Logo


Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!


RedTram – новостная поисковая система

На еврейской улице
Рассказики
Марат Баскин, Нью-Йорк

ДЕДУШКА

Дедушка любил рассказывать о революции, о войне. И эти рассказы были всегда удивительны для меня и непонятны. Ибо во всех своих рассказах он уже был стариком. Как будто молодости у него совсем не было. Рассказывая о том, как в Петрограде он семнадцатилетним пареньком слушал выступление Ленина с балкона дворца Кшесинской, он вдруг по ходу рассказа говорил:
- Толкают меня со всех сторон. Народу тьма. А один матрос заступился. Говорит, не давите так, дедушку затопчете. Я запомнил его: тельняшка его была чем-то коричневым выпачкана. И волосы были рыжие-рыжие.

Рассказывая о том, как защищал он в двадцатые годы в самообороне местечко от бандитов, а было ему тогда лет девятнадцать, дедушка говорил:
- Бандиты со стороны Навоельни в поселок вошли. Мы вдоль улицы, кто где, залегли. А я за колодцем с ружьем засел. У нас всего три ружья было и пистолет у милиционера. Утро, туман, ничего не видно. И тут наш милиционер кричит мне: «Стреляй, дедушка! Они уже рядом». Ну, я и выстрелил. Наугад. И попал в их старшего.

Когда началась война, ему было лет сорок, а может, и меньше. Прошел он всю войну и дошел до Берлина. И рассказывая о том, как расписывался на рейхстаге, сказал:
- Все хотели расписаться. А я стою и не решаюсь. Кто я, простой солдат, подвозчик снарядов, а тут герои-бойцы вокруг. А командир говорит: не стесняйся, дедушка, пиши! Пусть гады знают, что и старики у нас воевали! И победили!

И потом, после войны, как я помню, его всегда называли Старик Брун. Как будто в местечке был еще какой-то Брун, не старик.

ТЕСТЬ

Я жил вместе с родителями жены. В большом кооперативном доме каждому жильцу были выделены маленькие кладовки в подвале, в которых можно было хранить всякие припасы на зиму: соленые помидоры, огурцы, капусту, компоты. Полочки от сырости за год сгнивали, ломались, покрывались плесенью, вздыбливались, горбились, как будто в них что-то прорастало и рвалось наружу. И тесть решил их заменить. У старых своих знакомых, а знакомых и друзей у него в Бобруйске было полно, он нашел нужные материалы, умельцы нам посоветовали, чем их обработать, что бы они долго стояли. И не требовали ежегодной смены. И мы с ним занялись этим делом. Честно скажу, из меня был мастеровой не ахти какой, и все основные работы проделывал он, а я работал за подсобника. И когда мы закончили дело, он вдруг сказал, задумчиво глядя на меня:
- Это уже вам все будет. Чтобы меньше потом хлопот было. Не для себя делаю…

И через месяц его не стало. Поехал в Минск делать простенькую операцию. И из-за ошибки врача она закончилась трагедией.

БАБУШКА

Мамина мама, моя бабушка, была очень религиозной женщиной, а гутэ идэнэ. В большой своей семье она единственная не умела читать и писать по-русски, хорошо знала идиш, но читать на нем не было что. И поэтому считалась безграмотной. Единственное, что она умела по-русски, это расписываться. И все. При этом ее старший брат был до войны секретарем горкома партии Киева. Младший брат был заместителем главного инженера в Гомеле, женился на белоруске. Одна сестра была заведующей столовой в нашем местечке, она вышла замуж за брата дедушки. А вторая вышла замуж за русского, очень хорошего человека, как все время говорила бабушка, несмотря на то, что он работал в НКВД, и уехала она с ним в Пензу. В общем, большая, интернациональная мишпоха.

Бабушка ела только кошерное, но в тогдашнем Краснополье кошерного как такового не было, и ее повседневная еда состояла из салатов, молока и хлеба. Над курятиной она долго колдовала, превращая самый маленький кусочек, в кошерное блюдо. Но это у нас не было каждый день, и готовилась только к субботе. Правда, нам она готовила все и из всего, говоря, что за нас она перед Богом все грехи принимает.

- А вам, киндерлах, надо все кушать, чтобы здоровыми быть, - успокаивала она нас.

Я никогда не видел, чтобы она отдыхала. Она всегда, что-то делала: на огороде, на кухне, по дому. Очень любила слушать истории из газеты” Известия”, особенно очерки популярной в то время Татьяны Тэсс. Сама она не умела читать, и я ей читал вслух, с выражением, как она просила, и она слушала, сопереживая всему и всем, при этом продолжая что-то делать по дому.

Она очень часто постилась по разным поводам, всегда за всех и никогда за себя, и обязательно в день моих экзаменов - и когда я учился в школе, и когда занимался в институте. Честно замечу, что это мало помогало. И за это мне было стыдно перед бабушкой: она за меня ничего не ест, а я сдаю не совсем хорошо.

Когда в белорусском журнале “Вожык” напечатали мой первый рассказ, счастливее ее не было на свете. Она скупила в газетном киоске все журналы и раздавала их знакомым. И не знакомым тоже.

- Дус из а грэйсэ зах! Это большое дело, - говорила она. И смотрела на меня, как на будущего Шолом-Алейхема.

Ушла она к Богу тоже за работой.

Я думаю, и сейчас она там молится за всех нас. Она, конечно, в раю. И работает. Без работы она и там не может!

ЛОШАДИ

Всю войну отец прошел командиром орудия маленькой 45-тки, противотанковой пушки, которая выдвигалась на передовую, почти перед самыми танками. Артиллеристов таких пушек считали смертниками. И так оно, по сути, и было. Я часто просил его рассказать про войну. Он почти никогда ничего не рассказывал о себе. Но часто вспоминал лошадей, которые тащили пушку. Может быть, потому, что он родом из простой еврейской крестьянской семьи, и отец его всю жизнь проработал конюхом в еврейском колхозе. Папа очень хорошо рисовал лошадей. Рисовал их на клочках бумаги, на газете, иногда просто на скатерти, за что получал нагоняй от мамы. Они получались у него, как живые. Только рисовал он не красавцев-иноходцев и скакунов, а простых неказистых лошадок с грустными большими глазами. Коровьими, как говорила мама. Жалко, что у меня не осталось ни одного клочка бумаги с папиным рисунком.

И потому его рассказы о войне были рассказами о лошадях. Он вспоминал, как тонули они в сивашских топях, как, взбираясь на Сапун-гору, ломали ноги, как пили отравленную воду из колодцев под Шяуляем. Он помнил кличку каждой лошади, помнил, где и как их находили и как теряли. Как они жили, и, как умирали. Он помнил даже немецкую лошадь Зельду, которая прибилась к ним возле Кенигсберга. Она ничего не понимала по-русски. Но исправно предупреждала о приближении своих бывших хозяев. И этим однажды спасла их во время привала в пустой немецкой деревушке.

А как тяжело было людям, он не говорил. Только однажды сказал, когда я очень его об этом попросил:
- Лучше тебе, сыночек, про это не знать! Не дай Бог знать, что такое война! Но мы люди, мы понимали, мы знали, за что воюем! А лошади ведь ничего не понимали. Ничего, - при этих словах его глаза стали влажными и он неожиданно для меня добавил, хотя сам никогда в жизни не ругался: - Даже выругаться от безысходности они не могли. Только ржали как-то по- другому, не так, как в мирное время.

НЕМЦЫ

Известие о начале войны застало отца в Гомеле, где он учился в педагогическом институте. Узнав о войне, он сразу поспешил в Краснополье, к матери. Добирался он туда долго: где на попутных, где пешком, и пришел, когда немцы были уже почти на подходе к местечку. Бабушка с младшим сыном Левой и дочкой старшего сына из Минска, которая гостила у них, ждала его, не уйдя с основным потоком бежавших евреев, говоря, что Исаак должен обязательно придти домой, и она никуда не уйдет, пока не встретит его. Папа где-то нашел в наполовину опустевшем местечке лошадь и подводу, и они подались в сторону Орши, где еще были наши, как говорили все. По основной дороге уже двигались немецкие части, немецкие десанты перекрывали все дороги. А те дороги, что еще были свободны, немцы периодически бомбили. И папа поехал лесом, уйдя от больших дорог. Но после нескольких дней пути лошадь совершенно устала, ее надо было покормить и, главное, напоить. По счастью, рядом оказалась река Проня. Но между лесом и рекой было довольно большое поле. И папа оставил бабушку с детьми в лесу, а сам распряг лошадь и повел ее к реке. Лошадь, почуяв воду, буквально тянула его за собой. И когда они вышли к берегу, и когда лошадь жадно припала к воде, папа неожиданно увидел немцев, сидящих у реки на противоположном берегу. С автоматами через плечо, они сидели на обрывистом берегу, опустив босые ноги в воду. Увидев человека с лошадью, они не схватились за автоматы, а замахали руками, заиграли на губной гармошке и начали кричать:
- Мужик, как дела? Ферд - карашо! Сталин капут! Колхоз капут!

И папа, впервые увидевший немцев, растерялся и едва не бросился сразу бежать назад к лесу. Но какое-то третье чувство его остановило: он внезапно понял, что если он побежит, немцы начнут стрелять. И он не успеет добежать до леса: простреливаемый участок слишком большой. И что тогда будет с мамой и детьми? Все эти мысли промелькнуло у него в голове. И он под улюлюканье и хохот немцев напоил лошадь и спокойно, как можно медленнее, повел ее от реки в сторону леса. Напоследок даже помахал немцам рукой, что вызвало у них бурной восторг:
- Рус карашо! Сталин капут! Дойчланд юбер алес!

Рассказывая эту историю, папа всегда в конце уточнял:
- Эти немцы еще не знали партизан!

СКАЗКА О СКАЗКЕ


Папа прочитал в своей жизни не так много книг. Но он помнил все стихи, которые учил в школе. Учился он сначала в еврейской школе, а когда ее закрыли, продолжил учебу в белорусской. И читал мне в детстве по памяти на идиш Ицхака Переца и на белорусском языке - Янку Купалу. И еще он очень любил читать сказки. Всю жизнь. Наверное, потому, что в детстве ему их не читали. Жизнь была непростая и нелегкая. Было не до сказок.

Профессия писателя была для него чем-то таинственным и волшебным. И когда я начал писать, он часто спрашивал меня, как я это пишу. Он очень радовался моим первым публикациям, но всегда говорил, что настоящий писатель - это тот, кого печатают в учебниках. Он так считал. Может, потому, что всю жизнь проработал учителем. Правда, не литературы, а математики.

- Зуналэ, - говорил он, - вот когда я приду в школу, и Лидия Константиновна скажет, что твой рассказ есть в учебнике литературы, я поверю, что мой сын стал писателем! И большего счастья мне не надо!

Не знаю, почему он называл при этих словах Лидию Константиновну, ибо она была учительницей начальных классов, а не русского языка и литературы, но так он говорил. Может, потому, что она была моей первой учительницей. И всегда спрашивала папу, как у меня дела.

Он не дождался этого счастья.

Но так получилось, что потом, когда я уже жил в Америке, когда папы не стало, да и Лидии Константиновны тоже, мою сказку включили в учебник второго класса. И, конечно, если бы учительница жива была, она первой сообщила бы папе об этом. Может быть, на том свете она и порадовала папу. Ибо, я думаю на том свете все вместе - и евреи, и белорусы, и русские, и американцы…. Все добрые люди - вместе. И обязательно отдельно - плохие.

Вот такая сказка о сказке

МАМА И ДИРЕКТОР

Директором конторы, где работала мама, был еврей. И не просто еврей, а дальний родственник папы. Но он был из тех евреев, которые очень боятся своего еврейства. Особенно в те, советские времена. И посему, чтобы чего-нибудь не подумало о нем вышестоящее начальство, все выговоры и замечания он объявлял только маме, так как она была единственной еврейкой в конторе, не считая его самого. Выговоры и замечания были буквально ни за что, и сыпались, как из рога изобилия. Все сослуживцы сочувствовали маме, и очень удивлялись такому поведению директора. А одна даже сказала в сердцах:
-Ты, Лена, не обижайся на то, что я скажу. Но я думаю, что наш директор, наверное, не еврей, а байструк. Или его нагуляли, или из детдома взяли. Над своей родней так измываться - на ваших непохоже.

Что мама могла ей ответить? Ничего. У каждого народа есть свои белые и черные пятна!

Папа однажды не выдержал, и решил поговорить с родственником. И тот честно сказал:
- Если твою жену уволят, она найдет себе работу. У нас в стране нет безработицы. А если меня с директоров снимут, опять директором уже не поставят! Я же еврей! А кем я могу быть, если не директором?

Аргумент был неотразимый.


Об авторе


Рассказы Марата Баскина путешествуют по интернет-сайтам и литературным журналам. Как они там оказываются, он и сам не знает. По крайней мере, я точно знаю, что сам он их никуда не посылает. А они, между прочим, оказались даже в школьных учебниках. До эмиграции Марат Баскин долгое время сотрудничал с белорусским журналом «Вожык» («Ёж»), сейчас – с журналом «Мишпоха». Пишет он на языке Янки Купалы, но герои его - местечковые евреи, а центр выдуманного им мира находится в Краснополье. Это такое местечко на востоке Белоруссии, где Марат родился и вырос. Краснопольцы Баскина обитают в Нью-Йорке, Израиле и в … космическом пространстве. Они добрые и чудаковатые, как и положено быть евреям. Они оказываются в невероятных ситуациях, порой смешных и нелепых, но всегда выкручиваются из них, стремясь творить добро. Марат Баскин много и трудно работает, оставляя для творчества тревожные нью-йоркские ночи. Писательский труд всегда конспиративен и неблагодарен. Но у Марата обычно такой же настрой, как и у его краснопольцев – не унывать и смеяться в любых обстоятельствах. И лучше всего - над собой. С удовольствием представляю сегодня читателям «МЗ» своего старого друга и его коротенькие рассказы с большим смыслом. Если вы хоть раз улыбнетесь, читая их, - нам будет хорошо.

Владимир Левин, Нью-Йорк
Количество обращений к статье - 2743
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (2)
igor.drobkov | 07.12.2015 19:31
спасибо исааку марковичу за творчество сына!
Зиси Вейцман, Беэр-Шева. | 23.12.2013 18:24
Спасибо, Марат Баскин!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com