорон Сталина по пути в детский сад она повела меня смотреть венки с похорон Сталина. Очевидно, его имя с делом врачей оне не связывала. В дальнейшем, это я был тем кто для семьи переоткрыл еврейство. Не помню чтобы меня называли жид, но а помню еврейчик...Поворотным моментом стала победа 1967 года и подсчет на Коль Исраель захваченных советских танков. После средней школы еврейская идентификация быстро нарастала вопреки газетам в связи с информацией об Израиле. Теперь, не будучи склонным обвинять своих родителей, мать, я все же считаю, что они совершили ошибку и, если угодно обманули нас замалчиванием своего и нашего еврейства. Нельзя отказаться от себя, от своих корней. Нельзя быть успешным в мире, т. е. быть счастливым и полноценным не быв собой.
Юлиан | 17.07.2013 14:55
В нужных и интересных воспоминаниях Ю.Окунева здесь лишь один раз сказано ключевое для этой темы слово: геноцид в б.СССР или "добровольно-принудительная ассимиляция советских евреев". Другими словами, это было условие выживания в тоталитарной стране, где человеческая жизнь ничего не стоила. Это страшнее, чем бытовой и государственный антисемитизм. Дети до существенного возраста вообще не знали, что они евреи и не знали, что это означает! Многие родители делали это для своего и ребенка физического выживания, либо чтобы его от них не отлучили.
Мы хорошо знаем о физическом Холокосте, т.е. осуществленном еврейском фашистском геноциде, о котором немало написано. Ну а как насчет духовного сталинского Холокоста-геноцида, т.е. превращения коммунистами евреев в манкуртов без прошлого, просто "советских людей"? Это ведь тоже преступление против человечности! Все ли это осознали и поняли? Я всегда шутливо объясняю американским евреям эту парадоксальность советского госантисемитизма - евреев дискриминировали по пятой графе паспорта, хотя били "по морде, а не по паспорту", но в то же время они понятия не имели, что значит вообще быть евреем, и фактически являлись евреями лишь по рождению.
Спасибо автору за документирование этого трагического факта.
Гость Sava | 15.07.2013 17:40
Уважаемый Юрий.
Никому,к нашему сожалению, не суждено выбирать место и время рождения.Об этом, если когда-либо кто-то заботиться,так это обычно- родители.До поры совершеннолетия, иногда и позже,мы, чаще всего,
-под их опекой,защитой и авторитетом.А далее, индивидуальный выбор жизненного пути у каждого свой, по обстоятельствам и возможностям.
Потому и детская еврейская судьба у всех у нас была предопределена в совковии и оказалась
во многом схожая.
Коммунистический режим в этом отношении отличался от всех предыдущих на Руси, и возможно будет отличаться от всех последующих, лишь тем,что декларируя идеи равенства,он целенаправленно и цинично ими пренебрегал.
Многие родители, подобно Вашим,и даже те,кто уже успел в ту пору разувериться в "достоинствах" соц. строя, старались уберечь детей от психологических травм.Использовались всякие байки для этих целей, в частности антисемитские выходки сверстников ( и некоторых взрослых дядей и тетей)объяснялись их дремучей культурной отсталостью и пережитками
проклятого царского режима.
Моим беспартийным, и относительно свободно соблюдающим еврейские традиции,родителям удалось до поры убедить меня в этом.
Почувствовать себя увереннее сопутствовало и наставление старшего брата-развивать навыки умения постоять за себя.
Семейные советы были приняты во внимание и по мере возможностей выполнялись, облегчая переносить горечь обиды.
А во всем остальном детство, оно на то и есть детство,чтобы в пору его не особо задумываться о суете житейских проблем.
Совсем другое дело-пора взросления и самостоятельного осмысление сути вещей.
В целом Ваша публикация интересная и весьма актуальная, особенно на фоне принятого ныне в России режима глухого умолчания по этой теме.
Гость | 14.07.2013 22:13
Гостю 11.07.2013 10:19, Отчего такой не уместный вопрос? Пишите свой восторженный рассказ о великом , свободном и счастливом советском народе и его мудрых, гуманных руководителях.Почитаем с интересом и обсудим.
Скептик | 11.07.2013 21:49
Удивительно! Со мной был почти точно такой же случай на катке, примерно в том же возрасте и в те же годы, только это было в Харькове... И у меня отобрали перочинный ножик ...
Только вот что непонятно. При чем здесь "промысел Господний"? А если и при чем, то этот Ваш Господь мог бы и поаккуратнее, помягче...
Гость | 11.07.2013 13:29
Людоеды свой собственный народ и страну Советский Союз не пожалели. Людоеды своих детей опрокинули в бездну бандитского беспредела и пещерного капитализма. Какие уж тут евреи. Разве что в качестве кровавого навета нужны.
Гость | 11.07.2013 12:03
В отличие от других национальностей бывшего СССР, евреи составляли самую образованную часть общества. Отсюда такое обостренное отношение к случаям, оскорбляющим человеческое достоинство во всех периодах человеческой жизни. Но ведь это испытывал каждый человек независимо от национальности или в связи с оной. Никто столько не говорит об антисемитизме в СССР, как евреи. Связывают с этим все беды. Не вспминают при этом репрессии по отношении к целым народом Кавказа, Прибалтики, Поволжской республики немцев, Калмыкии. Оскорбительные клички были у каждого народа в т.ч. и у русского (кацап, чалдон, скобарь) и.т.д. И если евреи не стали жертвами таких массовых репрессий, то надо их придумать (вагоны для депортации на станциях, списки на выселение). Не было в Союзе такой национальности представители которой так массово занимали бы руководящие должности в революции, репрессивных органах, армии, науке, искусстве - чем евреи. Думаю, что надо быть, по крайней мере, справедливыми.
Гость | 11.07.2013 10:19
Неужели Редакция публикует только неготивные, по отношению к странам бывшего СССР, статьи?

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com