Logo


Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!


RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Выбор
Элеонора Шифрин, Иерусалим, Сергей Шафир, Ашдод

(Продолжение. Начало в МЗ», № 429)

Моше - Фараону:
«Вс-вышний, Б-г евреев, послал меня к тебе, чтобы сказать:
«Отпусти народ Мой, чтобы он служил Мне».


Историю чаще всего пишут не те, кто ее делает. Мы редко осознаем, живя, что сегодня, сейчас мы творим Историю. Редко попадаются люди, которые сознательно стремятся попасть в исторические герои, ибо это, как правило, сопряжено с личными трагедиями, страданиями и потерями. Но, независимо от нашего желания, исторический водоворот захватывает нас, несет, крутит и неизбежно ставит перед выбором роли в этом процессе.

Выбор наш определяется нашими личными, зачастую вполне эгоистическими соображениями, и в чем более напряженной ситуации мы находимся, тем менее способны осознать, что в этот момент творим Историю. Но если хотя бы по прошествии какого-то времени нам удалось понять, в каком исторически значимом событии нам довелось участвовать, мы обязаны зафиксировать свои впечатления в той или иной форме: написать, наговорить на магнитофонную ленту или хотя бы рассказать своим - или чужим - детям.

Мы росли в России, зачастую не зная своей родословной дальше третьего колена. Сначала стеснялись родителей - выходцев из местечек. Потом скрывали предков -носителей раввинского, купеческого или иного “малоприличного” по советским понятиям звания. Позднее боялись говорить о бабушках и дедушках -революционерах, погибших в “чистках”.

Наши дети, привезенные сюда маленькими или родившиеся здесь (как правило, не читающие по-русски) будут знать о своих корнях еще меньше, ибо они лишены знания исторического фона, на котором вызревало подспудно то движение евреев советской империи, которое подняло в конце концов и привело нас с вами в еврейское государство.

Неожиданно свалившаяся на меня встреча с Сергеем Шафиром вернула меня в прошлое, к рассказу о том, как наша семья пришла к решению бороться за выезд в Израиль. Как каждый из нас по отдельности пришел к этому решению, сделав свой выбор. И когда Сергей предложил снять фильм о трагедии моей семьи, концепция его вырисовалась почти сразу, определив и его название: «Выбор». О его направлении можно судить по главам моего рассказа перед кинокамерой Сергея Шафира.

Фильм, который мы с ним задумали, предназначен для двух категорий зрителей. Первые - это те, кто, живя в то время в Союзе, старательно закрывал глаза на вопросы, которые могли осложнить им жизнь "здесь и сейчас". Вторые - это молодые, родившиеся в последние годы советской власти или уже после кончины СССР, которые лишены личного опыта и знаний о том, что прошли мы.


В моей семье все был врачи - три поколения. Самым главным для моих родителей было лечить по-настоящему. О политике в семье не говорили, я уже потом, взрослой поняла - почему. Это было слишком больно, слишком страшно...

В 1931 году арестовали бабушку (со стороны мамы) - бывшую эсерку, слава Богу, её еще арестовали "слишком рано", и она довольно скоро вышла но свободу. Дедушкин брат был арестован несколько лет спустя и погиб в лагере.

В 1938 году папиного отца арестовали как "шпиона Джойнта", потому что он был организатором одного из колхозов в Крыму, где, как евреи верили, создавали еврейскую автономную республику. Его расстреляли, как стало известно много лет спустя.

Но обо всем этом я узнала уже будучи взрослой. В семье, пока я росла, об этом никогда ни слова не говорили. Во всяком случае, в моем присутствии: на первом этапе своей жизни я совершенно всерьез воспринимала все советские догмы. Родители вполне обоснованно могли опасаться, что из меня получится хороший "Павлик Морозов".

Если мои одноклассники очень быстро усвоили, что для успешного сочинения, скажем, необходимо дать фразу из "классиков марксизма-ленинизма" вначале, фразу в середине и фразу в конце, а остальное содержание не имеет значения, то я абсолютно всерьез относилась к социалистическому обоснованию всего, что я писала.

А писала я много, потому что любила писать. При этом мне и в голову не приходило, что можно писать неправду, что можно писать то, во что на самом деле не веришь. Помню, когда еще в 15 лет я писала какие-то стихи во славу партии, меня удивляло, что, когда я читала их родителям, они молчали, словно воды набрав в рот.

Хвалить у них, очевидно, язык не поворачивался, а говорить правду, понятное дело, не хотели, опасаясь, что я, по своему обыкновению, начну обсуждать это со своими друзьями.

Когда я читала эти же стихи друзьям, они хихикали и писали на них пародии, над которыми и я смеялась. Это стало особенно забавно, когда всего два года спустя я совершенно непонятным образом пришла к осознанию того, что все это абсолютная ложь, фальшь, и в этом нельзя жить. Это фальшь, которая убивает.

Удивительно, что я не додумалась до этого раньше. Возможно, это было связано с тем, что, несмотря на непрестанные болезни, я всегда была слишком активна, и это не оставляло мне времени, чтобы думать. Я была председателем Совета отряда, комсоргом, собирали металлолом, макулатуру, делали стенгазету. В общем, обычная для советской школы общественная суета.

И вдруг меня положили в гипс, обнаружив у меня туберкулез позвоночника. И я оказалась в положении, когда можно было сколько угодно читать, писать и думать. Правда, я умудрилась еще в тот год продолжать свою общественную работу: будучи комсоргом класса, ставила написанный мною же литературный монтаж к какому-то советскому празднику.

В конце года за эту работу я получила Грамоту обкома комсомола - "За активную общественную работу".

И в этот самый год я написала в своем дневнике совершенно поразительную фразу, которая очень рассмешила меня, когда в Советском Союзе началась "перестройка". Я написала: "Ошибка была в теории Маркса, - перестраивать тут нечего - НАДО СВЕРГАТЬ!"

И тут же принялась обдумывать, как это осуществить.

Я, понятно, совершенно была незнакома с советской экономикой и с какими-то советскими системными реалиями, которые позволяли бы делать такой вывод. И, разумеется, классиков марксизма-ленинизма я тоже тогда не изучала. Поэтому это действительно пришло откуда-то свыше. То, что называется осенило.

Но единожды это поняв, я, как человек практический - а я человек практический, это у меня от папы - стала обдумывать, как это осуществить, то есть как свергать советскую власть. И очень быстро поняла, что если стану врачом, как я всю жизнь предполагала, то у меня просто времени не будет. Я же вижу, как работают родители. День и ночь они заняты своей медицинской тематикой.

И я стала думать, какую выбрать специальность, которая позволяла бы, так сказать, совмещать с работой свержение советской власти. Думала-думала и додумалась: надо стать театральным режиссером.

Конечно, только с наивностью 17-летней провинциальной девчонки можно было предполагать, что кто-то позволит мне ставить в театре спектакли, которые будут нести в себе антисоветский дух, антисоветскую пропаганду. Но в тот момент я считала, что в отличие от кино, где это точно не дадут делать, в театре это возможно.

(Впоследствии некоторые спектакли любимовского Театра на Таганке убедили меня в том, что при всей утопичности моей идеи некое рациональное зерно в ней все же было: нужно учить людей самостоятельно думать, вышибать из их сознания вколоченные в него советские штампы).

И я стала обдумывать план проникновения на режиссерский факультет театрального института. А родителям объявила - при этом я все еще лежу в гипсе с туберкулезом позвоночника - что врачом я теперь уже не буду, а пойду после школы в театральные осветители. Надо сказать, что мои родители - оба стойкие люди, от этого сообщения были в предынфарктном состоянии.

В осветители я все-таки не пошла, потому что наметились другие пути. Более здравые. Интересно, что теперь, когда я вспоминаю все это, я вижу, что меня вела какая-то рука. Не только Послание, что надо "свергать", пришло свыше. Оно еще было как-то логически оправдано...

В конце концов, бабушка была эсеркой, участвовала в революции, она несла какую-то долю вины за возникновение этой советской власти, и поэтому моим долгом было это "переделать обратно". Так я это тогда понимала. Но и все, что я делала в рамках подготовки к театрально-антисоветской деятельности, оказалось мне впоследствии нужно – но для деятельности совершенно другой.

К тому времени, когда я сначала слегла в гипсе, а потом встала, я училась в новосибирской школе №10 - первой спецшколе города, где были математические классы и английские. Я была в английском. Пролежала я десятый класс, сдала экзамены экстерном, продумала весь свой дальнейший путь.

Осенью я стала искать пути для того, чтобы набрать театральный опыт. До этого я всю жизнь выступала с чтением стихов на разных культурных мероприятиях, участвовала во всяких культбригадах и так далее.

Поэтому было естественно, что я пошла в студию художественного слова при Новосибирском ТЮЗе, которой руководил Вадим Решетников - один из ведущих новосибирских актеров. И там же - в молодежную театральную студию Киры Осиповой. Вскоре стала помощником режиссера в театральной студии и первым лауреатом областного конкурса чтецов.

Моя победа на конкурсе вызвала большой скандал на Новосибирском телевидении: там была заранее запланирована передача с победителями этого конкурса, и они никак не рассчитывали, что первую премию получит еврейка. Их поначалу обманула моя фамилия: Полтинникова никак не звучала по-еврейски.

Но когда ближе к передаче они узнали "страшную правду", они заявили, что нет, я в передаче участвовать не буду.

"Ничего, - сказали Решетникову, - в передаче выступят занявшие второе и третье места". Вадим отказался тогда участвовать в передаче тоже. Совершенно русский парень, который был потрясен и возмущен этим наглым и откровенным антисемитским выпадом. В конце концов, передачу вообще сняли с программы.

Сергей:

Опять выручает интернет. Мне захотелось увидеть этого стойкого русского парня. Первое сообщение печальное: его похоронили в 2007 году. Вадиму Решетникову было всего 66 лет. К тому времени он уже давно ушел из Омского драматического театра, куда в начале перестроечных лет был приглашен из Новосибирска и стал основателем первого театра-студии на базе Омского лицея. Его так и назвали: Муниципальный лицейский театр. На фотографии - он (крайний слева) и дети, его артисты-воспитанники. Как и тогда, когда к нему в студию пришла школьница Элеонора Полтинникова.

Элеонора:
Обнаруженная Сергеем печальная новость заставила и меня зайти в Интернет и почитать о том, что же делал Вадим после моего отъезда. И я с радостью поняла, что он не изменился в последующие годы и по-прежнему выбирал прямые пути. Это напомнило мне одну из наших последних встреч, когда я пришла к нему... просить денег.

Одна из самых первых семей в Новосибирске получила разрешение на выезд, и мы - все тогдашние немногочисленные "подаванты" - собирали для них деньги на отъезд. Это была очень большая и очень бедная семья: простой портной имел восьмерых детей, причем половина из них - несовершеннолетние.

Но, независимо от возраста и заработка, за визу и отказ от гражданства за каждого члена семьи нужно было платить 900 рублей (при средней месячной зарплате 90 р.). Не говоря уже о стоимости билетов и прочих дорожных расходах. Было ясно, что такую сумму этой семье не осилить, и все мы кинулись на помощь, собирая со всех знакомых кто сколько может.

С этим я и пришла к Вадиму (вот он на снимке), назначив ему свидание в консерваторском садике. Наши с ним занятия художественным чтением давно прекратились, а дружба осталась, хотя виделись мы редко. Был ненастный осенний день, мы сидели на влажной скамейке, и я рассказывала ему об Израиле и почему я должна туда ехать. Я и другие евреи.

После паузы он вынул пятерку - немалые деньги для нищего актера - и произнес поразившие меня слова: "Вы правильно делаете, что уезжаете. - Потом, помолчав: - Когда они покончат с евреями, возьмутся за нас". Я подняла на него удивленный взгляд, и он ответил на незаданный вопрос: "За интеллигенцию"...

Выбор. Теперь я знаю, что и в последующие годы Вадим всегда делал невыгодный и тяжелый выбор порядочного человека, пытаясь и в немыслимой ситуации перестроечных лет творить добро и учить добру. Светлая ему память.


11-классница Элеонора Полтинникова
К концу моей учебы в 11 классе начались приезды всевозможных приемных комиссий с прослушиваниями и, в частности, приехала комиссия из Ленинградского БДТ. Я пошла туда, прочитала им свою программу - подборку из Цветаевой, с которой победила на областном конкурсе.

Меня похвалили, но сказали - а я сразу предупредила, что я не на актерский, а на режиссерский - что о поступлении не может быть и речи, потому что для поступления на режиссерский факультет нужно иметь либо предварительный театральный опыт, либо какой-нибудь другой гуманитарный диплом. Со школьной скамьи даже документов не примут.

И вот после этого в школу приехали "зазывать" из Томского университета. И нам, английскому спецклассу, предложили двойной факультет - история и английский. Естественно, двойной диплом - преподавание истории и преподавание английского. Нам сказали, что это будет эксперимент. Что за эксперимент - не сказали, да и, как выяснилось потом, сами организаторы не очень были информированы об этом.

Однако окончательно меня убедила последняя фраза приезжих агитаторов: при университете существует народный театр, старый, с традициями, на профессиональном уровне, и ведет его профессиональный театральный режиссер. Все! Я явилась домой и сказала, что еду поступать в Томск.

Родители были, конечно, в ужасе, потому что прошел всего год после того, как они меня вытащили из совершенно угрожающего состояния с этим туберкулезом позвоночника. Они еще надеялись, что меня не примут, срезав на каких-нибудь экзаменах из антисемитских соображений.

Но этого не произошло. Я сдала все на пятерки и была принята в университет на исторический факультет в английскую спецгруппу. Конечно, я сразу поступила в театр, где на мое счастье была большая текучка. Играли студенты, немножко преподаватели, но, в основном, студенты, которые, заканчивая университет, уезжали, освобождая роли в спектаклях.

Вот такая ситуация возникла в спектакле по пьесе Бертольда Брехта "Страх и отчаяние в третьей империи". Уехала исполнительница роли в сцене "жена - еврейка". И мне предложили эту роль. Это, конечно, была огромная удача - не только потому что это роль, о которой каждая драматическая актриса может только мечтать в жизни, но это была роль, которая потребовала очень серьезного осмысления своего еврейства.

Но, видимо, все-таки недостаточно я его осмыслила, потому что еще потребовался не один год для того, чтобы я приняла окончательное решение об отъезде в Израиль. А дальше события развернулись очень интересно. Я училась на этом двойном факультете, играла в театре. Играла эту роль и другие. Нагрузка, естественно, была немыслимая.

Спала я по 4 часа в сутки, жила впроголодь. И не было ничего удивительного в том, что к концу года я снова заболела.

Для меня это проявилось в том, что я начала заваливать все зачеты и экзамены весенней сессии. Зимние сдала совершенно нормально, а весной начала заваливать. И поскольку мне уже было очень плохо, и я могла заниматься только лежа на спине и держа книгу над головой, мне было не до того, чтобы узнавать результаты моих сокурсников. Но поскольку я заваливала один экзамен за другим, и стало уже ясно, что я вот-вот вылетаю из университета, пришлось звонить маме и сознаваться.

В тот период произошло несколько странных вещей, которые я не могла объяснить, да и у меня не было времени о них задумываться.

Сначала какой-то пьяный забулдыга на улице сказал мне, увидев мою явно еврейскую физиономию: "Молодцы жиды, хорошо вы им там врезали". Я шарахнулась, конечно, совершенно не понимая, о чем это он.

Потом высказалась старушка, у которой я в тот момент снимала угол - еврейская старушка, препротивная тетка, с которой я старалась поменьше разговаривать и у которой было радио, а у меня радио не было. Она, что-то слушая по радио, вдруг завизжала не своим голосом: "Они что там себе думают?! Они не понимают, как это нам тут отольется?"

Я не стала спрашивать, но опять не поняла, о чем она, и кто там чего не понимает.

Потом я переехала на другую квартиру, сняв комнату на двоих с девочкой, тоже игравшей в нашем театре. А вскоре приехала мама - вытаскивать меня в очередной раз. Плюс к тому, что мама начала меня и мою напарницу кормить и меня лечить, она отправилась в университет, чтобы выяснить, что там происходит. И почему я из хорошей ученицы превратилась в двоечницу. И тут выяснилась совершенно удивительная вещь.

Экзамен завалила не только я, но и практически вся моя группа, до этого вполне успешная. Только тут стало известно, для чего был задуман «эксперимент». Предполагалось, что из нас будут готовить дипломатических работников для советских заграничных миссий.

А поскольку это не было оговорено заранее, то в группе оказалось чуть ли не девяносто процентов евреев. Было начало лета 67 года. В Израиле только что прошла Шестидневная война. Стало понятно, что дипломатических работников из нас не выйдет. И был дан приказ "сверху" - группу разогнать.

А дальше, как говорится, еврейское счастье по Шолом-Алейхему: "Мне хорошо - я сирота". Тех студентов, которые были здоровые, просто выгнали из университета за неуспеваемость, а мне мама оформила академический отпуск по болезни, который мне охотно дали, потому что это оказалось на руку начальству: все-таки не всех выгнали за неуспеваемость, кто-то выбыл по болезни.

После этого я действительно год серьезно болела. Учиться совершенно не могла, да практически и читать не могла. Было очень сильное нервное перенапряжение и обострение туберкулеза. Я использовала это время, чтобы съездить в Москву, походить по театрам. И, конечно, съездить в Киев к бабушке и дедушке, в их дом, который всю жизнь был единственным моим домом.

Потому что все наши временные квартиры со всеми нашими бесконечными переездами из одного сибирского захолустья в другое - я домом не считала.

Вот этот дом на снимке - кооператив врачей на улице Большая Житомирская, 17, дом с зеленым полисадником, который навсегда остался в памяти, и куда я старалась при каждой возможности поехать. Я рассказала бабушке о своих планах. Собственно, я ей об этом писала раньше, и она была в курсе дела.

Но когда я приехала, бабушка предложила мне поговорить с маминой школьной подругой, которая жила этажом выше, над нами, Галей Межаковой. Она была артисткой, чтицей и работала в Госконцерте. Галя предложила устроить мне прослушивание у Сергея Бондарчука.

Раньше мне уже приходилось вспоминать этот эпизод в одной из своих статей, и я написала там, что Галина была актрисой киевского Русского драматического театра, а художественным руководителем театра был в тот период Сергей Бондарчук. Поговорив недавно с друзьями-киевлянами, я поняла, что память меня подвела: Ни Галина Межакова, ни Сергей Бондарчук в Киевском театре русской драмы не работали. И каким образом она была с ним знакома, не знаю. Тем не менее, все остальное в описываемом эпизоде врезалось мне в память навсегда.

Так вот, прослушивание у Бондарчука. Конечно, о большем я и мечтать не могла, потому что казалось: если я получу его рекомендацию, то передо мной будут открыты все двери. Галя это устроила. И однажды я пришла в назначенное время. Совершенно не помню, где это было - в театре или где-то еще. Была какая-то совершенно пустая комната, за столом сидел Бондарчук, который сказал:
- Ну, что там у вас?..

Уже от этой первой его фразы я вздрогнула, потому что это было сказано с таким омерзением в голосе, что ничего хорошего не предвещало. Я заранее приготовилась показать ему свою "коронную" роль, жену-еврейку, тем более, что для показа это великолепный кусок: пятнадцатиминутный монолог, который не требует никаких партнеров. И вот на протяжении всех этих минут, надо отдать ему должное, он меня не прерывал, дав довести монолог до конца.

Но глядел он на меня при этом с нескрываемым омерзением, и когда я закончила, после небольшой паузы, он спросил: "Девушка, вы в зеркало смотрели?"

Я онемела, считая, что речь идет о моем уродстве, которое я по каким-то причинам, с его точки зрения, не осознала. Я пробормотала: "Смотрела", после чего попыталась сказать, что я не на актерский, а на режиссерский, но он не дал мне паузы для этого, а продолжил:
- Так что же вы собираетесь делать с вашей внешностью в нашем русском театре? У нас героини - блондинки с голубыми глазами, а у вас что? У вас амплуа героини, а внешность характерная, так что же вы собираетесь делать с вашей внешностью в нашем русском театре?

Не помню, отвечала ли я что-то, и как вообще все это закончилось, как я выползла за дверь. Шок был невероятный. Но за этот шок я ему благодарна. Потому что он меня заставил осознать то, на что мне без этого, наверное, потребовалось бы еще много лет. Он все поставил на место, определив, где - кто!

Вот когда я всерьез задумалась о том, насколько нужны наши еврейские мозги и наше еврейское участие в улучшении, в становлении, в строительстве этого российского общества. То есть, я себе уже не представляла его как советское, но то, что я должна приложить максимум усилий для того, чтобы это общество превратить в нормальное, в котором люди могли бы нормально жить, ощущая себя ценными и полноценными людьми, я была уверена.

В том, что я обязана это делать, у меня не было никаких сомнений. И вдруг меня ткнули носом в то, что это не нужно никому. Русским это не нужно. И неважно, что не все русские это формулировали так, как Бондарчук. Важно то, что он заставил меня увидеть это...

После академического отпуска я перевелась в Новосибирский пединститут на факультет иностранных языков. И началась, я бы сказала, двойная жизнь. С одной стороны, я еще по инерции продолжала стремиться к осуществлению своей идеи - свержению советской власти - и занялась распространением Самиздата. Но одновременно какая-то половина моего сознания была занята осмыслением моего еврейства и вопросом, что я должна в связи с этим делать.

Тут грянуло ленинградское "Самолетное дело", о котором писали в газетах. Если не ошибаюсь, в "Комсомольской правде" была опубликована громадная статья, где рассказывалось о группе "еврейских преступников", которые пытались захватить самолет и улететь на нем в Израиль. Публикация эта была уже после суда, который определил двоим руководителям группы смертную казнь, а остальным - длительные сроки заключения.

Помню свою реакцию на это сообщение: я подошла к этому делу еще не как еврейка, а как правозащитница. Я сразу определила, что здесь речь идет о людях, которые пытались воспользоваться своим законным правом - конституция гарантирует каждому советскому гражданину право на смену места проживания и на выезд в другую страну на постоянное место жительства в случае, если такой выбор сделан.

Эти люди пытались добиться законным образом разрешения на выезд и не смогли и поэтому - это следовало из статьи, я ничего, кроме того, что было написано в статье, тогда не знала, - они пошли на попытку захвата самолета как на отчаянный шаг.

Я отреагировала однозначно: написала петицию в Верховный Совет Советского Союза и отправилась по институту собирать подписи. Надо сказать, что до этого я вышла из комсомола, причем, пыталась выйти из него в соответствии с Уставом этой организации, еще учась в Томском университете.

Просто перестала платить членские взносы и заявила тамошнему комсоргу, что больше платить не буду. Он долго канючил, а потом заявил, что он из своего кармана заплатил, и пришлось ему деньги отдать. Но затем возникла другая возможность, опять-таки в соответствии с Уставом - при исключении из университета мне отдали на руки мои комсомольские документы - "открепительные", и я должна была на новом месте "прикрепиться".

Но я, никуда не прикрепляясь, разрезала все это на мелкие кусочки и спустила в унитаз. Придя в институт, заявила, что я не комсомолка, а никому и в голову не пришло, что я ею была и перестала быть.

Мой сбор подписей под петицией совпал с получением моей второй повышенной стипендии. «Грозила» третья, а вместе с ней и так называемая Ленинская, и тут я пошла по институту собирать подписи. Собрала две, кроме своей.

Одна из подписавших девочек, о которой я никак не предполагала, что она еврейка, была Ольга Носова. Потом много лет спустя я обнаружила ее в Израиле. Вторая девочка, Фрида Лифшиц, была еврейкой наполовину, причем, как я теперь знаю, на "неправильную" половину: она была еврейкой по папе, то есть галахически не еврейкой.

Но воспитана она была так, что когда ей исполнилось 16 лет, и настало время получать паспорт, она - а два года спустя и ее младшая сестра - они обе потребовали, чтобы их записали еврейками.

И дали хороший бой в милиции, где пытались настоять на том, что они русские. Вот эта русская, по сути дела, девочка с еврейским именем Фрида Лифшиц подписала эту петицию.

Но потрясающе было не то, что больше никто не подписал - потрясающе было, что никто не донес на меня. А ведь я буквально каждого останавливала, предлагая прочитать и подписать. Лишь много позже я поняла, насколько высокий нравственный уровень присутствовал среди моих сокурсников. Страх - это еще не свидетельство подлости. Вот определенные действия под воздействием этого страха выливаются иной раз в подлость.

Тем временем мои родители постепенно "созревали". И настал момент, когда в процессе распространения Самиздата, который я получала от людей, пришедших к выезду в Израиль примерно таким же путем, как и я, - мы с мамой наткнулись друг на друга. Мы обнаружили, что занимаемся одним и тем же делом по секрету друг от друга. Моя мама тоже распространяла самиздат и тоже постепенно дозревала до понимания того, насколько это бессмысленно и не нужно - от нас.

Вот на этом фоне появился у нас в доме молодой человек, которого кто-то к нам привел в рамках шидуха - как потенциального жениха для моей сестры. Он пришел и едва ли не с порога начал читать нам лекцию о сионизме. Для нас это было абсолютно внове. Этого нам не попадалось ни в Самиздате и, понятно, больше нигде.

Все, что он говорил - насколько мы не принадлежим тому месту, в котором родились, насколько наше место среди нашего народа, в той стране, которую создал наш народ - мы об этом услышали впервые от него. Но мне он был страшно неприятен, он мне просто сразу очень не понравился, этот человек.

И поэтому, если родители и сестра слушали молча, разве что какие-то вопросы задавая по ходу дела, я то и дело возражала. Я с ним все время спорила, пытаясь доказать, что мы должны здесь строить справедливое общество. Он просидел у нас часа два с этим разговором, потом ушел. А я продолжала думать о том, что он говорил. И очень скоро, при всей неприязни к нему лично, пришла к тому, что он, в общем-то, абсолютно прав.

Нам нечего здесь делать, мы отдали этому народу все, что имели, все свои таланты, все свое желание улучшить по возможности жизнь этого народа. Все свои творческие возможности - я же видела на примере своих бабушек и дедушек, на примере своих родителей, как они отдавали действительно всю душу своей работе, своим больным.

До меня вдруг дошло, что единственный народ, которому мы действительно должны, - это наш народ, за победу которого тот забулдыга в Томске меня поздравлял. И когда я узнала, за что он меня поздравлял, мне стало стыдно - потому что это была победа, в которой я не приняла никакого реального участия, о которой я просто не знала, о которой я даже не думала. Пока наши ребята - мои сверстники - там кровь проливали за еврейское государство.

Мне стало стыдно за ту томскую старушку, которая кричала: "Они разве не понимают, что это нам тут отольется?"  Это была Шестидневная война, в которой мы не приняли никакого участия. Ни реально, ни умственно, ни на духовном уровне, никак! Мы просто ничего не знали. Мы настолько далеко отошли от своего народа, что даже не знали, что ему грозила гибель. И вот тут, после этого двухчасового разговора, в котором я была постоянно возражающей стороной, я вдруг пришла к тому, что человек этот был абсолютно прав: наше место - среди нашего народа.

(Продолжение следует)
Количество обращений к статье - 2592
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (6)
Борис | 26.12.2013 10:17
Классный материал! Не всем журналистам доводится выйти на такой драгоценный материал. Да еще через столько лет. Успеха вам! Побольше таких исследований нам - читателям!
Наташа Шафир-Херсонская | 24.12.2013 18:31
Сережа, удивительно было узнать о твоей встрече через 50 лет с дочерью доктора Полтинникова, о котором и мы, твои родные, узнали после твоего возвращения из армии. И очень интересно было читать ее воспоминания. Жду продолжения и, конечно же, фильма. Желаю вам с Элеонорой интересной творческой работы.
Ilya Goldovt, Boston, MA USA | 20.12.2013 21:23
Присоединяюсь к высказыванию Ирины.
Irene | 20.12.2013 07:31
Читаю с большим удовольствием Ваши автобиографические очерки и с нетерпением жду продолжения.
Гость S | 19.12.2013 23:13
Подавляющее большинство совковых евреев были далеки, по известным причинам,от осознания своей национальной сущности.Побудительные мотивы к массовой иммиграции в начале 90-х годов не были с этим связаны. Они и ныне в России не слишком приблизились к этому пониманию.Многие из них воспринимают созданные кремлевской властью и действующие под ее покровительством общественные и религиозные еврейские структуры,как некие временные образования,позволяющие им ощущать себя, в определенной мере,условно защищенными от проявления антисемитской агрессии.
Возможно,такая ситуация способствует сдерживанию еврейской эмиграции.
Современное поколение россиян(тамошних евреев в том числе)не проявляет особого интереса к трагедийным событиям недавнего прошлого-эпохи жесточайшей диктатуры Сталина.Тенденция власти к возрождению сталинизма их не тревожит.
В только что состоявшейся много часовой пресс-конференции Путин заявил, что сопоставимым с ним лидером он видит коммуниста Зюганова,или демагога Жириновского.Это симптоматично.
Пиня | 19.12.2013 13:54
блеск!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com