Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Наша история
Нападение на одну диссертацию
Лина Кертман, Хайфа

(С прологом, предысторией, кульминацией и эпилогом)

(Окончание. Начало в «МЗ», №№443-444)

Действие четвёртое. Ленинград. Конец истории

Я, конечно, отдаю себе отчёт, что многие упомянутые здесь подробности будут по-настоящему интересны только «настоящим» читателям «Саги о Форсайтах», когда-нибудь «живших» в этой книге (очень надеюсь, что их и осталось немало, и что эти «ряды» всё же ещё будут - пусть не с такой интенсивностью, как это было в прежних поколениях, - пополняться…), но всё же позволила себе именно так остановиться на содержании своей работы, благо она не относится к сфере точных наук, совсем уж не доступных не специалистам - гуманитарные общечеловеческие вопросы, к которым я обратилась, в какой-то мере «общедоступны». Если бы я ограничилась только «протокольным» описанием решающего обсуждения диссертации, к которому сейчас обращусь, читающим трудно было бы представить объективную картину происходящего. (Я ещё не сказала, что первая большая глава называлась – «От мистера Пиквика до Майкла Монта», и в ней образ Майкла рассматривался на фоне многих героев английской литературы Х1Х века …). Считаю важным по возможности «наглядно» продемонстрировать суть и уровень работы, чтобы «потенциальный читатель» понял и «поверил», что присвоения степени кандидата филологических наук – напоминаю: не докторской, которые так лихо «лепятся» в России в последние годы! – я заслуживала.

Итак, в 1976 году я привезла работу в Ленинградский пединститут имени Герцена – и в первую же минуту услышала, что тема «не перспективная». Что же всё-таки означала эта предупреждающая (и тогда не понятая мной) фраза?.. Позднее мне припомнился тогда же «походя» заданный «странный вопрос», который в тот момент я как-то «пропустила мимо ушей»: «Это Ваша девичья фамилия – Кертман? Вы не меняли её, когда вышли замуж? И Вы – аспирантка Канторовича, я ничего не путаю?».


Мои родители Сарра Фрадкина и Лев Кертман,
9 мая 1967 года
Не то чтобы я совсем уж «не поняла намёка» и не знала об усилении государственного антисемитизма в 70-е годы (знала, конечно), но всё же не представляла всей степени этого «усиления» - в наших отдалённых от столиц местах это ещё не проявлялось так остро, и потому упорно готовилась честно убедить в обоснованности своего прочтения Голсуорси и в ценности работы в целом, как это случилось на защите дипломной - и верила в успех. Родители тоже верили, памятуя о моём «киевском триумфе»; к тому же, живя «далеко от Москвы» (так назывался один известный советский роман!), они, видимо, всё же немного «расслабились» - иначе поняли бы, что не стоит мне так «рваться» на обсуждение на той кафедре…

Однако оно состоялось, и через такое проходить мне ещё не доводилось. С самого начала почувствовала себя, как в дурном сне. Поразили уже самые первые слова выступления профессорши (фамилий намеренно не называю), которой была поручена «главная роль» в этом действе (как вскоре стало ясно, с заранее известным результатом): «Я прочла работу. Написана она правильным грамотным (?!) языком». Такая «похвала» в применении к кандидатской диссертации звучала по меньшей мере странно: это «предварительное условие» считалось у нас тогда (не знаю, как сейчас!) до такой степени само собой разумеющимся даже в применении к курсовым работам студентов, что и говорить об этом было неловко – хороший студент и то мог бы оскорбиться! Так что у меня были все основания насторожиться, что подтвердилось всем дальнейшим ходом её речи: никаких других достоинств, кроме общей грамотности, насколько помню, в моей работе «не обнаружилось». Обвинения же звучали «до боли знакомо» (по воспоминаниям родителей): «отсутствие классовой точки зрения» на роман и «раздувание общечеловеческих ценностей». (Тех самых, что в годы «перестройки» были признаны достойными и неотъемлемыми от «нового мышления»!).

- Как Вы могли назвать Майкла Монта положительным героем?! Все его реформаторские предложения так наивны! Он не видит путей выхода страны из кризиса!. (Как будто обсуждается написанная Майклом политическая брошюра! Что и говорить – Майклу далеко до Павла Власова, Павла Корчагина и других положительных героев литературы «соцреализма», знающих «единственно верный путь»!)

- Вы должны были увидеть социальную ограниченность Голсуорси, усилившуюся во втором томе, написанном после Великой революции в России! Он так напуган, что начинает всё более идеализировать Форсайтов, и все его попытки создать образ положительного героя беспомощны. Образ Майкла Монта очень слаб и не убедителен… (Всё это было сказано - почти дословно! - в главе о Голсуорси в учебнике английской литературы)… А вся эта «доброта, порядочность и терпимость», которым Вы придаёте такое значение (это было сказано с высокомерной иронической усмешкой) – Боже мой, как это мелко и старо! И эти качества Вы считаете «достаточным основанием» для того, чтобы назвать героя положительным! Вы как будто не в двадцатом веке живёте. Это говорит о Вашей собственной социальной незрелости! (Тут мне пришлось промолчать. Не могла же я сказать, что Майкл, искренне озабоченный созданием новых рабочих мест и перестройкой трущоб в пригодные для нормальной жизни дома, мне гораздо милее, чем зовущий на баррикады Павел Власов, и что такие слова Голсуорси, как - «Мы и поныне представляем собою народ, не выносящий резких скачков, с опаской относящийся ко всяким крайностям, черпающий силы в своём защитном юморе…» - мне очень симпатичны…)

Другие мои соображения (о причинах неудачи образа Ирэн, о Диккенсе, Мередите и Голсуорси, ещё многие…) были названы «общеизвестными», хотя в подробном и тщательном обзоре литературы я показала, что обо всём этом не было сказано ни в одной работе. Всё больше «доходило» до меня, что честный спор по существу здесь невозможен… Свою «разгромную речь», продолжавшуюся минут 15, строгая дама закончила ханжеским сожалением: «Даже не знаю, что делать с такой работой! Столько труда вложено, и всё мимо! И что можно тут исправить – право, не знаю! Ясно, что в таком виде мы не можем её принять» - развела руками и со вздохом села. (Позднее она пыталась создать у моего руководителя и общих с ним ленинградских знакомых впечатление, что «выступала вполне доброжелательно». Это, помню, потрясло меня тогда не меньше, чем само её выступление…).

В следующих коротких выступлениях не прозвучало ничего нового - варьировались её тезисы: эти люди, явно не читая работу, твёрдо знали, «в каком направлении» нужно выступить. Запомнилось одно чуть выбившееся из общего тона выступление, в котором был забавный нюанс: молодая девушка, скорее всего работу тоже не читавшая, всё же «в силу возраста» заинтересовалась её простым «общечеловеческим аспектом», мимо которого все прошли, - и «выдала»: «Как Майкл может быть «положительным героем», если даже жена его не любит? Он и в любви «проигравший» - всё время находится в унизительном положении и выглядит просто жалко!» Не знаю, подстраивалась она к общему направлению или в самом деле так думала… В любом случае - что тут скажешь?.. Это - явно из серии: «Если надо объяснять, то не надо объяснять!» - Тем не менее солидные кафедралы ласково усмехнулись этому «девичьему выпаду» младшей коллеги – пусть наивному, но «в правильном направлении»! – усмехнулись явно поощрительно: «Устами младенца глаголет истина!».
(Когда я пересказывала потом всё это обсуждение своему руководителю, милый наивный Иосиф Беньяминович долго не мог прийти в себя от изумления и несколько раз повторил: «Пусть они не приняли вашу концепцию, но разве это основание не принять к защите, если виден общий уровень работы? Не могу понять!» Потом вздохнул: «Да, такое, видно, наше с вами «цыганское счастье!»).

Все звучавшие в речах вопросы подавались как «риторические» и ответов не требующие. Заключительное слово произнёс заведующий кафедрой. Расслабленно бархатным голосом он сказал: «Поймите, что мы и Вас оберегаем от лишних неприятностей, не принимая к защите такую работу. Вам всё равно не удалось бы защититься. Впрочем, если Вы учтёте все замечания, может быть, со временем к этому вопросу можно будет вернуться». (Я заметила, что на этих неожиданных словах, никак не вытекающих из всего здесь сказанного, его коллеги удивлённо переглянулись. Впрочем, и без этого я услышала в них лишь безответственное «утешительство» горьковского Луки). Явно торопясь поскорее закончить заседание, он «отечески покровительственно» обратился ко мне: «Ну, Вы всё поняли?»

Оказывается, моё ответное выступление даже не предполагалось. Я была потрясена, увидев, до какой степени здесь «не церемонятся» - такое нарушало самые элементарные приличия, но мне было уже настолько нечего терять, что совсем перестала волноваться и решила по крайней мере не принимать эти унизительные «правила игры».

Нарочито наивным тоном спросила: «Разве у вас не принято давать обсуждаемому автору слово?» Дело в том, что они обязаны были это сделать – так полагалось по давно установленному и всем известному регламенту подобных обсуждений. Тем не менее такого вопроса явно никто не ожидал. Привыкли, видимо, что робкие «диссертанты из провинций» только коротко благодарили за замечания, со всем соглашаясь, и, если получали такое разрешение, приезжали снова (часто и не по одному разу), всё «исправив», но в моём-то случае было ясно, что защиты не будет… Зачем же (по их логике) выступать?

- А разве Вы хотите что-то сказать? – с ленивым удивлением спросил зав. кафедрой.
- Да, разумеется! Сколько минут у вас полагается на «последнее слово подсудимого»?

- Видите ли, прозвучавшая здесь рецензия не дала присутствующим, не читавшим мою работу, никакого представления о ней. Жаль было бы оставить людей в таком заблуждении, и раз уж я приехала издалека и нахожусь здесь, воспользуюсь случаем развеять его. (Я знала, что иногда работы присылались по почте и обсуждались без присутствия далеко живущих авторов). Основная моя цель, о которой здесь ни слова не было сказано – проследить эволюцию нравственного идеала и героя, в котором он воплощается разными авторами: сначала «от Диккенса до Голсуорси», затем – «внутри» «Саги о Форсайтах» (кстати, я ни разу не прибегала к примитивному «школьному» термину – «положительный герой»!). Очень жаль, что я не услышала никаких соображений о первой большой главе диссертации, где герои Голсуорси сопоставляются с известными героями английской литературы Х1Х века, что бросает в чём-то новый свет и на тех, и на других. Глава называется - «От мистера Пиквика до Майкла Монта».
Речь в ней идёт о том, что если обаятельно наивный и благородный мистер Пиквик детски простодушен, абсолютно лишён чувства юмора и все свои комические приключения воспринимает всерьёз, а атмосфера доброго юмора – вся «от автора», она создаётся в романе только авторским отношением к нему; если у Мередита нет интеллектуальных героев, способных иронически переосмыслить свои узко кастовые представления о мире, и вся сгущённо интеллектуальная атмосфера его романов исходит только «от автора», то Голсуорси обогащает созданные им характеры, «щедро делясь» с героями (сначала - Джолионом-художником, во многом явившимся «алтер эго» автора, а затем – с Майклом Монтом) – собственным юмором и интеллектом.
Таких исследований (героев Голсуорси на фоне предшествующей английской литературы) ещё не предпринималось, что подробно показано мной в обзоре литературы во Вступлении.
Теперь об образах Ирэн и Босини: хотя в прозвучавшей здесь «рецензии» было сказано, что я не говорю о них «ничего нового», на самом деле у меня предложен именно новый угол зрения, под которым высвечивается не осознаваемое до конца самим автором «несовпадение» характера Ирэн с его этическим идеалом: я подробно останавливаюсь на судьбах героев, которым жёсткие поступки Ирэн принесли много страданий и горя, сделали их несчастными или даже привели к гибели. Особенно новый свет бросает на эту героиню, как и на архитектора Босини – сравнение с Майклом Монтом, без всякого пафоса придерживающегося гораздо более человечных жизненных принципов. Таким образом, я показала эволюцию авторского идеала в «Саге о Форсайтах» - «от чисто эстетического», который, вопреки его замыслу и желанию, с этическим не совпадал (Ирэн и Босини) – к действительно этическому идеалу, психологически убедительно воплощённому в других героях (Майкле Монте и ещё Динни Черрел в «Конце главы»- одной из самых обаятельных героинь мировой литературы).


Проф. Кертман в «пермский период»
Эта моя речь была выслушана с почти нескрываемым удивлением, интересом и, пожалуй, с некоторым уважением. Все чуть растерянно смотрели на зав. кафедрой. «Ну что ж, - подытожил он после короткой паузы. – Мы увидели, что Вы, видимо, хорошо читаете свои лекции. Будем надеяться, что Вы так же логично поработаете над нашими замечаниями, и тогда следующая встреча будет, возможно, более удачной».

Все торопливо разошлись. Оставался только чем-то занявшийся за своим столом зав. кафедрой. Я случайно задержалась, с трудом складывая в папку все возвращённые мне тяжёлые экземпляры диссертации (если бы она была принята к защите, они остались бы там), и, хотя всё было ясно, меня вдруг охватило поистине «мазохистское» любопытство – что он ответит?

- Простите, можно уточнить, что Вы имели в виду, когда рекомендовали мне «учесть замечания» и что-то «доработать»? Это было бы понятно, если бы речь шла в самом деле об отдельных замечаниях, но ведь кафедра отвергает самую суть моей работы!
- Да, Вам стоило бы подумать о причинах, по которым образ Майкла не получился и второй том «Саги о Форсайтах» слабее первого - и переписать работу в этом направлении.

Я не могла поверить своим ушам – неужели такое можно произносить всерьёз? – Предлагать человеку «перевернуться на 180 градусов», поменять все «плюсы» на «минусы» и наоборот! Неужели он не предполагает во мне элементарного самоуважения? Кажется, он всё же понял, как дико всё это для моих ушей - и что ничего подобного я делать не буду.

И вот тут – буквально в последний момент! – вдруг прозвучало неожиданное:
- А вообще Вы напрасно так расстраиваетесь! Вам ещё не сказали ничего страшного! Не обвинили в чуждых нашему народу взглядах, потому что Вы «страшно далеки от него» (подчеркнул ленинскую цитату интонацией и лёгкой «светской» улыбкой), не сказали, что в Вашей работе проповедуются вредные идеи… О, Вы ещё не знаете, что услышали бы в 1949 году!

Трудно передать всю степень моего потрясения при неожиданном упоминании об этом годе. Ещё так недавно казалось, что всё это в далёком прошлом!

- Да нет, это я как раз знаю! Но сейчас всё же не тот год.

Полной уверенности в моём голосе, кажется, не было… На этом я и распрощалась, разумеется, твёрдо решив не изменять «своему Голсуорси». Долго бродила (с оттягивавшей руку тяжёлой папкой) по Ленинграду, вспоминая «для бодрости» строки своих любимых Наума Коржавина (« Я работал в той области,/Где успех – не успех…») и Бориса Слуцкого («А в учителей географии набирают совсем других…» , «Так не взяли меня на работу, /И я взял её на себя…»).

И вскоре я в самом деле «взяла на себя» совсем другую работу - много лет писала «в стол» большую книгу о Марине Цветаевой, совсем не рассчитывая (во всяком случае, до конца 80-х годов) на публикацию (только в 2012 году в Иерусалиме вышла моя книга - первая часть большой работы – «Безмерность в мире мер» Моя Марина Цветаева»), но это уже совсем другая история…
А история моей «незащиты» тогда на этом закончилась.

Эпилог. Десятилетия спустя…

С тех пор прошло очень много времени, и, как часто бывало в российской истории, «задним числом» все мы узнали многое тогда не известное о тех годах, в которых жили…

Так что я уже давно не драматизирую эту историю, тем не менее стоящую того, чтобы не быть забытой и «затонувшей во времени»… Не могу теперь не понимать, хоть и немало было тогда у меня тяжёлых минут и переживаний, насколько несоизмеримо всё это с историями людей, по-настоящему пострадавших и от того (не сталинского!) времени. Об одном таком сюжете, имеющем, как выяснилось, самое непосредственное отношение к случившемуся со мной тогда, я узнала много лет спустя, и только тогда до конца поняла многое происходившее на том обсуждении. Не раз перебирая в памяти некоторые его подробности, я всё время чувствовала, что всё же осталось для меня в той атмосфере что-то непонятное. Говорю не о конечном решении «не пущать» - тут-то как раз всё понятно: достаточно вспомнить «уточняющий вопрос» о фамилиях моей и научного руководителя, но в настолько грубых нападках, в полном отрицании какой-либо ценности моей работы всё же было что-то чрезмерное, ощущалось какое-то необъяснимое подспудное напряжение. Оставалась для меня в этом, казалось бы, ясном сюжете какая-то «недочерпанность», как сказано у моего любимого Юрия Трифонова (по похожему, кстати, поводу!), какой-то не ясный мне подтекст…

И прояснился он совсем недавно, когда с большим опозданием я потрясённо открыла для себя «Записки незаговорщика» Ефима Эткинда. Оказывается, в 1974 году - буквально за два года до всего «вышеописанного»! – из этого самого института при тайном единогласном голосовании коллег был уволен профессор Ефим Григорьевич Эткинд – фронтовик, блестящий лектор, известный литературовед, талантливый переводчик, основатель школы поэтического перевода, прославивший институт им. Герцена, где проработал много лет. Он был лишён всех званий, в том числе и ученого звания профессора. Инкриминировались ему давняя защита Иосифа Бродского, дружба с недавно высланным Солженицыным и хранение его рукописей.

Ефим Григорьевич Эткинд в конце 70-х годов

В связи со всем этим потребовалось найти «криминал» и в его лекциях и научных трудах, что с большим рвением было проделано многолетними коллегами, в том числе и долго бывшими с ним в дружеских отношениях… На тех собраниях, как и в письменных отзывах учёных и писателей, данных по запросу «соответствующих органов» - и даже в некоторых частных беседах! - звучала вся знакомая лексика 1949 года: «Ефим Григорьевич Эткинд уволен из института как политический двурушник и идеологический диверсант. Не советую вам больше о нем спрашивать», - так сказал декан его коллеге, бывшей не в курсе дела и невинно разыскивающей не пришедшего на свою лекцию Ефима Григорьевича. «Взгляды Эткинда на поэзию (…) никак не соотносятся с марксистско-ленинскими принципами»; «У Эткинда нет классовости, нет слов «Родина», «патриотизм», нет идеологической оценки поэзии»; Эткинд утверждает, что «внушал уважение к подлинным ценностям культуры», но не пишет, что старался воспитать коммунистическую убежденность. Но как мы - это допустили?» А это - из отзывов и речей на заседаниях учёного совета института и разных кафедр. Наконец прозвучало – «антисоветский отщепенец и двурушник».

И напоминание о 49 годе, оказывается, звучало на тех собраниях 1974 года вполне «открытым текстом»: «В 1949 году за методологические ошибки в кандидатской диссертации Эткинд был уволен из ленинградского Института иностранных языков, после чего он поступил в Тульский педагогический институт. В 1968 г. допустил политические ошибки во вступительной статье к «Мастерам русского стихотворного перевода»; И ещё: «Он на своей позиции стоит давно и твердо, начиная с 1949 года и кончая 70-ми годами, когда эволюция неизбежно столкнула его с такими подонками, как Солженицын, Хейфец, Бродский и др. Наш институт проводил определенное профилактическое мероприятие: в этом же зале ученый совет осудил в 1968 году поведение Эткинда, но действия это не возымело».

А я-то ещё удивлялась «странному упоминанию» зав. кафедрой (шёпотом) о 49-м годе! Ефим Григорьевич, впрочем, тогда тоже выразил удивление и попытался напомнить, что на ХХ и ХХ11 съездах такие «негативные явления времён культа личности» были осуждены, но в ответ услышал, что «тогда тоже был социализм». А мы-то думали…

Среди предъявленных Ефиму Григорьевичу обвинений был один особый сюжет: он «составил воззвание к молодым евреям, уезжающим в Израиль». На самом деле изначально это было частное письмо, адресованное Ефимом Григорьевичем своему зятю, собиравшемуся эмигрировать. Он пытался переубедить дочь, зятя и их единомышленников – убеждал, что молодые евреи должны оставаться на своей родине, за которую он сражался на фронте, где похоронены поколения их еврейских предков, и бороться за свои нарушенные права здесь. Позднее это письмо стало распространяться в самиздате.

«О вредной деятельности Эткинда свидетельствует также его «Письмо к молодым евреям, стремящимся в эмиграцию»; там содержатся призывы к евреям не уезжать в другую страну, а бороться за свою свободу и гражданские права здесь», - эта цитата из справки КГБ была прочитана на заседании ученого совета ленинградского Педагогического института им. Герцена.

Сам Эткинд остроумно парировал: «…та единственная фраза, которую органы сочли в ней криминальной, истолкована произвольно. Да, я написал: "Боритесь здесь, а не там". За что я советую молодым евреям бороться? За Справедливость. Разве призыв бороться за справедливость преследуется законом?» И далее – о том, что «органы», обвинившие его в призывах бороться против советской власти, тем самым косвенно признались, что сами знают, что при этой власти справедливости нет, «но это не я сказал». Это письмо по-особому напугало некоторых работающих в институте евреев: «…то, что мы сегодня слышали, это выражение вывернутого наизнанку еврейского национализма». Парадоксальная и горькая ирония судьбы: именно после письма, где Ефим Григорьевич так стремился убедить молодых евреев, что уезжать с родины не надо, его буквально вынудили уехать – иначе он был бы арестован… Он пережил это очень тяжело.

(Но рассказ об этом незаурядном человеке будет не полным, если не сказать, что «перечень заграничных почетных званий Ефима Григорьевича свидетельствует о том, как оценены были его заслуги в просвещенном мире: профессор парижского университета, член-корреспондент трёх немецких академий, кавалер Золотой пальмовой ветви Франции за заслуги в области французского просвещения, доктор honoris causa Женевского университета. Количество научных трудов – более 600», - цитирую его ученицу Мину Полянскую).

…Только теперь мне стало до конца понятно, на что намекал зав. кафедрой, говоря, что мне ещё не сказали ничего страшного! Только теперь прояснились и все те давние намёки на «не перспективность темы», в которой так много «абстрактного гуманизма» и так мало «классовости» и «правильной идеологической оценки», и особый акцент на наших с научным руководителем фамилиях, и – главное! - какой-то всеобщий испуг и напряжение на том незабываемом заседании… Впрочем, не мной сказано, что Россия – страна с «непредсказуемым прошлым».

Но вот прошло 65 лет с кампании 1949 года, и недавно в России снова стали «открывать псевдонимы». Об этом свидетельствует недавний громкий скандал с «раскрытием псевдонима» поэта Игоря Иртеньева. История продолжается…
Количество обращений к статье - 2324
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (10)
Мина Полянская | 25.10.2014 21:09
И встаки жаль, что Вы не назвали имён Ваших обвинителей.
Ефим Григорьевич Эткинд назвал всех, начиная от Боборыкина и кончая Григорьевым ( обоих я по странному совпадению терпеть не могла). Но почему Вы их не назвали?
Мина Полянская, которую Вы цитировали
Гость | 18.04.2014 21:33
ЛИНА! 20 апр.буду в Хайве.У меня нет вашего тел.Сообщите,пожалуйста,Маше и на ou9mmmmmmygемаил.Роза
Карен Акопян | 18.04.2014 02:26
Очень благодарен Лине за публикацию и предоставленную возможность ознакомиться с ней. Читая ее испытываешь самые разные эмоции: позитивные - от соприкосновения с размышлениями автора и с героями давно читанного, но оставшегося в "образной памяти" связанным с чем-то светлым и теплым, даже уютным (недаром автор в своей работе "вспоминала" про уютного Диккенса) романа и негативные, омерзительные от воспоминаний о не выветриваемом из России духе тоталитаризма и сервильности. Полностью согласен с замечанием о том, что имена "верных ленинцев и сталинцев" стоило бы указать в тексте. И последнее: как это ни печально авторские воспоминания необыкновенно актуальны, поскольку современная Россия успешно погружается во мглу небывалого еще (даже в ее истории) мрака, под прикрытием которого в соки и ткани россиян всасывается, по выражению Герцена, патриотический сифилис.
Лина Кертман | 16.04.2014 11:48
Я очень благодарна всем откликнувшимся на мой «печальный детектив». Спасибо Татьяне Лившиц-Азаз за моральную поддержку, выраженную в словах о «необходимости таких документальных историй о якобы вегетарианских временах». Я тоже думаю, что без таких «напоминаний» многое слишком быстро забывается даже людьми, не совсем далёкими от этих сфер… Меня очень порадовал и выраженный во многих откликах интерес к моим соображениям о «Саге о Форсайтах», и совет Татьяны опубликовать всю работу. О возможной целесообразности публикации отдельных эссе из неё давно думаю. Рада отклику Розы, помнящей моих родителей. Думаю, что проникновенные умные отклики моих друзей из России могут порадовать не только меня – «наглядным подтверждением» того, что благородные традиции Короленко в России ещё живы. Особенная «отдельная благодарность» моему другу детства Саше Гордону – не только за очень добрый отклик, но и за проявленную им «многолетнюю настойчивость», побудившую меня написать этот «мемуар», давно услышанный им в моём «устном исполнении». Благодарю Леонида Школьника за сердечное отношение к моей истории, выразившееся в таком щедром предоставлении для неё многих страниц уважаемого журнала.
Лена Золина, Москва | 15.04.2014 19:36
По-моему, история с твоей незащитой приобрела прямо-таки эпохальный характер. И сравнение с Шекспиром напрашивается. Железные кромсающие людей шестерёнки истории. И ты в них попала, тебя в них прихватило и едва не искромсало.
Наверное, надо считать, что легко отделалась. Как же уютно на фоне этих зловещих шестерёнок чтение "Саги" и твоего умного, психологически тонкого, человечного исследования ! Нет, мир человека с его чувствами, радостями, горестями, ошибками, прозрениями несовместим с политикой, борьбой классов, борьбой народов. Хотя ведь и политику и борьбу устраивают люди. Или нелюди? Счастлив тот, кому удаётся прожить свою жизнь подальше от нелюдей и их шестерёнок. Просто прожить самому свою жизнь.
Лена Золина, преподаватель музыки в музыкальном училище им. Шопена - elen.zolina@gmail.com
Марина Воловинская, Пермь | 14.04.2014 16:14
С большим интересом и волнением прочитала мемуары Л. Кертман. То, о чем рассказывает Лина, важно не только для «детей безродных космополитов», но и для всех, кто не может мириться с несправедливостью. Меня взволновала драматическая перекличка истории Лины с историей ее матери, Сарры Яковлевны Фрадкиной. Думаю, обе держались в непростой ситуации одинаково достойно, естественно и оказались тем самым в нравственном выигрыше. Но еще и другое взяло за душу: всему тяжелому, несправедливому, подлому, идущему от государства, действительно противостояли общечеловеческие ценности, о которых Лина говорила в диссертации (чего не могли принять ее оппоненты). Таким теплым получился фрагмент о друзьях, пришедших на защиту дипломной работы и потом сочинивших такую чудную песню. Материал интересен и с литературоведческой точки зрения — как тонкое прочтение романа Голсуорси, не подгоняемое под заранее известную идеологическую схему, а проникновенное, бережное и глубокое. Большое спасибо автору!
Гость | 14.04.2014 07:01
Прочла с большим интересом.Узнала много нового из диссертации Лины.Являюсь живым свидетелем того периода жизни,когда антисемитизм процветал на государственном уровне.По окончанию университета в 1951г. сама получила квалификацию научного сотрудника ВУЗа и рекомендацию в аспирантуру Института Языкознания в Москве.Но в то время поступить было невозможно.Проработала почти 50 лет учителем русского яз. в школе.Роза Златкина,85 лет
Александр Гордон, Хайфа | 13.04.2014 12:16
Пока только дети "космополитов" откликнулись на сочинение дочки "врагов народа". Прямо какое-то содружество детей "изменников родины". Полностью поддерживаю предложение Тани.
Детям "космополитов" счастливого праздника еврейской свободы! Если не наши родители, то хотя бы мы на свободе...
Татьяна Лившиц-Азаз | 13.04.2014 00:04
Да, в этой публикации есть несколько пластов, это "Сага" в интерьере советской филологии 70-х годов и продажной академической среды. Нравы эти мне помнятся отлично и по биолого-почвенному факультету ЛГУ. необходимы подобные документальные истории о временах якобы вегетарианских. Но не менее интересны Линины трактовки характеров героев "Саги". А что если решиться и опубликовать всю работу? А пока спасибо!
Александр Гордон, Хайфа | 11.04.2014 12:53
Прекрасная публикация! Спасибо Автору и публикатору Леониду Школьнику. Наряду с тонким и новым литературным анализом "Саги о Форсайтах" ярко и поучительно показан еврейский погром. Жаль, что не названы имена погромщиков. Ленинградский педагогический институт имени А. И. Герцена запятнал себя кампаниями против настоящих литераторов. Поразительно, что такой прозорливый человек, как профессор Лев Ефимович Кертман, открывший "новый класс" раньше Милована Джиласа, не понял, что его дочь отправляется в гнездо погромщиков от литературы. Его друг, мой отец, переписывавшийся с Ефимом Эткиндом, знал о злоключениях последнего. Такой блестящий литератор, как Лина, не получил степень кандидата наук, тогда как указанная кафедра "пекла" безопасных кандидатов, арийских посредственностей. Поздравляю Лину с замечательной работой, приуроченной к 65-летию дела космополитов.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com