Logo


Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!


RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Зюня из Одессы
Григорий Канович

Мы познакомились с ним случайно. Каждое утро он выныривал из темного подъезда старого дома с облупившимися стенами в загаженный собаками скверик, выходивший с безалаберной и шумной улицы имени героя Варшавского гетто Мордехая Анилевича, где он, старик, жил, на более тихую и просторную улицу другого легендарного еврейского героя - Бар-Кохбы, садился на выщербленную деревянную скамейку под благообразным тенистым платаном и принимался тонкой, обломанной веточкой отпугивать от заскорузлого, смахивающего на древний пергамент, лица настырных мух, которые своими до неприличия дерзкими приставаниями не давали ему покоя. Веточка была сухонькая, старенькая, как и сам жилец дома с облупленными стенами; на ней, как и на нем, едва держалось несколько жухлых и жалких листиков, подуй ветерок покрепче, и они облетят.

Когда докучавшие ему мухи улетали к соседнему мусорному баку, чтобы полакомиться каким-нибудь зловонным деликатесом, старик ненадолго засыпал. Может, это только со стороны казалось, что он дремлет, а, может, он просто прикрывал свои утомленные глаза - пускай, мол, хоть в конце его ухабистого земного пути немного отдохнут немножко, смотри, не смотри, ничего нового в его патриаршем возрасте на белом свете уже не увидишь.

Иногда старик надвигал на маленькие, как морские ракушки, уши соломенную шляпу, запахивал потертую куртку, вставал с деревянного трона и, подстегивая себя неразлучной веточкой, прохаживался в допотопных, советского производства, сандалиях, привезенных на Ближний Восток из бывшего Советского Союза, от улицы Мордехая Анилевича до улицы Бар-Кохбы и обратно.

По правде говоря, первый раз, когда я его увидел, то собирался по обыкновению пройти мимо съежившегося незнакомца, как проходят мимо одиноких и захиревших деревьев, тоскующих о своей далекой и славной молодости, о тех временах, когда они тянулись к синему небу, чтобы своей буйной праздничной зеленью порадовать Господа Бога, не мороча Ему голову своими жалобами на недуги, на утраты и обиды, но что-то меня вдруг остановило - взгляд мой зацепился за веточку с жухлыми листиками, которой старик, когда вставал и совершал вокруг платана короткие прогулки, погонял, словно хлыстом, свои худые, в широких, белых панталонах, ноги, упорно отказывавшиеся отрываться от земли, словно они были вмурованы в раскаленный асфальт.

- Простите, - вдруг обратился он ко мне, - вы говорите по-русски?

- Да.

- У нас в Одессе, скажу вам по секрету, все говорили по-русски... даже греки, - сказал он с приветливой, чуть озорной улыбкой, которая была моложе его на уйму лет, и обмахнулся своей веточкой, как японским веером. - А тут... в ИзраИле не с кем и поговорить. Все суетятся, спешат, бегут...

Слово «Израиль» он произнёс с ударением на третьем слоге и еще раз задорно улыбнулся. - Извините, я вас, наверно, задерживаю?

- Нет, нет, - солгал я, чтобы не обидеть его.

- Каждый день с девяти утра до двенадцати и с четырех до семи я сижу вон на той скамейке под платаном. Надеюсь, вы отсюда видите её?

- Вижу.

- Это мое постоянное место в ИзраИле. Так вот, сижу и терпеливо жду, авось, кто-нибудь из прохожих присядет рядом. Жена моя Люся говорит, что когда я умру, а умру я, по-видимому, скоро, эту скамейку назовут моим именем – скамейка имени Зюни из Одессы... По паспорту я, как вы понимаете, Зиновий, но меня все всегда почему-то звали ласкательно - Зюней... Так будем же знакомы.

- Очень приятно, - ответил я и тоже назвал своё имя, чувствуя, как в моем сердце затеплилась симпатия к этому сгорбленному, антикварному старику. Я вдруг поймал себя на мысли, что теперь наше знакомство с ним вряд ли оборвётся и будет наверняка иметь какое-то еще неясное для меня, скорее всего мимолётное продолжение. - Разве, многоуважаемый Зюня, за целый день никто к вам так-таки и не присаживается? Разве все проходят мимо?

Зюня прищурился, посмотрел на меня насмешливо-игривым взглядом и сквозь частокол вставных зубов с ехидной ленцой процедил:

- Почему вы так думаете? Я же не тифозный. Присаживаются. Но как назло всякий раз не те....

- Что, прошу прощения, значит не те?.. Не вашего возраста?

- Не те, кто говорит по-русски... Больше всего местные люди... Старухи с полными авоськами фруктов и овощей, чтобы перевести дух, молодые женщины с детишками в колясках или с пушистыми, вроде бы китайскими собачками на коленях. Бывает, конечно, что кто-нибудь возьмет да и спросит о чем-то по-ихнему, поздоровается, бросит «бокер тов», а я, скажу вам по секрету, на иврите ни бэ, ни мэ... только улыбаюсь, как последний олух. Ведь улыбку и слёзы все и без всякого перевода понимают. Правильно я говорю?

- Правильно. Все понимают, - сказал я, удивляясь его говорливости и желанию как можно дольше поддержать негаданно завязавшуюся беседу.

- Скажу вам по секрету, я тут уже восьмой год живу, а кроме «бокер тов» только «беседер» и «ма нишма» знаю. Маловато для одессита, который любит всласть почесать языком.. Бывает, конечно, что и наши, говорящие по-русски, присядут. Курят одну сигарету за другой, жвачку жуют, лузгают семечки и матерятся наперегонки. Если бы вы только знали, как они матерятся! В пять, а то и в шесть этажей. Похлеще, чем в Одессе, а ведь она на весь мир своими крепкими выражениями славится. Вонь от мата коромыслом стоит. Вы, наверно, не поверите, но я никогда в жизни не матерился, хотя полвека не в санатории для пионеров-отличников работал, а на стройках, где без мата как без кирпичей или цемента ну никак не обойтись... Никогда я свой рот матерщиной не поганил. Даже когда мне очень хотелось... А вы, я сужу, извините, по вашему внешнему виду, тоже, по-моему, не материтесь....

- Каюсь, порой приходится...

Моя откровенность, видно, пришлась ему по душе, и он, смешно путаясь в своих нелепых панталонах, попытался ускорить шаг, чтобы если уж не поравняться со мной, то хотя бы слишком от меня не отстать.

- Маленькая просьба. Если вы можете, не мчитесь от меня во весь опор далеко вперёд, это, не про вас да будет сказано, я уже рвусь к финишу, а вам еще рановато. И говорите, пожалуйста, громче... Со слухом у меня проблемы с самого детства. Боюсь, что когда наш всемилостивейший Господь Бог призовёт меня к себе, я не услышу Его голоса. Моя дочь Диана обещала купить мне слуховой аппарат... В Одессе, скажу вам по секрету, кроме моря можно всё купить.

- Ну, раз обещала, то обязательно купит. И вообще надо верить, что Бог вас к себе позовёт нескоро, - искренне утешил я его, попутно узнав, что его дочь Диана проживает в Одессе.

- Нескоро, - хмыкнул он и снова одарил меня игриво-насмешливым взглядом. - Какой хозяин, скажите на милость, любит, когда у не-го засиживаются в гостях? А я уже, спасибо нашему Главному Хозяину, засиделся под Его крышей... Пора честь знать и откланяться....

Его было интересно слушать, но на такую долгую беседу с незнакомым человеком я, право слово, не рассчитывал, у меня были неотложные дела в городе, и я уже готовился по-дружески с ним попрощаться до следующего раза. Но Зюня уловил мою нетерпеливость и великодушно произнес:

- Очень рад был с вами познакомиться, - он помолчал, пожевал свои иссохшие губы и добавил: - Но, если позволите, как испокон веков повелось у нашего брата-еврея, еще один малюсенький вопросик вдогонку. Можно?

- Да, - удостоил я его своим не очень вдохновляющим согласием.

- Вы в шахматы играете?

- В юности играл... Сейчас некогда. Работа, работа, работа...

- Жаль... У нас в Одессе все евреи в шахматы играли. Даже знаменитый пианист Эмиль Гилельс. Говорят, что Эмиль играл хуже, чем на рояле, но играл и даже выигрывал. Мир не перевернулся бы, если бы мы с вами сели на скамеечку под платаном и одну-другую партишку сыграли бы. Вспомните молодость, и, как Ботвинник или Капабланка, двиньте, пожалуйста, пешку с клеточки е-2 на клетку е-4, а дальше всё само собой пойдет. На всякий случай я бронирую за вами белый цвет...

И Зиновий, когда-то игравший, видно, не хуже, чем знаменитый Эмиль Гилельс, улыбнулся своей обезоруживающей, не по летам задиристой улыбкой.

- Спасибо за бронь и до свидания, - сказал я, не прельстившись забронированным первым ходом белыми.

Старик долго провожал меня взглядом, как будто он стоял на перроне, а я догонял уходящий поезд.

- До свидания, - промолвил он и помахал мне своей мухобойкой-веточкой.

Долгое время наши пути с Зюней не пересекались. Когда я проходил мимо скамейки, то она либо пустовала, либо была оккупирована незнакомыми людьми, и я уже почти не сомневался, что с ним случилось что-то неотвратимое. Мне не хотелось думать о самом печальном варианте, но в голову упрямо лезли только мысли о смерти, о том, что старик и без слухового аппарата, обещанного дочерью Дианой всё-таки услышал призыв Господа, нашего Главного Хозяина, и, вдоволь погостив на этой грешной земле, откланялся. Я корил себя за то, что не осведомился, в какой квартире и с кем кроме жены Люси, намеревавшейся присвоить его имя скамейке в сквере, он живёт, есть ли у него в Израиле дети, внуки, родственники. Не может быть, чтобы никого не было. Неужели старики приехали доживать свой век в стране, в которой у них нет ни одной родной души и им не на кого опереться?

Если Зюня жив, решил я, то обязательно сыграю с ним в шахматы. Белыми ли, черными ли, не имеет значения.

Был бы только жив!

Как же я обрадовался, когда через неделю ещё издали увидел его под платаном в прежней позе, в той же экипировке – надвинутая на уши соломенная шляпа, тяжелые сандалии на босу ногу, полотняные панталоны. Единственным сюрпризом была для меня только шахматная доска, которая вместе с ним грелась на солнце. На её разрисованной поверхности красовались два вздыбившихся друг против друга коня - белый и черный, чуть ниже на кромке была выгравирована дарственная надпись «Зиновию Каплану в день его шестидесятилетия от коллектива третьего Одесского стройуправления» и год «1984».

- Вы, как я вижу, уже приготовились к бою, - после обмена короткими приветствиями сказал я.

- Я всегда к бою готов... Всегда!.. Был бы только противник, которому можно дать мат. Чего греха таить, иногда прихватываю с собой доску. А вдруг среди прохожих найдется какой-нибудь желающий, партнер. Но до сих пор я так никакого соперника и не дождался. Говорят, морская набережная игроками кишмя кишит. И специальные столики там сколочены. Но к морю я уже не ходок. От ходьбы в горку сразу же задыхаюсь. Вас сам Бог послал. Может, вы согласитесь, и мы с вами скрестим шпаги...

- А доска у вас красивая, - промолвил я уклончиво, продолжая стоять под платаном.

- Приятно слышать. Скажу вам по секрету, все, что я нажил, я оставил дочери – квартиру на Матросском спуске, машину «Жигули», дачу в Ланжероне, свои награды - медали «За оборону Одессы» и «За доблестный труд», а эту доску и любовь привёз сюда.

- Любовь?

- Меня удивляет ваше удивление. Вы, наверно, ни разу не были в Одессе. Этот город нельзя не любить. Какой-то босяк-остроумец сказал, что даже покойники любят Одессу.

- Ух, ты! Лихо сказано!

- Жалко, что я не сплю по ночам, даже таблетки не помогают, а то ходил бы и ходил бы во сне по Одессе до самого рассвета. По Дерибасовской, по Ришельевской, по Привозу... - Зюня открыл доску и стал торопливо расставлять фигуры: - Ну что? Начнем, пожалуй, как пел покойный Лемешев. Ваш ход!

Он так меня упрашивал, что отказаться я не мог. Ничего со мной не станет, подумал я, если из гуманных соображений я сыграю с ним «партишку». Мы же под этим платаном не за почётное звание чемпиона мира поборемся.

Проще всего было бы сделать несколько ходов, зевнуть фигуру и сдаться. Но такая быстрая и умышленная капитуляция никак не устроила бы Зюню, он, видно, жаждал честной борьбы и достойного сопротивления. Для такой упорной борьбы в моем скудном шахматном распоряжении не было необходимых средств - ни домашних заготовок с неожиданными и смелыми жертвами, ни хитроумных комбинаций, я понятия не имел о дебютах и эндшпилях, о защитах Нимцовича и Каро-Канна, о ферзевом гамбите, я вообще давно к шахматам не притрагивался, и мне, вообще-то говоря, было абсолютно все равно, выиграю я у своего противника из Одессы или с треском продую. Единственное, в чём я и впрямь был заинтересован, так это в том, чтобы приободрить, душевно поддержать одинокого человека, волей судьбы заброшенного вместе с Люсей в конце его долгой и нелегкой жизни в заштатный приморский город Израиля, так не похожий на родную Одессу. Я вдруг представил себе, что передо мной на скамейке сидит не Зюня из Одессы в своих допотопных, еще советского производства, сандалиях и в широких, как паруса, панталонах, а мой отец, который не только никогда в шахматы, но даже в простонародные шашки не играл, знать не знал знаменитого пианиста Эмиля Гилельса, не строил высотные дома, не отдыхал на своей даче в Ланжероне, не получал от швейной артели «Рамуне» - «Ромашка» или городского комбината бытового обслуживания именных подарков к своему шестидесятилетию, а день-деньской корпел за своим преданным, трофейным «Зингером», и меня с ног до головы окатило зябкой волной не то стыда, не то жалости, а, может, тем и другим чувством вместе. Каково же было бы моему отцу, будь он на месте этого Зюни, у которого дочь Диана и сын оказались бы с ним на совершенно разных континентах - на Украйне и в Америке, а сам он, их любимый родитель, их заступник и защитник, - на Земле обетованной?

- Сыграем, Зюня, - сказал я с какой-то поспешностью, стараясь избавиться от внезапно нахлынувших сравнений. - Но только с одним условием: без реванша. Времени у меня в обрез. Кто проигрывает, тот выбывает. Договорились?

- Ладно, - неохотно согласился Зюня. Он медленно, по-профессорски достал бархатный футляр с очками, протёр их чистым носовым платком, напялил на переносицу и бережно, с тоскливой лаской поправил фигуры, словно они были не из покрытого лаком дерева, а живыми, трепетыми существами.

Партия развивалась мирно. Я долго задумывался над каждым ходом, чтобы не ударить лицом в грязь, а Зюня блицевал.

- За вами не угонишься, - заметил я с некоторой изумленной завистью.

- Привычка. Когда-то, лет пятьдесят тому назад, скажу вам по секрету, я был перспективным кандидатом в мастера спорта. В сеансе одновременной игры на двадцати досках я единственный из участников, а состав подобрался на славу, сделал с самым неповторимым кудесником Михаилом Талем ничью.

- О-о-о!

- А вы не окайте! Когда-то я был мужчиной что надо... Умел и дело делать, и выпить, и лезгинку сплясать....

- Вы и сейчас мужчина.

- Не льстите, сударь. Мужчина во мне уже давно умер. Шах!

Я прикрыл короля конём.

- А я вас недели две не встречал.

- Жена болела. Очень Люся болела... У неё что-то с легкими. Я уже хотел подкрепление вызывать – звонить в Одессу Диане. И сыну моему Эдику в Чикаго решил сигнал бедствия послать, чтобы немедленно прилетел. Диана, может быть, тут же примчалась бы, а за Эдика я не ручаюсь - у него там, скажу вам по секрету, большущая клиентура - дай Бог такую каждому еврею. За два дня до болезни мамы Эдик позвонил по телефону и сказал, что на прошлой неделе вырвал у вице-губернатора Чикаго гнилой зуб мудрости. Господи, Господи, до какого же счастья мы, евреи, дожили – наш парень у вице-губернатора зубы рвет, а тот ему за это еще пачками зелененьких платит! Кто бы раньше мог подумать о таком счастье в Одессе? Это даже самому Леониду Утёсову в голову не пришло бы. Правда?

- Чистая правда – не пришло бы.

Зюня неожиданно оборвал рассказ и стал что-то лихорадочно искать под скамейкой.

- Заболтался и нечаянно рукавом смахнул с доски офицера, - сказал он. - А офицер, скажу вам по секрету, слишком большая фора.

Ни о чем секретном Зюня не сообщал, но зачастую вставлял в предложение для большей, что ли, доверительности и красочности это неуместное, укоренившееся в его лексиконе присловье.

- Не беспокойтесь. Я подниму вашего офицера, - успокоил я его, нагнулся и водворил на место оброненную фигуру.

- Спасибо. Трудновато стало мне, старику, землице кланяться – нагнусь, а разогнуться не могу. - Он сделал длинную рокировку и продолжал: - Так на чем же мы с вами остановились? Ах, да! На моих потомках... Плохо, конечно, когда потомки не успевают к похоронам родителей. Но что поделаешь? Ведь, если хорошенько подумать, таков железный закон природы: детям жить, а нам, старикам, помирать...– Он вздохнул, отправил сползшие на конец носа очки в роговой оправе на прежнюю высотку, взял белого пехотинца противника и повертел в своей большой, с набухшими венами руке. - Сейчас я у вас, милейший, пешечку съем. С лишней пешкой шагать к победе веселей, как говаривал директор шахматного клуба, мой первый учитель Евсей Исаакович Зельдин.

- Ешьте, ешьте. Пусть Вам будет на здоровье, - сказал я, надеясь, что это начало Сталинграда и что через пять-десять ходов я буду наголову разбит.

- Если хотите, можете взять свой ход обратно. Вам я в порядке исключения разрешаю.

Зюня оживился, глаза его засияли. Видно было, что он испытывает удовольствие от собственного многословия, от своей доброты и великодушия. Зюня, согбенный, невзрачный Зюня в нелепых штанах и доисторических сандалиях весь светился изнутри, и этот свет озарял и меня, сливался с лучами расточительного израильского солнца, с зеленым, прохладным свечением листьев векового платана, колеблемых легким и благодатным ветерком.

До миттельшпиля было еще далеко, но я уже лишился второго пехотинца. Зюня глубоко задумывался над каждым ходом, готовя мне очередную западню. То и дело склоняясь над доской, он пристально разглядывал нестройные порядки моего войска и бормотал себе под нос избитую песенку про Костю-моряка, который привозил в порт шаланды, полные кефали, и при появлении которого в порту в почтительном порыве вставали все биндюжники Одессы.

Пока Зюня погружался в свои раздумья, я старался отвлечься от игры и задать ему какой-нибудь нешахматный вопрос – чаще всего о его детях.

- Диана и Эдик к вам в Израиль часто приезжают?

- Реже, чем эта... забыл ее фамилию... чернокожая советница Буша, - отвечал он, не отрывая взгляда от доски и борясь со сползающими на кончик носа очками.

- Кондолиза Райс.

- Так точно.

- Им Израиль нравится?

- Нравится... Очень нравится. Но оба они не хотят жить ни с арабами, ни с евреями. Диана, та замужем за украинцем Петро Луценко. Он у нее заведующий кафедрой в Одесском сельхозинстуте. А Эдик говорит, что тут слишком много Моисеев.

- Слишком много Моисеев? Каких Моисеев?

- Отвечу вам чуть позже, а пока, вы, милостивый государь, вы попали под связку и, потеряете, по-моему, качество. А без качества, как поется в известной песне, жизнь плохая, не годится никуда...

- Пора, видно, белый флаг вывешивать. Не подобает мне с такими мастерами тягаться.

- Нет-нет, - перебил меня Зюня. - Полугаевский у Портиша выигрывал и без качества, - решительно остудил он мою пораженческую решимость и, чтобы еще больше привязать к скамейке, вернулся к ответу на мой вопрос.

- Мой Эдик говорит, что в нашем государстве каждый встречный и поперечный – Моисей, потому, что он и только он точно и безошибочно знает, по какому пути ИзраИлю следует идти... А что же в итоге получается?

- Что же? - подыграл я ему.

- А получается, говорит мой умненький Эдик, вот что: каждый Моисей изо всех сил тянет в свою сторону, и в результате сторон, куда надо бы ИзраИлю идти, хоть отбавляй, а пути как до сих пор не было, так и нет..

- Что и говорить, к зубному кабинету верный путь куда легче найти, - сказал я не без подковырки и, чтобы как-то сгладить свою дерзость, спросил:

- А ваша Диана с братом согласна?

- Она не согласна. Будь она согласна, разве Луценки купили бы в ИзраИле квартиру.

- Квартиру? - выпучил я на него глаза.

- Ту, где мы живём... Эдик похвалил покупку. Вовремя, говорит, надумали, на случай вынужденного отступления с «ридной матери» Украины. Мол, мало чего там может произойти. Квартира хорошая, три комнаты, кухня, балкон, а главное - скамейка рядом, платан, русский магазин «Наташа» с пивом «Балтика» и свиными сосисками. Пива мне нельзя, а свинину, скажу вам по секрету, я обожаю... Пока мы живы, будем квартиру Дианы сторожить...

Больше его расспрашивать было неудобно, я и так превысил свой лимит любопытства, но Зюня, словно почувствовал, что у меня еще один вопрос повис на губах, продолжил:

- В Иерусалиме в университете на медицинском наша внученька Лора, младшая дочка Дианы, учится. Тут ее имя переделали на Лиору. Иногда она к нам на субботу и на праздники приезжает. Тогда мы сторожим квартиру втроем. Эдик прав. Ведь уже сейчас в Киеве, скажу вам по секрету, погромщикам памятники ставят, а в другом украинском городе, я забыл, в каком именно, грозятся всех жидов в Днепре утопить. Если в Одессе с евреями станет худо, Диана и Петро переберутся сюда – она с компьютерами на «ты», он - крупный специалист по растениям и фруктам. Чего-чего, а растений и фруктов в ИзраИле – завались, к тому же оба шпарят по-английски, хоть и не родились в Лондоне, а на Канатной улице... Словом, не пропадут.

Зюня сам не заметил, как мало-помалу втянулся в разговор. Выиграв кроме двух пехотинцев еще и качество – ладью за слона, он вдруг против моего ожидания сник и потерял к партии прежний интерес – то ли устал, разморился на солнце, то ли разочаровался в моих способностях дать ему достойный отпор. Он стал меньше задумываться над ходами и, в конце концов, имея явное позиционное и материальное преимущество, предложил мне ничью, которую я из уважения к его прошлому высокому рейтингу не принял.

- С какой стати вы предлагаете мне ничью, когда у вас выигрышное положение?

- К вашему сведению у меня, дорогой мой товарищ, уже все положения проигрышные. Жалко, что, как говорил мой учитель Евсей Исаакович Зельдин, только с одним игроком нельзя сыграть вничью. С «малхемовесом». Ботвинник ему проиграл, Бронштейн... Таль... Скоро и кандидат в мастера Зюня Каплан ему проиграет...

- С кем, вы сказали, нельзя сделать ничью?

- На идише «малхемовес» означает смерть. Каждый с удовольствием предложил бы ей ничью. Но она ни с кем на ничью не играет. Знаете что, давайте отложим нашу партию на другой день. Вы ведь и завтра пройдете мимо моей скамейки, и послезавтра, и послепослезавтра, а мне делать нечего, за это время я успею еще раз внимательно проанализировать и оценить свою и вашу позиции и спокойно буду вас ждать на свежем воздухе..

- Пройти-то, наверно, пройду. Но я не могу вам обещать, что у меня будет время для доигрывания, - сказал я.

- Если будет, то обязательно доиграем, - настаивал Зюня. - Обязательно. Несмотря на мои очень уж неприличные годы, память у меня, скажу вам по секрету, хорошая. Я все восстановлю без всякого обмана, ничего не прибавлю и не убавлю, расставлю на доске всё как было. Можете быть уверены. Или начнем новую партию?

- Уж как вы захотите, - пообещал я ему и поднялся со скамейки.

Зюня сгреб с нее выигранные им фигуры и, нервно мигая, посмотрел на меня пронзительным, прощальным взглядом, таким, каким когда-то, бывало, в Литве, в Вильнюсе, смотрел на меня мой престарелый отец, неусыпный сторож моей жизни, когда я брался за ручку обитой дерматином выходной двери его квартиры и когда, как всякий раз ему казалось, я уходил от него навсегда.

Дела вынудили меня надолго из солнцем зажаренного, как шашлык, Израиля уехать в страну исхода и, если честно признаться, в суматохе чужого города я успел, к стыду моему, забыть про Зюню, про скамейку под ветвистым платаном и недоигранную партию, в которой у меня не было никаких шансов на спасение.

Но по приезде домой меня почему-то снова потянуло на ту дорожку, на засиженную, выцветшую скамейку, на которой целыми днями сиднем сидел сторож дочкиной квартиры Зюня Каплан, но и на дорожке, и на скамейке я встретил чужих людей, которые курили, караулили свои свертки и целлофановые мешки с продуктами, ласкали своих пушистых баловней-пекинесов, а иногда кое-кто оглашал тихие окрестности въевшимся в кровь импортным сквернословием.

Но всякий раз, когда я проходил мимо платана (а проходил я мимо него чуть ли не через день), то заслуженного строителя Украины Зиновия Каплана там не заставал.

Томимый дурными предчувствиями, я старался менять график своего прохода через скверик мимо скамейки, но картина, к великому сожалению, не менялась.

Видно, жена Зюни Люся - вторая сторожиха квартиры дочери Дианы Луценко - снова захворала, а у внучки Лиоры в университете начались зачеты и экзамены, и, кроме самого Зюни, за больной некому ухаживать.

Может, и сам старик занемог. Не богатырь же... Как никогда, мне вдруг захотелось доиграть с ним отложенную партию или попробовать взять реванш в новой, снова пожертвовать своими пехотинцами и попасть под связку, которая неизбежно ведет к потере качества и позорному проигрышу..

Но моим хотениям, к несчастью, не суждено было сбыться.

На одном из уличных фонарей близ улицы имени Мордехая Анилевича мне бросилось в глаза развевающееся на ветру похоронное извещение с оборванными не ветром, а злоумышленником краями, обычным в таких случаях благословением памяти и до ужаса знакомой фамилией – «Зиновий Каплан»

Опустив голову, я постоял возле фонаря, а потом направился, словно к надгробью, к скамейке, сел и вдруг среди кучки окурков, стаканчиков из-под мороженого, брошенных целлофановых мешочков с надписью «Зиль вэзоль» - «Самые дешевые товары» увидел тонкую, почти растоптанную веточку с жухлыми, полуживыми листочками, которой Зюня столько лет обмахивался, отпугивая настырных, израИльских мух.

Я бережно поднял ее, как реликвию, с земли, очистил от пыли и в сумраке, опустившемся на разгоряченный город, медленно и суеверно стал ею обмахиваться. Мухи уже давно спали беспробудным сном, и я толком не знал, кого же я в тот вечер отпугивал доставшейся мне в наследство от Зюни веточкой – может, собственное бессилие что-то изменить и вернуть, может, избавляющее от тревог и дурных предчувствий беспамятство, а, может, подкрадывающегося тихой сапой «малхемовеса», с которым еще никому не удалось сыграть вничью и разойтись миром...

Декабрь, 2007

Количество обращений к статье - 3716
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com