Logo
1-10 сент. 2017


 
Free counters!
Сегодня в мире
09 Сен 17
09 Сен 17
09 Сен 17
09 Сен 17
09 Сен 17
09 Сен 17
09 Сен 17









RedTram – новостная поисковая система

Александр Меламед

Журналистская судьба обкатывала меня как прибой - морскую гальку. Первым местом работы, обозначенным в в трудовой книжке, была многотиражная газета «Ташкентский университет». Название должности примечательное: секретарь-машинистка. Другой просто не было. Важно было другое. В 18 лет вести газету самостоятельно доводилось не каждому. Я и писал, и рисовал иллюстрации, и работал с авторами.

Потом была газета «Кашкадарьинская правда», куда я был послан согласно распределению по окончаниb Ташкентского университета. Затем «Пионер Востока», различные редакции Узбекского радио, журналы «Менеджер» и «Саида».

Как следует поообтесав, судьба определила мне в 1999 году Германию местом жительства, где я тоже попробовал себя в различных русскоязычных изданиях. Сегодня я собкор газеты «Секрет» (Тель-Авив) по странам Западной Европы и одновременно сотрудничаю с другими СМИ в США, России и Германии.

Каждая редакция – незабываемая школа. Свои наставники, коллеги, достижения, неудачи, недруги. Мне грех жаловаться. Спасибо вам всем, мои учителя и завистники. Вас хватало всегда. Хотя очень часто учителя оказывались предателями, а враги – искренними друзьями.

Меня учили быть самим собой. Вырабатывать свой стиль и язык. Понимать друзей. Быть справедливым. Распознавать провокации. Ценить товарища. Ненавидеть ложь. Не знаю, смог ли я постичь эту трудную науку, но я старался. Моя биография – это написанное мной.

С чего начинался путь в журналистику? Со ступенек крыльца двухэтажного особняка на ташкентской улице Хорезмской, 49, который именовался в ту пору коротким словом «Радиокомитет».

* * *

Однажды родилась очень простая мысль. Как она мне раньше в голову не приходила?!
Модель постижения языка на протяжении многих столетий неизменна. Сначала его дает мать. Потом, освоив язык устно, человек приступает к самой скучной части - письменной. Скучной – поскольку язык постигаешь уже прямо противоположным местом.

Когда я впервые попал на радио, я еще не понимал, как мне повезло.

Я проходил, как понял впоследствии, верной моделью. Учился грамотной речи, чтобы потом правильно писать.

Так что в журналистику я попал из дикторов. Если точнее, из юных дикторов «Пионерской зорьки». Она трижды в неделю – во вторникам, четвергам и субботам – звучала на русском языке в Ташкенте. (В остальные дни недели – на узбекском).

И здесь у меня была своя мама.

Невесомо шагая стройными ножками бывшей солистки Мариинского театра, - а Ольга Лазаревна Галицкая танцевала, говорили, в постановках самого Петипа, - она выходила на крыльцо и, вытащив сигарету из-под носа, выкрикивала в парчок, окаймлявший здание радиокомитета: «Дикторы, ко мне!».

Голос был старый и прокуренный. Нос крючком. Вот-вот посадит на широкую лопату – и в печь. «Да-да, я – настоящая Баба Яга, - говорила она новичкам. – А ну-ка, детушки, за мной».

Ольга Лазаревна усаживала нас за круглый стол, устилала его страницами завтрашней «Пионерской зорьки» и помечала поля заглавными буквами.

- Так, «Б» - это ты, Боря, «С» - Света, «И» - Ира... Запомнили?

Я был новенький. Мое имя тоже начиналось на «С». Как бы нам со Светой не перепутать...

- Не перепутаете, друзья мои. Света читает: «В ЦК комсомола Узбекистана». Это – первая страница. А ты, Саша: «В мире прекрасного». Это – шестая. Видишь?

- Вижу. Бумага дурацкая.

- Обычная, серо-голубая.

- Букв не видать. Вот это – «п» или «лэ».

- Не «лэ», а «эль». Но это не ко мне – к завхозу и к машинистке. Господа редакторы, - оборачивалась она к прямоугольным столам, - можно хоть раз получить для дикторов вариант на белой бумаге. И чтоб ошибок поменьше. Читать же невозможно, в самом деле!

- Так, может, мне это... – обрадовался было я. - В студию просто не заходить... до мира прекрасного.

Ольга Лазаревна прищурилась от дыма: «Ты что это, серьезно? А как я из тебя буду страх перед микрофоном выколачивать? Нет, мой любезный, место твое в студии. Да на стулья там не вздумай садиться. Скрипят. Каждый вдвое старше меня...».

Галицкой было в ту пору лет семьдесят. Стулья биография получалась просто кошмарная.

Бывшая балерина ставила речь. Никакого парадокса. Она была человеком той, ушедшей эпохи. Культуру своей эпохи она несла как собственное тело – гордо и достойно.

Красоту речи не отделяла от красоты движений. От гармонии вообще. Девочки постарше, лет 14-15, однажды заспорили, сможет ли бывшая балерина сделать хотя бы пару классических па. Щебетуньи не заметили, как Ольга Лазаревна подошла сзади. И обнаружили ее, когда та закашлялась, поперхнувшись дымом и негодованием. «Вы так думаете?» - вполголоса сказала Галицкая, одним движением руки смахнула серо-голубую «Зорьку» и вскочила на тот самый репетиционный стол. Затем она аж до бедер задрала платье. Под ним, рассказывают, распахнулись ножки, которые предпочла бы иметь любая из присутствующих девиц, и начала танцевать. Говорят, то ли фламенко то ли еще что-то, не менее зажигательное.

Вот такой был однажды урок правильной дикции.

Галицкая все делала гениально. Танцевала. Причесывалась. Курила. Ходила. Учила. Жила! Вот это была учительница.

По двадцать, тридцать, сто раз мы повторяли каждую фразу, стараясь исторгнуть единственно правильный звук, который камертоном задала нам Ольга Лазаревна.

- Ну что ты, как в шахту уходишь – «прекраснавааа»... Ты понимаешь, какое слово перед тобой? Сияние. Блеск. Чудо.. Чуть-чуть нараспев попробуй даже: «Прекрааасного!»

Я долдонил эти несчастные «В мире прекрасного» битый час. Потом до меня доходила очередь. «На пробу», - летела команда из-за толстого стекла.

Боже, мир переворачивался, пока я произносил эту фразу, да ее еще пару раз потом надо было перезаписать, потому что магнитофон в аппаратной барахлил, и музыкальная накладка не получалась...

Назавтра утром слушал всё в эфире. А, придя в школу, выслушивал: «Санек, ты чо седня по радио орал, как петух недорезанный – в мире прекрааасного?»

- Ты не понимаешь. Надо, чтоб слышалась радость.

- Ни фига себе! Я лично не услышал.

- Уши мой.

В ту пору я еще не разбирался, почему одна фраза звучит, а другая нет.

Галицкая учила понимать гармонию звуков. Сама исправляла предложение, чтобы было в нем поменьше причастных и деепричастных оборотов – они и произносились труднее, и были насыщены шипящими, как серпентарий. Следила, чтобы не получались двусмысленности или, не дай Бог, какие-то неблагопристойности.

- Господа редакторы, что это за материал рубрики «Пионерия – на трудовой вахте»?

- Это не наш материал. Мы из «Правды Востока» перепечатали.

Ольга Лазаревна хмыкала и решительно перечеркивала полстраницы: «Мои дети не будут это читать. Я не позволю!»

- Но почему? – взвивались за соседними столами два бодрых молодых человека, редакторы «Пионерской зорьки» Павел Георгиади и Эней Давшан.

- А вы прочитали, что здесь написано?

- Естественно, - наперебой рассказывали редакторы. - Про то, как ребята из пустынного поселка помогали после уроков родителям на новой птицеводческой ферме. Там жара несусветная и бездорожье. Пришлось послать самолет, чтобы доставить продукцию из поселка в Бухару. Неясно, что вас так возмутило?

Ольга Лазаревна поперхнулась дымом: «А заголовок вы какой дали?»

- Ничего мы не давали. Как в газете было написано, так и оставили.

- Я требую, чтобы вы вслух это прочитали.

Заметка называлась «Первый самолет с яйцами». Не ржал в этот момент только милиционер на первом этаже.

Это тоже был урок. Потому что когда читаешь глазами – это одно, а вот когда начинаешь произносить... Через много лет, когда я корреспондентствовал в отделе школ в «Пионере Востока», один наш коллега купился на якобы звонкий заголовок разворота, который был ему протянут начертанным на бумаге. «Вот самый лучший вариант заголовка», - сказал автор нетленки Павел Шуф, и Миша Алимов, тогда завотделом спорта, а впоследствии полковник КГБ, просияв, понесся к шефу. Из-за закрытой двери донеслось рычание главного: «Ты что тут сказал?» «А что? – выпорхнул из кабинета озадаченный Миша и на весь редакционный коридор проорал шапку разворота. – «Нас ралли с детства воспитали!» По-моему удачно!»

- ... Ну, короче, короче бы надо писать... – Она с тоской смотрела на редакторов. - Слушать тяжело, выговорить еще сложней. Ну, что это, в самом деле, – 12 слов в предложении...

В каждую длинную фразу она вколачивала жирную «птичку»: «Здесь наберешь воздуха. Старайся это делать незаметней. И разговаривай с человеком, а не читай. Понятно?»

- Не очень. Нас же так и зовут. Юные дикторы. И редакция называется «Вещание для детей».

- Вещать будет Левитан в Москве. Это его задача. Чтобы народ трепетал и воодушевлялся. А твоя работа – беседовать с человеком.

«Вот же заладила – «с человеком, с человеком»... С каким человеком-то? С Борькой, что ли, который стоит по ту сторону микрофона и корчит рожи, чтобы я споткнулся или хихикнул...»

- Представь себе: микрофон – это глаза человека, который тебя слушает.
- Так мне куда смотреть: в текст или на микрофон?
- Ой, до чего бестолковый! В текст, конечно. Но ведь если ты будешь смотреть только в текст, звук будет только отскакивать от стола. А должен он идти – целиком-прямиком - в ми-кро-фон. Поэтому глаза в текст, а рот – сюда. А микрофон – человек.

«Зато я – точно горилла», - думал я, отчетливо представляя самого себя со скошенными вниз глазами и выступающими вперед губами.

Темно-рыжий микрофон висел по ту сторону стола, как переспевший баклажан в авоське. Поверх оплетки, по ободку на английском тянулась надпись: сделано в Венгрии. Марина перевела. Она училась в инязе на третьем курсе, жила в общежитии, и в «Зорьку» приходила подзаработать.

За стеклом Галицкая о чем-то заспорила со звукооператором. Я обрадовался передышке.

- Марина, а в Венгрии кто живет?
- Венгры, конечно. Из нашего социалистического лагеря. Братья по Варшавскому договору.
- Друзья, значит?
- Друзья-я-я. – Марина насторожилась. Совсем недавно, несколько лет назад, ее старший брат выполнял в Венгрии (как затем другие советские солдаты - в Чехословакии, Вьетнаме и Афганистане) свой «интернациональный долг». Советский Союз понимал дружбу исключительно на танковом ходу. - А почему ты спрашиваешь?

«Почему, почему?» Ольга Лазаревна говорит, рассказывай, как человеку. А какому человеку? Я же должен представлять его себе.

Микрофон своим дунайским происхождением подсказал мне образ моего собеседника.
Улыбчивый и длинноусый, в черной шляпе с короткими полями, в расшитой сорочке, верхом на жеребце средь живописных виноградников... Таким я увидел венгра в сборнике сказок, который тогда с наслаждением читал.

Поэтому собеседником в студии всегда оставался для меня один и тот же – нестареющий веселый Венгр.

Он терпеливо слушал, как я делал единственно верные паузы, как у меня ломался голос, в который вплетался первый юношеский басок, как я переходил постепенно с шестой страницы на первую, и менялась мера моей ответственности, как узбекские дети любят советских вождей и как негодуют, когда американцы испытывают новые бомбы, как выкармливают тутовый шелкопряд и получают «пятерки» за четвертные контрольные, как гоняются за бабочками в пионерском лагере и как соревнуются, перебрасывая за борта грузовиков прохудившиеся сковороды и ржавые чайники...

Прошло много лет. Я давно уже седой человек. Но по-прежнему не видел ни одного живого венгра.

Когда я не так давно бродил по Вене, бывшей еще около века назад столицей Австро-Венгрии, я подозревал в каждом изгибе этих смуглых и смешливых, чернооких и фигуристых дамочек мадьярскую породу. Они, перебивая друг друга, спорили и едва не выплескивали подозрительно-красное вино из своих бокалов. Они осторожно надламывали острыми зубами пирожное с нецензурным названием «Захер» - и в этом хищном движении тоже чувствовалось что-то неумолимо венгерское. Они дефилировали по городскому парку в ожидании премьеры в знаменитом Бургтеатре, но в каждой церемонной складке платья я ощущал готовность пуститься в огневой пляс.

Но все это – просто жительницы Вены, в которых я угадывал или, точнее, старался угадать то, что было близко моей душе. У них могли оказаться венгерские корни.

Нет, вживую венгра не видел. Не говоря уже о том, усатом, с веселыми глазами, которому много десятилетий назад я сокровенно поверял детали счастливой жизни узбекистанской пионерии.

Это был не просто монолог Венгру.
Это был грамотно озвученный монолог.
Потому что правильно звучащая фраза имела свою тайну. Внутри она делилась по правилу «золотого сечения», или, грубо говоря, в соотношении два к трем. А если не делилась, то ее надо было переписать так, чтобы делилась. В этом случае фраза идеально воспринималась на слух. Этот принцип был автоматически перенесен мной на бумагу потом, через пару лет.
Когда я, как бабочка из куколки, выползал из журналистики звучащей в пишущую.

Началось это осенью 1961-го, когда ученик 6 класса ташкентской школы номер 25 дебютировал в газете «Пионер Востока» рассказом «Дрессировщик». Под рассказом стояло: Саша МЕЛАМЕД.



Публикации в «МЗ»


Ворота снова открываются? - №454  
Колумбия – за Пекермана - №454    
Количество обращений к статье - 1397
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
Гость | 24.05.2017 15:52
В Ташкенте на радио "Пионерская зорька" работал Рома Меламед. Вы знакомы? Борис Гольдин

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com