Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Галина Казакевич:
Советские были

 Есть в Москве такая больница – 60-я. Особая. Привилегированная. Закрытая. Для персональных пенсионеров. К одному такому персональному больному – инфарктнику – по спецпропуску проходила жена. Ежедневно, в любое время дня. И вот однажды, заняв очередь в гардеробную, чтобы сдать пальто и получить белый халат, она услышала, как впереди стоящая женщина на обычный вопрос, к кому и в какую палату она идет, назвала номер палаты, что рядом с палатой ее мужа, и фамилию – Скл-в. Придя в палату, она рассказала об этом мужу, хотя тут же и пожалела об этом, но быстро успокоилась, так как муж вполне спокойным, безучастным тоном сказал:
– Мало ли Скл-вых на свете? Не такая уж это редкая фамилия. Ты лучше сделай-ка мне чайку, да с лимонцем. А? Роскошно! Сколько лет прошло, и все не привыкну, что есть чай, что есть лимон и что рядом ты, моя жена. А сегодня нам на завтрак подавали настоящую черную икру. С нами не шути! Мы здесь все заслуженные, персональные.

Вечером, когда жена ушла, он сказал медсестре:
– В соседней палате находится больной по фамилии Скл-в. Был у меня когда-то друг с такой фамилией. Если его зовут Михаил Яковлевич, это он и есть.

Сестра подтвердила, что именно так его и зовут.

Инфарктник задумался, его глаза остановились где-то на одной точке в углу потолка. Потом он сказал со странной, не совсем подходящей к словам интонацией:
– Мой дражайший, мой драгоценный дружочек…

Сестре было не до интонационных тонкостей. Дел у нее было по горло. Закончив дела в этой палате и строго предупредив инфарктника, чтобы не вздумал вставать, а тем более ходить, – врач строго запретил, она убежала в другие палаты.

Когда вечерний больничный распорядок в отделении был завершен и воцарилась тишина, инфарктник в носках, на цыпочках подошел к двери, внимательно оглядел длинный, пустынный, слабо освещенный коридор и на цыпочках же пошел к соседней двери. Осторожно открыв ее, он вошел в палату. Почти сразу же оттуда раздался отчаянный, утробный вопль, вопли прерывались и возобновлялись выкриками: «Помогите! Убивают!» Вопль перешел в визг – так может визжать человек перед лицом смертельной опасности.

Из палат справа и слева стали выбегать ходячие больные, а лежачие, не отнимая пальцев, жали на кнопки звонков. Сбежались все – врачи, сестры, няни, больные. Вбежавшие в палату увидели, что инфарктник навис над изголовьем соседа и что-то старательно делает, словно тесто месит. Он то ли душил, то ли просто тузил соседа изо всех сил. Когда его стали оттаскивать, он яростно сопротивлялся и кричал:
– Я его все равно убью! Это не человек! Назвать его зверем – много чести ему! Это гад! Это он плевал и харкал мне в лицо, подонок! Это он вышибал мне зубы, сволочь! – выкрикивал хриплым голосом инфарктник, сопротивляясь выводившим его из палаты, обращаясь то к ним, то к изголовью кровати, где лежал перепуганный «дружочек». – Это он топтал меня ногами и приговаривал: «Попался, жидовский контрик! Я тебе дам жизни!» И давал… Гад!

Тут он опять рванулся, но сил уже не осталось, и его легко вывели, привели в палату, уложили, сделали успокоительный укол, а бывшего следователя той же ночью увезли в другую больницу – страшно перепуганного, изможденного, еле передвигающего ноги – у него был рак в последней стадии.

Так и лежали рядышком, разделенные стенкой, мученик и мучитель, злодей и его жертва, равно обласканные, равно взысканные, в равной чести, наделенные одинаковыми льготами и привилегиями, в той больнице, где в отдельные дни на завтрак давали черную икру, недоступную миллионам так называемых простых людей.

* * *

– Я сапожник. Я не имел дела ни с военными, ни с государственными тайнами, а только с секретами, как шить сапоги и дамские туфли. Тогда – почему я здесь? Если это МГБ, то я не должен здесь быть, а раз я здесь, значит, это не МГБ.

Ему казалось чудовищным, что этот следователь, юрист с высшим образованием, не понимает такой простой, такой очевидной истины, не требующей доказательств. Сколько следователь ни бился, сколько ни бил подследственного, тот не отступал от своего железного логического построения. И чего только с ним ни делали, чтобы убедить, что он именно в МГБ, – убеждали бессонницей, холодом и жарой, голодом и жаждой, били, пинали, а он все равно твердил свое:
– Если это МГБ, то я не должен здесь быть, а раз я здесь, значит, это не МГБ.

Следователь доложил об этом сапожнике начальнику, скорее в качестве курьеза, вот, мол, какой псих попался – что я с ним ни делаю, не верит, что он в МГБ.

– В карцер сажал? – деловито спросил начальник.
– А то как же! Сажал.

Когда на допрос явился начальник, чтобы своим авторитетом вразумить подследственного, у того мелькнул лучик надежды – а вдруг… На вопрос начальника: «Так что тут у вас за хреновина?» - сапожник повторил свою, как ему казалось, неотразимую формулу.
– Как так не МГБ? – закричал возмущенный начальник. – А это что? – И он стал тыкать указательным пальцем себя в плечи и грудь, указуя на свой эмгэбэвский мундир.

– Когда я был на фронте, – начал свое повествование сапожник, – мы с товарищем, а служили мы в дивизионной разведке, как-то обратили внимание на двух офицеров, шедших впереди нас…

Следователь и его начальник переглянулись и стали слушать рассказ сапожника – им было любопытно, что хочет поведать этот чудак.

– Они нам не понравились: ни как шли, ни как оглядывались, ни как были с иголочки одеты. Мы их задержали, и оказалось, что это немецкие офицеры, переодетые в советские мундиры…

Закончить свой рассказ-аналогию ему не пришлось, так как он был сшиблен ударом руки следователя. Аналогия обошлась ему в двойной карцерный срок. Он его выдержал, но вышел из карцера в страшном виде. И всё равно, чуть живой, продолжал твердить свою логическую формулу, казавшуюся ему непоколебимо доказательной, и была она для него, полностью бесправного арестанта, единственной защитой, единственной надеждой, единственной соломинкой.

Его непоколебимость, его готовность на муки во имя своей убежденности утвердили следователя и начальство в мысли, что этот арестант, конечно же, псих. И его направили на консультацию к психиатру.

Врач ему не понравился. После первых же вопросов врача сапожник сказал:
- Я думал, что раз вы врач, то будете спрашивать меня о моем здоровье. А вы задаете мне вопросы, как будто вы следователь, а не медицинский работник. Если бы вы спрашивали о моем здоровье, я бы вам все рассказал. Говорить с вами я отказываюсь.

Его показали другому врачу.

Внимательно посмотрев на стоящую перед ним человеческую фигуру – истощенную, изможденную, высохшую, с мученическими глазами, врач без лишних разговоров полувопросительно-полуутвердительно сказал:
– Пожалуй, стоит положить вас в больницу недельки на две.
– На четыре, доктор! – быстро и страстно вскрикнул сапожник и невольно сложил руки в умоляющем жесте.
– Ну, – сказал доктор, начав что-то писать, – попробуем на четыре.

На первый взгляд может показаться странным такое терпеливое отношение следователей к отказу сапожника говорить с не понравившимся ему врачом и решение показать подследственного другому врачу. Просто в стране, обюрокраченной сверху донизу, даже в МГБ были свои бюрократические правила. Вот характерный тому пример.

Пришли арестовывать вдову поэта Багрицкого. Когда был закончен обыск, начальник арестной группы потребовал у Лидии Густавовны паспорт. И тут обнаружилось, что в ордере на арест значится Елена Густавовна, а в паспорте она значилась как Лидия. Непорядок! Пришедший извинился, сказал, что ордер недействителен, что надо все выяснить. Лидия Густавовна тихим голосом и очень логично стала объяснять энкавэдэшнику, что это наверняка опечатка, что в Москве она единственная Багрицкая, что «Густавовна» чрезвычайно редкое отчество и что, конечно же, речь идет именно о ней. Но тот сказал, что он не имеет права ее арестовывать, пока все не выяснится. И они ушли, оставив Лидию Густавовну и ее сына Севу в развороченной обыском квартире. Лидия Густавовна как раз заканчивала лечение зубов. Она понимала, что недоразумение с именами быстро прояснится и ее заберут, а там, куда ее заберут, ее зубные проблемы никому не будут интересны. Она три ночи ночевала у своих друзей, успела долечить зубы и договориться с родственниками и друзьями о дальнейшей судьбе сына. После последнего посещения зубного врача она вернулась домой, и той же ночью ее взяли.

Точно так же и с сапожником: раз назначен на консультацию, значит, консультация должна состояться. Да здравствует бюрократизм!

Благодаря этому больничному месяцу он дотянул до смерти Сталина, а выйдя на свободу, добился истины и проник в тайну, почему его, малограмотного сапожника, загребли.

Все началось с того, что у сапожника испортился радиоприемник. Это факт номер 1. И случилось это как раз тогда, когда было всенародно оповещено по радио о дне и часе выступления товарища Сталина. Ну как не послушать выступление вождя! И сапожник бросился к соседке слушать Сталина по ее радиоприемнику. Это факт номер 2. Вскорости случилось жене сапожника поссориться с соседкой из-за какой-то бытовой пустяковины, что в условиях коммунальной квартиры дело обычное. Это факт номер 3.

Кто мог предугадать, что проистечет из совокупности этих трех случайных фактов?

Особенно обидным показалось соседке то, что сапожникова жена обозвала ее вздорной бабой. В ее коммунальном сознании начали вызревать планы мести. Тут подоспела кампания по борьбе с космополитами, а сапожник и его жена были евреями. А вдобавок к мести была сладкая тайная мысль, что если сапожника возьмут, а семью вышлют, то удастся присоединить освободившуюся комнату к своей, и получится у нее двухкомнатная квартира.

В стране, где доносительство поощряемо, а недоносительство наказуемо, самый верный и безопасный способ отомстить – это написать донос. И соседка, таясь даже от мужа, написала, что ее сосед, слушая вместе с ней по радио выступление родного Иосифа Виссарионовича, все время саркастически улыбался…

* * *

В кювете на боку лежал человек. Пьяный? Сердечный приступ? Казакевич подбежал к кювету, наклонился над лежащим. Их взгляды встретились: Казакевич смотрел в лицо лежащего сверху вниз, а лежащий смотрел на него снизу вверх. Так они глядели в глаза друг другу несколько секунд, как вдруг Казакевич воскликнул:
– Это вы, Борис Леонидович? Что вы здесь делаете?
– Лежу, – спокойно ответил Пастернак.
– И давно? – в растерянности спросил Казакевич, – как-то уж очень по-домашнему звучал голос Бориса Леонидовича, как будто лежать в кювете – дело обычное, да и лежал он там как-то очень улежисто.
– Да с полчаса будет, а может быть, несколько поболее, – раздумчиво ответил Пастернак.
– Так почему бы вам не встать?
– Пробовал. Не смог. Видимо, что-то вывихнул.
– А за все это время никто из братьев-писателей здесь не проходил?
– Как же, проходили. Группами и поодиночке.
– Отчего же вы не позвали? Дали бы повод кому-нибудь сотворить добро.
– А я их жалел. – И, увидев на лице Казакевича недоумение, пояснил: – Не хотел ставить в затруднительное положение. Идет человек, он уверен, что у него на данный момент все в полном порядке, как вдруг, откуда ни возьмись, чуть ли не из-под земли перед ним вырастает гигантская проблема, как правило, неразрешимая: что делать? Не подать руку упавшему – уж очень скверное дело, а подать – очень страшно – на виду у проходящих и в оба глядящих.
– Да, на-ухо-доносоров как песку морского. Однако надо вставать, а не то к вывиху еще и радикулит належите. Беритесь за мои руки.

Но Пастернак не спешил браться за протянутые руки, а, серьезно глядя на нависающего над кюветом Казакевича, понимающе и как-то заранее прощая, слегка прищурившись, спросил:
– А не боитесь?

Казакевич, будто не услышав вопроса, сказал:
– Не бойтесь, Борис Леонидович, опирайтесь смело на мои руки, они выдержат, даю полную гарантию.

Это произошло недалеко от дачи Пастернака, и, хотя и медленно, они добрались до крыльца.

Комментарий:
Этот эпизод произошел в то время, когда после выхода за границей романа Пастернака «Доктор Живаго» его исключили из Союза писателей и он стал «неприкасаемым».


Фото автора этих воспоминаний Галины Осиповны Казакевич –

из семейного архива ее дочери Ларисы Казакевич
Количество обращений к статье - 2444
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (3)
Гость | 14.07.2013 20:19
Ныне на Руси в СМИ, опекаемых властью, не в чести публикации на подобные темы.Причины известны.
Гость | 12.07.2013 16:41
Дело в том, что это разные истории: одна - про старика-сапожника, а история в больнице - про совершенно другого человека.
Гость Кризман | 12.07.2013 02:08
Хорошие воспоминания. Не очень понятно, правда, как простой сапожник мог попасть в одну больницу с бывшим следователем. Тоже, видимо, какая-то ошибка вышла.
Вот такие следователи измывались над сотнями людей. Неужели им после этого никто не мстил? В г. Калуш в западной Украине, по слухам, произошел такой случай. Советский следователь закатал настоящего бендеровца на 25 лет. Бендеровец в лагере умер.Потом наступили относительно спокойные послесталинские времна. Сын этого бендеровца, возвратившись из армии, нашел этого следователя, и убил его ножом в его кабинете.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com