Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
«Зажечь радость во тьме»
Лея Алон (Гринберг), Иерусалим

Я пыталась понять: что напоминают мне стихи поэтессы Зелды, у кого ещё такая обращённость к душе, будто нет грани между миром земным и духовным, будто душе дано отозваться на голос взывающей к ней плоти? И, читая псалмы Давида, неожиданно обнаружила это сходство. «Что же ты поникла, душа моя, что стонешь?» – царь Давид взывает к своей душе, говорит с ней как с другом. Не псалмом ли Давида навеяны строки Зелды: «Не отринь меня от лица Твоего», «Не скрывай от меня лица Твоего»?


Душа,
Ты недугов совет услышала
И прилипла, как плющ,
К старой стене.
Встань, встань,
За окном небеса беспредельные.
Встань*.


Душа у Зелды, с одной стороны, облачена в земные одежды, с другой – возвышенна и недосягаема, как небеса, как мир вечности, который ассоциируется у неё с Шабатом. Зелда всё время вслушивается в себя – так будущая мать вслушивается в движения нерождённого ещё ребенка. Поэтесса передаёт малейшие изменения в состоянии своей души. И мир вокруг помогает ей найти необычные сравнения и детали. Вот она парит легко и радостно, и кажется: перед тобой ребёнок, весёлый, нежный, ласковый. Ему ещё незнакома боль потерь и горькое приближение старости.

Была я бабочкой,
Той, что в бездействии,
Непостоянство
И царство.


Но детство уходит и душа взрослеет. Теперь она напоминает подростка, что отдаляется от родного порога и уносит с собой память о доме: «Душа моя, прилетевшая птицей порхающей/ Из страны плода неотведанного». Иногда кажется: она коснулась вечности, испытала неземное блаженство, и этот далёкий, скрытый от других свет, стал частью её мира. Именно оттуда, из вечности, – образ души, тонущей «в сиянии трепетном, в золоте беспокойном», тоскующей по аромату лилии, летящей «из пустоты, из бескрайности на крыльях белых своих».

Если душа твоя бескорыстна,
Как цветок долин,
Ты достигнешь сути вещей,
И будет короток, как в сказке,
Путь твой к сердцу вещей.


Эту необычную духовность, проникновение «в суть вещей» она получила, как дар, от своих высоких предков. Дочь раввина Шломо Шнеура из рода Шнеура Залмана из Ляд, написавшего книгу «Тания» – учение о тайнах еврейской души, она выросла в мире хасидской философии, с детства впитала сложные ассоциации, корнями уходящие в хасидскую мистику. В её окружении хасидские легенды и песни, подобно серебряным подсвечникам, передавались из рода в род.


И этому наследию Зелда хранила верность всю жизнь. В скромной комнате в Иерусалиме на улице Цфания в квартале Керен-Авраам было много подсвечников, и от них исходило мягкое сияние. Зелда воспела их в стихотворении «Серебряные подсвечники».

Серебра подсвечники, мерцание наследства,
Превратили комнату мою в древний дворец,
В замок небесный, в храм в звёздной бездне.
Серебра подсвечники – великолепия песни,
Короны, слезами до блеска начищенные,
Гравировкой своей они радуют
Сердце,
Тьму озаряют
Венками точеных роз.


И чуть позже в этом же стихотворении – строка о себе: «И вся я – сущность горящая,/ Вольная, перед Богом ликующая».

В её поэзии теряется грань между земным и духовным, где-то им дано слиться: то ли во сне поэтессы, куда к ней приходят причудливые образы, то ли наяву. Такое глубокое и острое ощущение своей души, её божественной сути не часто встретишь в современной поэзии. Светом её души осиян и мир будничный, он тих, прост и гармоничен. Вот отдельные строки из стихотворения «Засветилась комната мамы»:

Штукатур бледный к свежей извёстке добавил
Бледно-розовый тон,
Цвета яблони прелесть, улыбка младенца...


Подобно картине художника, они, первые эти строки, создают фон полотна, а далее – вполне конкретные, выпукло обрисованные детали:

А на столе – легенды хасидов, золотые рассказы,
(Их раввин Зевин собрал),
Виды снежные смешивает с видом знойным.
Молится мама – на голове её клетчатый шёлк.
Большая комната внутренняя – темна,
Как пещера раби Шимона бар Йохая.
В ней моря молчания –
Шабат в ней, преддверие мира грядущего...


А может, это комната моей мамы, и на столе её - «Тания», псалмы и те же хасидские рассказы, собранные иерусалимским праведником раввином Зевиным, с трогательной надписью от внуков ко дню рождения? И сама она в тишине утра – за молитвой. И на голове её тоже шёлковая косынка. Всё это уже никогда не вернётся, но поэтическое слово разбудило память, и на мгновение ожили дорогие картины...

Зелда была очень талантлива. Она училась живописи в Академии художеств и прикладного искусства «Бецалель», занималась в драматической студии, писала стихи, прозу, окончив учительскую семинарию, преподавала. Тот, кого судьба однажды свела с ней, хранил в памяти её чистый и светлый образ. В «Повести о любви и тьме» Зелде, своей учительнице, посвятил прекрасные строки писатель Амос Оз: «Она была моей первой любовью... Мне в ту пору и восьми ещё не было, но она уже заполонила меня, запустила во мне какой-то внутренний метроном, который до той поры не действовал, а с той поры и по сей день неостановим.
Я просыпался по утрам в своей постели и видел её перед собой, хотя глаза мои ещё не открылись... Голова моя плавилась от усилий сочинить и приготовить для неё каждый день новые и красивые слова, которые я обращу к ней, чтобы принесли они мне свет её взгляда, чтобы и на сей раз она, указав на меня, произнесла: “Вот здесь, среди нас, нынче утром сидит мальчик, осиянный светом”».

Зелда открыла ему иврит хасидских историй, притч, народных изречений, пословиц. Её иврит не всегда соответствовал правилам грамматики, но в нём была огромная жизненная сила. Когда она рассказывала о снеге, ему казалось, что он видит сияющую снежную белизну, будто все её слова были сотканы из снега; когда она рассказывала о пожаре, казалось, внутри слов пылает огонь.

«Какая завораживающая сладость была в её сказках о всяческих чудесах! Словно писавший окунал буквы в вино: слова вызывали головокружение», – пишет Амос Оз.

Иерусалим был осаждён. Жили впроголодь. Без света и воды. В доме Зелды, как во многих квартирах на нижних этажах, люди находили убежище: арабские снайперы постоянно обстреливали улицу. Она, как и все иерусалимцы, разделила с городом его участь. Зелда любила Иерусалим. Он покорил её светом дня и светом ночи, пленил своей тайной. Она была счастлива, когда в начале двадцатых годов вместе с отцом, матерью и дедом десятилетней девочкой ступила на землю Эрец Исраэль и поселилась в Иерусалиме.

Но её Иерусалим суров и мистичен. И когда дуют сильные ветры и тонконогий миндаль теряет своё розовое оперение, в её окно смотрят горы, «серые, как вечер». Она прошла с Иерусалимом путь тяжёлых личных потерь: отца, деда, матери, мужа. И, может быть, в одну из таких горьких минут родились строки:

Я стояла
В Иерусалиме,
Висящем на облаке,
На кладбище
С плачущими людьми,
Кривым деревом,
Очертания гор неясные
И башня.


Мне близок Иерусалим Зелды. Его суровый и сосредоточенный лик в минуты опасности, напряжённая тишина опустевших улиц, синий, отдающий печалью свет... Сегодняшний Иерусалим – ярче, красочней, многогранней, но суть его, его необычный свет – он всё тот же...

Она несла в себе боль за каждого погибшего, за каждую ушедшую душу. В её поэзии нет случайных образов. И если кровь маленького солдата коснулась древней тропы, то душа его утонула в песне левитов, в гимнах Шломо и в слезах Давида. И чудится: лёгким облаком поднимается она к небу, и тают в прозрачном воздухе звуки псалмов.

…Шел сороковой год. Тьма сгущалась над евреями Европы. Зелда, молодая тогда учительница, писала: «В этой угрожающей тьме – в моих глазах самое дорогое, самое моральное – радость. Я бы очень хотела зажечь в сердцах своих учениц, угнетённых страхом войны, – радость, чтобы уберечь их от отчаяния. Если бы было во мне много любви, терпения, тепла...».

И уже позже, в одном из редких интервью, – она не любила давать интервью, – высказала Зелда свои мысли о радости: «Если ты веришь, что человек родился для радости, даже в часы глубокой скорби чувствуешь, что это ещё не истинная жизнь. Есть люди, которые считают, что жизнь – страдание, но я чувствую – даже если я погружена в большое горе – жизнь удивительна».

Её поэзия соткана из тончайших оттенков чувств. Иногда это всплеск радости, и он подобен искре света, иногда – глубокая печаль, и она сравнивает себя с мёртвой птицей, обёрнутой серым плащом. Зелда не боится обнажать самые сокровенные мысли: страх смерти, тоску одиночества, горечь потери, но и восторг перед красотой мира постоянно прорывается в её стихах. Её взгляд на жизнь, на радость корнями уходит в хасидизм, основа которого была заложена в ней в детстве. Одно из известных стихотворений, давших название целому сборнику, посвящённому памяти мужа, «Кармель незримый» – своего рода исповедь:

Когда умру,
когда я перейду в другую сущность, –
расстанется тогда Кармель незримый мой,
который весь во мне,
весь – средоточье счастья, –
его густая хвоя, унизанная шишками, цветы и облака...
врезаны в тело моё, –
расстанется с другим Кармелем, зримым,
аллеями высоких сосен, нисходящих к морю.


Так разве наслаждение закатами багряными
от основания смертного во мне?
И наслаждение ароматами трав,
или мгновения в мареве надводном,
или мгновения возврата
к властному взору неба Иерусалима,
к высокому над всем высоким –
разве от основанья смертного всё это?


Свет дня и темнота ночи в её стихах, как и в реальности, – в вечном своём чередовании: «Столько света вокруг, столько боли...».

Когда она описывает приход Шабата, кажется, на твоих глазах заходит солнце, и последние мягкие его лучи растекаются по небу, окрашивая его то в жёлтые, то в ярко-розовые тона, а между ними – целый спектр оттенков. Её Шабат – дар Небес человеку, чтобы на земле приблизить его к духовному.

Зажгите свечу,
Пейте вино.
Шабат сорвала украдкой
Заходящее солнце.
Шабат спускается медленно,
И в руке у неё роза небес.


Свечи Натана Йонатана – свечи памяти. Свечи Зелды связывают земное и небесное, помогают человеку обрести небо на земле.

Поэтесса Зелда была удостоена двух самых престижных израильских премий – имени Бялика и имени Бреннера. Стихи её переводились на многие языки. Я знакомилась с поэзией Зелды по переводам Фримы Гурфинкель. В предисловии к книге стихов, изданной в 1977 году, ещё при жизни поэтессы, общение с которой помогло Фриме проникнуть в глубину поэтических ассоциаций (Зелда любила русский язык и хорошо знала его), она написала: «Есть стихи, которые вспыхивают глубоко внутри жгучей точкой. Она растёт, разгорается и, вырываясь наружу, выливается на бумагу неровными, торопливыми строчками. Такие стихи, написанные на одном дыхании, стихи-исповедь. В них страдание и тоска, в них наслаждение жизнью высокое и чистое. Они причиняют боль. Они доставляют радость».

В тот первый, теперь уже далёкий израильский год, на уроке иврита мы разбирали стихотворение Зелды об имени человека. Оно называлось по первой строке, которая варьировалась, подобно припеву в песне:

У человека каждого есть имя,
Что ему дал Господь
И дали ему мать и отец.
У человека каждого есть имя,
Что дали ему рост и улыбка
И дала ему ткань.


Эти строки, быть может, впервые, заставляли задуматься о сути земного и небесного в личности человека. Как море в часы прилива становится богаче и полноводней, так и имя за годы жизни наполнялось своим содержанием. Оно словно бы обрастало плотью, вбирая в себя отголоски чувств, отзвуки мыслей, следы прожитых лет. Жизнь оставляла себя в нём, как оставляла она морщины на лице человека или рубцы на его сердце. За каждым именем стояла тайна индивидуальности, всё то, что составляло его суть, тайну его души.

Это был глубоко еврейский подход к памяти и имени. В иудаизме они связаны воедино: память и имя. Когда римляне казнили рабби Ханину бен Традиона, приговорённого к сожжению, ученики спросили его: «Рабби, что видишь ты?» И, превозмогая смертные муки, ответил он: «Свитки горят, а буквы поднимаются ввысь». Человек уходит, но имя его – остаётся.

Поэтесса Зелда Шнеурсон-Мишковски вошла в поэзию как Зелда. Подобно поэтессе Рахели, она выбрала только имя. Есть особая символика в том, что в день памяти павших, с которым совпал и день её смерти, звучит песня «У человека каждого есть имя», воспевающая нетленную суть человека – душу его.

У человека каждого есть имя,
Что дали ему времена года
И дала слепота его.
У человека каждого есть имя,
Что ему дало море
И дала ему
Смерть.


*) Здесь и далее переводы из Зелды принадлежат Ф. Гурфинкель




* * *

СОВЕТУЕМ

ПРОЧЕСТЬ


Книга Леи Алон (Гринберг)
"Наедине с Иерусалимом"
включает в себя избранные
новеллы, очерки, эссе.

Стоимость книги:
в Израиле – 90 шекелей,
в Европе, США, странах СНГ – 40 долларов (включая пересылку).

Для заказа обращаться: L.Grinberg. Aliyat Ha-Noar str.,10\5 Jerusalem, Israel

Tel. (972) 2 6763439
leagrenberg@gmail.com
Количество обращений к статье - 2137
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
Эстер Пастернак | 01.05.2014 16:35
"Нам остается только имя…" – Сказал Осип Мандельштам.
Как передать настрой Души? Души поэта?
В коротком эссе, наполненном светом высокой души, Лея Алон
смогла это сделать.
Эстер

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com