Logo
18-29 сент. 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18
08 Сен 18











RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Ксения Раз.
Роман, которого нет
(Окончание. Начало в «МЗ», №№418-434)

х х х

Они уезжали. Было тяжело в это поверить, и Лена бездумно ходила по квартире, пытаясь понять, почувствовать, но в голове было пусто и темно, исчезли все мысли, осталась лишь тупая боль под ложечкой. Лена остановилась возле балкона и из комнаты сквозь стеклянные двери наблюдала гудящие машины, разноцветные фигурки людей, серую глыбу универмага. Там шла обычная жизнь, и Лене было странна мысль, что скоро она будет отделена от этой жизни, исчезнет универмаг, машины, пыльное шоссе, и на их месте появится что-то новое, чужое, и ей придется вобрать в себя это чужое и сделать его своим.
- Ну все, - раздался голос мамы.
Лена медленно повернулась, увидела маму в пальто, с дорожной сумкой в руке.
- Едем? – бесцветным голосом спросила Лена.
- Да, - мама озабоченно проверяла карманы, - билеты тут, паспорта тоже. Ну, присядем.
Они сели за обеденный стол, не отодвигая стульев. Рядом примостилась собака. Она облизывалась и тихо повизгивала, думая, что сейчас будут обедать.
- Пошли, - мама встала, оглядела комнату. - Жаль квартиру оставлять… Ну что ж, и отцу надо где- то жить.
Лена тоже встала, осторожно отодвинула ногой недоумевающего пса. Пес отряхнулся и побежал в коридор, стал тыкаться носом во входную дверь.
- Уйди, - тихо сказала ему Лена.
Она открыла дверь, пахнуло холодом. Мама взяла во вторую руку чемодан, они вышли на лестничную площадку. Из коридора в открытую дверь на них смотрел пес. Лена попыталась закрыть дверь, но дверь застряла. Пес заскулил. Лена со злобой пнула дверь, и она захлопнулась. Впереди была новая жизнь.

х х х

У меня из-под ног уплывала Россия. Потом Польша. Потом Германия. Я стояла в тесном вагонном коридоре и смотрела в мутное окно. По коридору шел, стуча сапогами, немецкий пограничник. Остановившись рядом со мной, он внимательно-оценивающе меня оглядел. Я юркнула мимо него в купе, унося с собой его циничную ухмылку.
В купе между разбросанными постелями стоял стол, заваленный обертками из-под гамбургеров. На полках громоздились целлофановые пакеты с вещами. На верхней полке лежала мама с книжкой в руке и смотрела перед собой отсутствующим взглядом. Брат склонился над шумящим магнитофоном. Я смотрела на своих родственников и вдруг вспомнила.


Папа сидел в кресле. По углам валялись пожелтевшие газеты. В комнате стоял удушливый запах табака и перегара. Я только что вернулась из гостей. Вернее, сбежала - от девочки, чья мама, тетя Надя, хорошая приятельница моего отца, сказала: все вы, евреи, немного жиды. Я схватила сумку и кубарем вылетела на улицу. Приехав домой, я с удивлением обнаружила, что сама не знаю, отчего я так возмутилась. Ну сказала, ну и что? В конце концов, она не меня назвала жидовкой, а каких-то абстрактных евреев, ни мне, ни ей не знакомых. Тем более что сказано это было в ответ на мой доверительный рассказ о нашем скором отъезде за границу, предварительно заявив, что жить в Союзе невозможно, тем более с таким отцом, как мой. Зачем я это им рассказала, не знаю. Я же заранее знала их реакцию. Может быть, во мне сказалась моя малолетняя диссидентская сущность. Мне стало стыдно, я даже хотела позвонить, извиниться, но тут меня «вызвал» папа. Это значит надо стоять посреди комнаты на пыльном ковре, вдыхать запах алкоголя и, сжав себя в кулак, отвечать сдержанно и четко, чтобы не дать повода к отцовской ярости и не пустить в наш диалог увертливые ростки демагогии.
Для меня папа был самым ярким и типичным представителем советской России. Истинный ее гражданин. Если бы я в то время писала что-нибудь, кроме сказок и невразумительных повестей о лошадях, я бы ходила за ним с блокнотом и стенографировала все его высказывания. К сожалению, этот ценный материал утерян в закоулках моей ностальгической памяти. Но это я помню.
- Ты меня опозорила перед моими друзьями, - говорил он, пуская в меня клубы дыма.
- Нет, папа. Опозорил себя ты сам, - отвечала я, стараясь смотреть ему в глаза.
- Что? – папа замер с сигаретой в руке.
- Все, что я говорила тете Наде, было правдой.
- Какой такой правдой? Кто тебе это сказал? – хитро сощурился папа.
Я застыла. Я готова была к любому отпору, но как ответить на фразу «кто тебе это сказал»? Разве правду обязательно должны передавать из уст в уста? А тогда как же? Как я могу что-то утверждать от своего имени, когда мне 11 лет и в глазах собственного отца я являюсь чем-то средним между инфузорией-туфелькой и глупой, но строптивой болонкой, которую следует изредка кормить и следить за тем, чтобы не якшалась черт знает с кем, а вела себя как порядочная. И я сдалась. Я сказала:
- Не знаю…
Отец мрачно на меня посмотрел. Я, помню, в очередной раз поразилась, как много могут выражать человеческие глаза. Были в его взгляде и презрение, и злоба, и боль как будто от чего-то неразрешенного. Я ушла в свою комнату. Долго ворошила стопку старых журналов. Про себя продолжала разговор с отцом. Потом легла и заснула. Мне приснился сон.
Папа в полуразвалившемся кресле. В кабинете темно. Я захожу в кабинет, с опаской оглядываюсь. По углам шастают какие-то подозрительные тени. Я себя чувствую неуютно, хочу уйти. Делаю шаг назад, но тут папа из своего уголка говорит сиплым, срывающимся голосом:
- Доченька.
- Да, папа? - брезгливо спрашиваю я.
Папа, держась за край стола, подходит ко мне и заглядывает в глаза. Я с отвращением отстраняюсь. От папы пахнет луком и кислятиной. Мне неприятно родство с этим человеком. К тому же я вспоминаю, что он глуп и фанатично принципиален. То есть жесток. Я говорю:
- Папа, что ты с нами сделал?
Папа молча поднимает руку и проводит по моему лицу. Его рука дрожит. Я отворачиваюсь и ухожу, понимая, что я отвернулась от всего мира, от любви, от жизни. Но я не могу простить, я не умею.
Теперь мы выехали за границу. Остался позади Союз. Остался позади папа. И моего отца, и Союз можно презирать, ненавидеть, рваться от них на свободу, наконец, покинуть. Но забыть нельзя. Никогда.

х х х

Он долго вспоминал расположение своей квартиры. Медленно ходил из комнаты в комнату, улыбался знакомым вещам, гладил старое пианино. За ним, угодливо улыбаясь, ходили жильцы, тревожно-ласково заглядывали в глаза, незаметно обменивались между собой знаками. Квартира показалась ему маленькой, тесной, захламленной и в то же время пустой. На столах и стульях появились кружевные салфетки, на окнах - прозрачные занавески, буфет был прикрыт цветными тряпками.
Он остановился в коридоре, вздохнул и открыл портфель. Долго в нем рылся и, наконец, достал смятую бумагу.
- Это документ о приватизации. Квартира будет продана. У вас есть две недели, чтобы освободить помещение.
Жильцы стояли рядом с вытянутыми лицами. У женщины потекли слезы. Муж, побледнев, сказал:
- Позвольте, как же…
Женщина молча ломала руки, глядя в пол и покачиваясь на месте.
Он еще раз вздохнул, устало посмотрел на мужа.
- Я знаю, сейчас очень тяжело найти жилье в Москве, тем более - за небольшую плату, но я ничем не могу вам помочь.
Он улыбнулся, с трудом открыл дверной замок и вышел на лестничную площадку. Закурив, он медленно стал спускаться по лестнице. На лестнице пахло кислыми щами и крысиным пометом. Он остановился, бросил сигарету и, открыв портфель, проверил, на месте ли документ. Документ был на месте. Он постоял, нерешительно шагнул и вдруг повернул назад. Поднялся со странной легкостью, позвонил в квартиру. Дверь открыла женщина. Увидев его, она всплеснула руками и приоткрыла рот в немом вопросе. Он смущенно протиснулся в дверной проем, неловко держа большой портфель под мышкой.
Прошел мимо нее в столовую, открыл дверцу серванта, взял небольшую фарфоровую фигурку.
- Забыл… - сказал он, улыбаясь.
Жильцы молча проводили его до двери. Закрыв дверь, муж сжал локоть жены и стоял, глядя в дверной проем на сервант.
- Он забыл, - с ненавистью прошептал мужчина.

* * *

Он вышел на улицу, щурясь, огляделся.
- Ч-черт, понастроили банков, проходу нет, - и зашагал прихрамывающей походкой к метро.

* * *

Маша стояла лицом к окну и украдкой вытирала слезу. На ее плече лежала тяжелая рука отца, и она слышала его хриплый, спотыкающийся голос.
- Ты знаешь, - сказал он, сделав ударение на «ты», - что нельзя приводить гостей без предварительного разрешения…
Он запнулся и посмотрел на нее стеклянными глазами, затем подошел к столу, налил водки и выпил маленькими глотками.
- Предварительного, предварительного… - пробормотал он, испуганно оглядывая кабинет. Взгляд его упал на Машу и стал осмысленным. Он, шатаясь, сделал по направлению к ней шаг и вдруг упал.
- Папа, - прошептала Маша.
Она медленно приблизилась к нему, тронула носком его руку. Он мотнул головой и захрапел. Маша, вздохнув, направилась в коридор. В дверях она остановилась и еще раз посмотрела на отца. Он неподвижно лежал на полу, раскинув руки, борода его вздернулась вверх. Маше почудилась тень, мелькнувшая у его головы. Она попятилась в коридор, закрыв глаза от страха, и, повернувшись, побежала в столовую. Она рванула на себя дверь, и ей в глаза ударил яркий свет. В столовой сидели в креслах напудренные дамы, а мама стояла посреди комнаты и нежно смеялась.
- Прелестно, - говорила она сквозь смех, - прелестно.
Маша, смутившись, остановилась на пороге. Мама весело взглянула на Машу и поманила ее пальцем.
Маша подошла, опустив голову и неуверенно улыбаясь. Запахло духами, тонкие, прохладные пальцы коснулись ее головы, скользнули по подбородку. Мама отвернулась и нагнулась над сидящей перед ней дамой, предлагая ей чашечку чая. Маша побрела мимо кресел, ежась от умиленных взглядов, направленных на нее.
Войдя к себе в комнату, Маша тяжело опустилась на диван, уперев взгляд в паркетные половицы.
Назойливо тикали настенные часы, Маше казалось, что их тиканье нарастает и заглушает уличный гул. Она прижала ладони к ушам, чтобы не слышать, но шум тиканья все нарастал, превращаясь в оглушительный шепот, окружая ее со всех сторон. Тени в комнате задвигались, обдавая ее холодом. Маша сидела, застыв, широко открытыми глазами глядя перед собой, вцепившись в ручку дивана. В комнату неслышно зашел кот, бесстрастно глядя на Машу желтыми глазами. Маша судорожно вздохнула, вскочив, кинулась к коту. Кот юркнул под диван.
- Котик, - шептала Маша, стоя на коленях у дивана, - иди ко мне.
Кот неподвижно белел в темноте.
- Иди сюда, я тебе сказала! - прерывающимся голосом закричала она.
Кот, опасливо пригибаясь к полу и шипя, пополз по направлению к Маше.
- Вот так, - беря кота на руки, приговаривала она.
Она сорвала плед с кровати и укутала в него животное. Бережно положив сверток на кровать, Маша достала из гардероба ремень, дрожа подошла к кровати и, размахнувшись, ударила кота. Кот рванулся, но, закутанный в плед, не смог вырваться. Маша ударила еще раз и еще... Кот сначала шипел, потом начал жалобно мяукать, под конец завопил, как человек. Маша застыла, подняв руку с ремнем, растерянно огляделась, распутала кота. Кот рванулся из ее рук и скрылся в дверном проеме. Маша аккуратно спрятала в гардероб ремень, села на прежнее место и закрыла уши ладонями.
- Прелестно, - слышался голос матери из столовой, - прелестно…

х х х

Мой папа - диктатор. Он всем диктует. А себе не диктует. Наверное, сам не поддаваясь воспитанию, он решил всю свою энергию вложить в воспитание других. Но, слава богу, энергии у него было мало.
Время от времени папа вспоминал о нашем с братом воспитании. Тогда он собирал нас и заставлял делать зарядку. Мы с братом, хихикая, делали зарядку. Затем он ограничивал наше смотрение телевизора до одной передачи в день и, довольный, уходил к своей газете.
Мой папа жил как король. Мама работала, обеспечивая нас, следила за домом, готовила, занималась нами. Папа сидел в кресле и читал газеты. Еще он писал статьи в журнал «Наука и религия» - он был журналист. Хороший журналист. До этого он работал геологом. Он был красивым мужчиной. Никто в доме не смел ему перечить. Казалось, чего бы еще? Но он был несчастным. Он много пил, доходя до исступления, его ярость выливалась на нас - его семью. Он дергал нас, тиранил, и ему казалось, что власть его безгранична.
Я мечтала о том, чтобы жить без него.
Мой папа очень любил выпить. Он усаживался в полуразвалившееся кресло в своем кабинете, рядом стояла неизменная чекушка. Он аппетитно затягивался сигаретой «Ява» и опрокидывал рюмочку. Потом еще. И еще. Потом он кричал:
- Ксюша!
Я осторожно входила в святая святых - в папин кабинет. Медленно проходя сквозь сигаретный дым, я приближалась к креслу и останавливалась на почтительном расстоянии от папы.
- Ксюнька,- говорил он, - ты кого больше любишь, маму или папу?
Я упорно молчала. Я не умела отвечать пьяному папе.
- Ну хорошо, - умилостивлялся он, - тогда скажи мне: ты кто по национальности?
- Еврейка.
- Кто-кто? - переспрашивал папа, подавшись вперед.
Я знала, что за этим последуют разглагольствования насчет евреев, торжественное заявление, что его дочь принадлежит к гордой русской нации, и затем традиционное наказание - в угол часа на два.
Но папа вдруг обмяк и тихо сказал:
- Иди помой посуду.
Я ушла мыть посуду.
И вот мама подала идею уехать в Израиль. Я ликовала. Наконец-то свобода! Мы переехали к бабушке, воспользовавшись очередной ссорой с папой. Там по секрету от папы мы оформились на поездку в Париж как туристы. В Париже мы обратились в Сохнут, и нас отослали в Израиль за счет Сохнута. Перед отъездом мама написала письмо папе о том, что мы уезжаем в Америку.
В Израиле до нас доходили сведения, что папа звонит всем нашим знакомым, угрожает, ругается и жалуется на несчастную судьбу. Через какое-то время звонки прекратились, и мы постепенно стали забывать папу.
Прошло десять лет. Как-то нам позвонил родственник и сообщил, что папа заболел циррозом печени. Мы с мамой отправились в Россию.
Россия встретила нас тремя градусами холода и легким снежком. Мы приехали к папе. Я в волнении поднималась по лестнице, представляя себе нашу квартиру, папу, немножко была испугана. Мы позвонили. Нам открыла темноволосая женщина.
- Я здесь снимаю комнату, - объяснила она. - Мы с мужем и детьми.
- А где папа? - спросила я.
- Он в кабинете, спит.
Мы прошли в кабинет. На смятой постели, прямо в одежде лежал седой, страшно худой человек. Уткнувшись лицом в подушку, он спал. Левая рука была в гипсе.
- Слава! - позвала мама.
Он медленно оторвал лицо от подушки и открыл один глаз.
- Ну, что вы смотрите? Встаю, встаю.
Он с трудом поднялся и сел в свое полуразвалившееся кресло. Вокруг кресла валялись кипы пыльных газет.
- Папа, - сказала я, - мы привезли тебе поесть: колбаски, сыру, сосисок...
- Вы что, - испуганно сказал папа, - такие богатые?
Мы промолчали. Потом сели обедать. Папа вытащил чекушку, выпил. Мама поджала губы. За столом папа начал жаловаться на бедность, рассказал, что живет только за счет того, что сдает комнаты в квартире. Писать он перестал.
Мы показывали ему фотографии моего брата и мои. Папа смотрел на фотографии и кивал.
Потом мы прощались.
Папа стоял в прихожей, и глаза его блестели в темноте от слез.
Я его поцеловала, пообещала, что придем еще.
Мы больше не пришли.
Количество обращений к статье - 1629
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (4)
Нета | 03.04.2017 21:26
Подскажите, пожалуйста, где можно прочесть эту книгу целиком?
Гость Аарон Хацкевич NYC | 03.02.2014 08:22
Спасибо за эти публикации!
Гость Акива | 02.02.2014 16:55
Прекрасно написанная вещь!
Любовь Гиль | 02.02.2014 11:51
Спасибо за очень интересную публикацию, всё время с большим вниманием читала "Роман, которого нет". Душа болит, когда молодые, талантливые, обладающие огромным творческим потенциалом люди так рано уходят из жизни. Разделяю эту боль с родными и друзьями Ксении. Этот роман, безусловно, войдет в историю алии 90-х. Да будет благословенна ПАМЯТЬ о Ксюше.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com