Logo
10-20 ноября 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18
30 Окт 18










RedTram – новостная поисковая система

Из домашнего архива
«Сегодня пушки не стреляют»
Владимир Ханелис, Бат-Ям

 

Окончание (начало в прошлом, 456-м номере «МЗ») беседы с израильтянкой Ольгой Мержановой, дочерью одного из самых ярких советских журналистов, военного корреспондента "Правды", завотделом очерков журнала "Огонек", основателя и редактора еженедельника "Футбол" МАРТЫНА МЕРЖАНОВА


Мартын Мержанов

С «лейкой и блокнотом, а то и с пулеметом» он прошел дорогами Второй мировой войны на восток от Николаева до Терека и от него на запад - до Берлина.
Первым из советских журналистов, Мержанов присутствовал при опознании обгоревшего трупа Геббельса. Вместе со своим другом, писателем Борисом Горбатовым, 9 мая 1945 года опубликовал последний военный материал, который заканчивался словами: "Сегодня пушки не стреляют. Победа!"
Мартын Мержанов был одним из немногих журналистов, присутствовавшим при подписании акта о безоговорочной капитуляции Германии и единственным, поминутно описавшим это событие.

- Ольга Мартыновна, первая наша беседа о вашем отце была о его довоенной жизни, увлечении спортом, о легендарном еженедельнике "Футбол" и т. д. Сегодня поговорим о фронтовом корреспонденте "Правды" Мартыне Мержанове, его дневниках, о послевоенных событиях в его жизни. Начнем с начала, с 22 июня 1941 года…

- Мы были на даче в Серебряном Бору. Ночью всех журналистов вызвали на работу. Но такое случалось и раньше. Утром в Москву уехала и мама. Стало как-то тревожно… Радио было только у одной семьи, у Петровых. Они выставили его в окно и мы все слушали выступление Молотова.

Как пишет в своих воспоминаниях "Завтра газета выходит" заведующий экономическим отделом "Правды" Семен Гершберг, в два часа дня 22 июня 1941 года отец уже написал материал с митинга на московском заводе "Шарикоподшипник".

…Помню, через несколько месяцев, когда собирались в эвакуацию, мама укладывала чемодан (можно было взять только 20 кг), а папа стоял рядом с ней и говорил: "Зачем столько вещей! Какая чушь! Война на месяц-два максимум. Возьми смену белья и два полотенца". Пока они ссорились, я клала в чемодан свои куклы. Мама их, естественно, выбрасывала… Папа уехал на фронт пятого августа…

Потом он приезжал к нам в Казань. Выглядел ужасно – обострился туберкулез, военная форма на нем, очень штатском человеке, сидела плохо. Мне так стало его жалко! Я потихоньку положила несколько кусочков сахара в его пустую кобуру…

- Ваш отец писал дневники в 1941-1942-м, в самые тяжелые годы войны: отступление, паника, неразбериха…

- Отец вел дневники первую половину войны. Он посвятил их жене, моей маме, и писал, исповедывался в них очень откровенно. Это военный дневник штатского, очень чувственного, сердечного человека. Дневники отца – это четыре общие тетради сиюминутных записей очевидца. Они точные, лаконичные и страшные. Я приведу два отрывка из них.

"Возле Никополя. К караулу подошла молодая женщина. Просит меня подвезти до Хортицы. Разговорились. Бежала из Белостока. В ночь на 22 июня началась страшная бомбежка. А накануне предупреждали, что ночью будут учения. Посмотрела в окно – ужас! Огонь, взрывы, грохот. Бросилась к соседке, а та спокойно – учения. Огонь уже у самого дома. Окон нет. Двери вышибло. Вбегает красноармеец – чего сидите? Скорее бегите в лес! Война! Взяла двух детей: два и четыре года. Муж, военный, в лагерях за городом. С трудом добежала до леса и бросилась в яму. Начало светать. Стали видны немецкие самолеты. Свастика. Видела воздушный бой. Один, другой, третий фашистский самолет загорелся и упал. Видела как наш истребитель пошел к земле. От него отделился летчик и на парашюте спустился. Бежит к лесу. Муж! –Леня! Поцеловала. Расплакалась. Он – эх, трусишка, а говорила… Ну, дорогая, время горячее, ничем тебе помочь не могу. На меня не рассчитывай. Спасайся сама. – А куда? – Куда все, туда и ты. Прощай! – А дети? Не знаю… Прощай! Началась бомбежка леса. Побежали кто куда. В эту ночь потеряла четырехлетнюю дочь. То ли убило, то ли поляки зарезали… Они с ножами бродили по лесу и кричали: "Что же вы, советские, убегаете? А обещали драться… ". А может, подобрал кто и увез дочь. Таких случаев было много… В поезде бомбили. В Минске бомбили. С ребенком бежала в Саратов. Успокоилась. Решила приехать к сестрам в Запорожье. По дороге ребенок заболел скарлатиной, положили в больницу в Хортице. Умер на днях. Двух детей потеряла. Муж неизвестно где. Летчик, разве уцелеет? Вот иду сейчас в Хортицу за справкой о смерти ребенка. Хочу уезжать из Запорожья. Здесь тоже начали бомбить.

Женщина рассказывает мне всю эту историю приглушенным голосом. В ее глазах – пустота. Она смотрит в степную даль и не видит ее. Я слушал ее с напряжением и не проронил ни одного слова. Страшно слушать. Страшно сознавать, что таких человеческих трагедий в наши суровые дни много. Женщина встает и собирается ехать. Машина идет в Хортицу. Женщина поспешно прощается. Я вдогонку кричу ей: "Как вас зовут?" – Надя Лелюшкина! Прощайте!...". Женщина стоит во весь рост в машине. Ветер треплет ее розовое платье и шелковую косынку".

А вот запись, сделанная 13 августа 1941 г. в каком-то городке под Николаевом. "В городе продолжается грабеж. Вечером немцы начали артиллерийский обстрел. Горит вокзал и прилегающие к нему здания. Грабят магазины и склады. По улицам бегают какие-то пьяные орды. Слышатся взрывы. Это мы взрываем вокзал, мосты, водопровод. По главной улице города, в сверканье рвущихся снарядов, едет верхом на усталом коне какой-то человек во фраке, в цилиндре, в длинноносых клоунских ботинках. Его щеки нарумянены. Мне сказали, что это цирковой клоун. Он сошел с ума от грохота взрывов, пожарищ и криков людей…".

И здесь же, через несколько строк, - о своих товарищах, военных корреспондентах: "Мы в окружении. Эта мысль сверлила мозг. Входит Эзра Виленский. Его лицо сосредоточено. Я ему верю. Он мой друг. Он прямой, умный и честный человек. Входит фотограф Гурарий. Он спокоен. Нервничают Миша Рыжак, Илья Френкель. Декоративный героизм показывает Володя Поляков – пустой, самоуверенный парень гордо зовущий себя писателем, но не умеющий написать ни одной путной фразы. Он не расстается со своим пистолетом-пулеметом".

В дневниках отца есть эпизод, когда он в политуправлении 18-й армии спрашивает у полковника Леонида Брежнева, куда им (а вокруг паника, неразбериха), журналистам, ехать, куда деваться, а тот, растерянный, отвечает, что и сам ничего не знает… Кстати, папин друг, "правдист", а в то время редактор газеты 18-й армии "Знамя Родины" Володя Верховский был с Брежневым на Малой земле. Брежнев не забывал фронтовых товарищей и когда дочери Верховского выходили замуж – гулял на их свадьбах.

Я никогда не могу без волнения перечитывать, как за папой и еще одним журналистом над скошенным полем гонялся немецкий истребитель. Они спрятались в копне сена. А когда самолет улетел и папа вылез из своего укрытия, то увидел, что его товарищ убит…

- Ваш отец был от природы храбрым человеком или это вынужденное поведение человека на войне?

- Отец был человеком долга и чести… и не только на войне. Я расскажу об одном эпизоде, который, как мне кажется, очень хорошо его характеризует. В 1956 году мама заболела неизлечимой болезнью. Кто-то сказал папе (кажется, это был фотокорреспондент Митя Бальтерманц), что в Китае эту болезнь лечат. Папа, в то время завотделом журнала "Огонек", попросил, чтобы его под любым предлогом послали в Китай и дали возможность поехать с женой. От редакции написали письмо Суслову. Тот наложил резолюцию: "Отказать. У нас хорошие врачи. Пусть лечится здесь". Когда папа узнал об этом, он написал Суслову письмо примерно такого содержания: "Тридцать два года я живу с женой, за это время она несколько раз спасала меня от смерти, когда у меня было кровохарканье из-за туберкулеза, она ждала меня всю войну, она для меня дорогой, единственный на свете человек". И в конце: "Если Вы не дадите разрешение на ее выезд, я буду считать Вас виновником ее смерти. Мержанов".

На следующий день папе позвонил его приятель, работавший в аппарате Суслова (как я уже рассказывала, именно он помог папе "пробить" издание "Футбола") и говорит: "Мартын Иванович, это письмо я не могу передать Суслову. Такие письма секретарям ЦК не пишут…". Я была свидетелем ответа папы: "А другого письма я ему написать не могу". Пришлось Лебедеву такое письмо передать Суслову. Это был отчаянный шаг. К всеобщему изумлению, Суслов наложил вторую резолюцию: "Разрешаю". Но после лечения в Китае маме стало хуже и вскоре она умерла…

- Вернемся к военным дням…

- Отец в своих дневниках пишет о страшных боях под Феодосией. Но я хочу привести здесь один абзац не из его дневника, а из дневника Константина Симонова, с которым отец дружил. Они часто пересекались на дорогах войны.

- "Раздался такой грохот, что я несколько секунд лежал неподвижно. Вся левая часть тела – голова, рука, нога – все было какое-то чужое, ватное, казалось, кто-то силой напихал в меня это чужое. Мержанов лежал позади меня. Не оборачиваясь, тронул его ногой и спросил, жив ли он. Он не ответил. Я снова спросил – он молчал. И только на третий раз, когда я уже заорал во весь голос, он ответил, что жив, но даже если бы он умер, все равно не надо пинать его ногами в голову".

Папа вспоминал, что знаменитое симоновское стихотворение "Жди меня" было принято редакцией "Правды", но напечатали его не сразу. Симонов попросил отца разведать причины задержки. Папа позвонил в Москву и ему сказали, что редакция считает неподходящим только одно слово в стихотворении, но без согласия автора исправить его нельзя. Это слово – "изменив" У Симонова было: "Жди, когда других не ждут \ Изменив вчера". Редакция предложила – "позабыв вчера". Симонов сказал папе: "Пусть будет –"позабыв". И стихотворение было напечатано в "Правде" 14 января 1942 года. 

- Но в том же 1942 году над вашим отцом стали сгущаться тучи…

- Папа давал много материалов о боях на Южном фронте, на Тереке. Их хвалили, он получал поздравления от редакции. Но однажды, это было 28 сентября 1942 года, на одном из совещаний Калинин стал критиковать папин очерк "На берегу Терека". Ему не понравилось, что автор несколько раз написал – честь и слава такому-то, честь и слава такому-то. Калинин сказал: "Автор, как разгулявшийся богатей, раздает славу и честь, как вяземские пряники…".

Его статьи перестали публиковать, а телеграммы печатали без подписи. Потом отца под благовидным предлогом заботы о здоровье (у него снова началось кровохарканье) редактор "Правды" Поспелов отправил в Армению делать материал о том, как эта республика помогает фронту. Но вскоре отец снова отправился на войну…

- Арест старшего брата, придворного архитектора Сталина Мирона Мержанова, не отразился на его карьере?

- Ни в дневниках, ни в письмах отца об этом ничего нет. Но я уверена – отразился. Мирона арестовали 18 августа 1943 года и вскоре отца снова отозвали с фронта. Но уже в конце года он туда вернулся - и уже до Победы.

- А за что арестовали Мирона Ивановича?

- Слухи ходили самые разные, однако сам Мирон, даже выйдя на свободу в 1954 году, не любил беседы на эту тему. Но перед его смертью в 1975 году я и мой муж Толя его разговорили.

Это дело, если можно так сказать, было с двойным дном. Мирон, его жена Елизавета Эммануиловна, сын Боря и домработница-немка Эрна жили в Москве на улице Грановского в бывших конюшнях, которые Мирон перестроил в двухэтажный домик. Мирон любил общаться с сильными мира сего. Был вхож в дом Горького до и после смерти Алексея Максимовича. У него начался роман с невесткой Горького, Надеждой Пешковой. Через некоторое время он перешел жить в известный горьковский особняк.

Когда Мирон вошел в дом (мне рассказывала об этом бабушка), то камердинер (напомню, что это было во время войны!), сказал ему: "Напрасно вы, Мирон Иванович, сюда пришли. Из этого дома люди сами не уходят…". Незадолго до этого был арестован муж Надежды Пешковой, за ней ухаживали и Ягода, и Берия… Но Надежда Пешкова была в то время очень увлечена Мироном. О нем тепло написали в своих воспоминаниях ее дочери, внучки Горького.

Мирона, Елизавету Эммануиловну и Эрну арестовали и обвинили в том, что Эрна была немецкой шпионкой, а Мирон и Елизавета Эммануиловна помогали ей, готовились к приходу немцев. Когда Боре исполнилось семнадцать лет – арестовали и его. Кстати, Боря учился в одном классе с моим будущим мужем Анатолием Василивицким.

История с Эрной через годы получила неожиданное продолжение. В издательстве АПН вместе со мной работала некая Зина Попова. Ее мать была не киношная, а самая настоящая, подлинная, знаменитая Анка-пулеметчица. Однажды Зина мне говорит: "А я все знаю о твоем дядьке". Я удивилась – откуда? – От Эрны, она потом в нашей семье работала.
Выходит, что Эрну, немку-"шпионку", и не арестовывали вовсе…

- Вернемся снова к дням войны… Вторая ее половина стала звездным часом в журналистской судьбе Мартына Мержанова. Он одним из первых журналистов пересек границу Германии, затем бои в Кенигсберге, в Берлине. Мартын Мержанов – единственный из корреспондентов - присутствует при опознании обгоревшего трупа Геббельса. Он рассказывал вам об этом?

- Один из военных корреспондентов "Правды" писал: "Мы перебежали границу в районе Ширвиндта и Эйдткунена. Мы по-мальчишески орали и топали в ту долгожданную минуту. Мы кидали в грязь, в колею, где буксовали машины и повозки, плотные томики "Майн кампф". Мержанов вытащил из книжного магазина еще стопу портретов фюрера, расстелил их вдоль колеи, а затем прошелся по ним в своих видавших виды сапогах, полученных, если не ошибаюсь, еще на Тереке".

А о том, как нашли труп рейхсминистра по пропаганде Йозефа Геббельса, папа рассказал не только мне, но и всем читателям его книги воспоминаний о последних днях войны в Берлине "Так это было".

"… я вздремнул (в захваченной Плетцензейской тюрьме – О.М.). Кто-то притронулся к моему плечу, я вскочил.
- Геббельса везут! – сказал мне майор.
- Что??!
- В саду имперской канцелярии нашли два трупа…

… Позже Клименко (офицеры и солдаты Ивана Исаевича Клименко нашли и останки Гитлера - О.М.) рассказывал мне:

- Мы с майором Быстровым около запасного выхода из бункера наткнулись на два обгоревших трупа – мужчины и женщины. Еще бы немного и солдаты, устремившиеся в имперскую канцелярию, не заметив их, могли бы затоптать. Один из наших проводников – немец, глянув на трупы, сказал:
- О! Йозеф Геббельс и Магда.

Рядом с трупом женщины лежал партийный значок, который отделился от обгорелого платья, и портсигар, на котором было выгравировано: "29.Х.34. Адольф". Клименко приказал отправить трупы в Плетцензейскую тюрьму в штаб корпуса…

Я зашагал по темной тюремной улице в ожидании необычайной встречи. "Неужели Геббельс? – думал я. – Это невероятно. Начальства нет никакого, а из журналистов только я да фотокорреспондент Толя Морозов. Вот оно, журналистское везение!".

Вскоре показалась грузовая машина с дощатой будкой. Переваливаясь с боку на бок, машина медленно ползла по ухабистой дороге. Я пошел за ней. Трупы положили в кухне, на плиту.

Гриша Мирошниченко (папин шофер – О. М.) долго смотрел на то, что осталось от рейхсминистра, потом во всеуслышание сказал: Вот бы затопить печь, и был бы ему ад на том свете. Я тоже смотрю на этот обгорелый труп. В нем нетрудно узнать знакомые по снимкам и рисункам черты гитлеровского главаря.

Около трех часов утра Геббельса перенесли в большую, пустую комнату. Предстояла процедура "опознания".

Толя не удержался, предложил: "Давай я тебя сфотографирую рядом с министром пропаганды, интересно все же. Только сделай надменное лицо". Так и щелкнул.

… За день до описываемых событий, рядом с машиной, в которой ехал папа, разорвался снаряд. Машина перевернулась. Папа сильно ушиб ногу. В 1947 году профессор Ланда установил, что в кости была трещина, и развился костный туберкулез. Папа десять лет ходил на костылях и до конца жизни – с палочкой, но никогда не оформлял инвалидность. Несколько раз он участвовал в боях. Был контужен. Награжден орденами Красной звезды и Отечественной войны второй степени. Под Николаевом в деревянную ручку гранаты, которая висела у него на поясе, попал осколок. Сантиметром выше-ниже или в сторону - и конец…

В этой же книге "Так это было" отец приводит и знаменитый свой репортаж о подписании акта о безоговорочной капитуляции Германии. Он, единственный, кто описал это событие поминутно.

Домой папа вернулся вместе со своим другом, писателем Борисом Горбатовым (мы жили в одном доме). Папа много писал вместе с Борисом. Иногда в "Правде" их специально объединяли. 

- Почему?

- Борис Горбатов был писатель. Он медленно и тщательно подбирал каждое слово, фразу, образ. А в газете все нужно делать быстро, оперативно. В "Правде была даже поговорка: "Горбатова Мержанов исправит"...

…Вместе с папой я была на Красной площади и смотрела парад Победы. Шел холодный дождь. Папа поднимал меня на руки. Я видела, как выезжали на лошадях маршалы Жуков и Рокоссовский, как шли войска, А вот как бросали фашистские знамена, не помню. Видимо, папа опустил меня с рук на землю…

- В этой нашей беседе, да и в предыдущей, вы часто упоминаете имя писателя Бориса Горбатова – друга вашего отца. Говорите вы о нем очень хорошо. Но в мемуарах его жены, актрисы Татьяны Окуневской, Борис Горбатов выглядит, мягко говоря, неприглядно…

- Это дело ее совести. Там, на небесах, она ответит за свои слова. Борис был честным человеком. После ее ареста он за нее бился. Когда я прочитала, что она написала о Борисе, то заболела. Это все ложь! Окуневская – плохой человек. Но меня порадовало, что хорошую отповедь на эти мемуары дал Алеша Симонов. У его отца есть стихотворение "Дурную женщину любил, а сам хорошим парнем был". Оно - о Борисе Горбатове.

После смерти Татьяны Окуневской ее дочь Инга написала, что мать была неправа, а Борис, не родной ей отец, но воспитавший ее, был хорошим человеком и она благодарна ему за все, что он для нее сделал. Кстати, Инга - жена известного переводчика Виктора Суходрева (умер 16 мая 2014 года – В.Х.).

Борис Горбатов – единственный человек, поддержавший отца в 1953 году.

- Расскажите, пожалуйста, об этом времени.

- Все началось то ли в 1946, то ли в 1947 году. Папин друг и коллега, завотделом информации "Правды" Лазарь Бронтман предложил ему после работы, по дороге на дачу в Серебряный Бор заехать на банкет, который устраивал известный профессор Борис Абрамович Шимелиович. Боткинскую больницу, в которой тот был главным врачом, наградили каким-то орденом. Да и сам профессор получил награду. Это дело и отмечали. Шимелиович дружил со многими "правдистами".

В 1949 году, когда арестовали членов Еврейского антифашистского комитета, в том числе и профессора Шимелиовича, в "Правде" устроили погром. Из газеты выгнали всех евреев (но не арестовали): Семена Гершберга, Лазаря Бронтмана, Давида Заславского, Иосифа Иткина… Фамилии остальных я уже не помню. Бронтман ушел в журнал "Октябрь" и вскоре умер от рака легкого, Иткин начал работать в газете "Лесная промышленность", Гершберга взял к себе в "Большую советскую энциклопедию" добрейший, замечательный человек – Лев Степанович Шаумян. Он принимал под свое "крыло" многих выброшенных в то время с работы евреев.

Mартын Иванович Мержанов с женой, Анной Яковлевной Вайнер, в Сухуми, 1949 год

Отцу, армянину, видимо припомнили жену-еврейку, друзей-евреев и решили убрать из "Правды". Его вызвал Поспелов и сказал: "Мартын Иванович, у вас туберкулез, вам нельзя работать по ночам, а без этого в газете нельзя. Предлагаю вам перейти в "Огонек". Я уже обо всем договорился…".

И папа стал там заведовать отделом очерков. И все затихло. До 1952 года, до "дела врачей"… Тут его серьезно взяли в "шоры". Из отдела очерков перевели в отдел спорта, начали "разбирать" на партийных собраниях, знакомые перестали узнавать нас на улице, не звонил телефон, даже у меня в школе начались неприятности. Единственный, повторяю, кто поддержал отца, был Борис Горбатов. Он, кстати, в 1942 году дал ему рекомендацию в партию.

- А в чем обвиняли Мартына Мержанова?

- В том, что, присутствуя на "сионистском сборище", не разоблачил, не заявил о нем в органы. Мало того, продолжал дружить с "сионистами". Его спросили: "Почему у вас жена еврейка? Почему все ваши друзья – евреи? А ваша мама? Она армянка или армянская еврейка?" Папа ответил, что армянских евреев нет. (У отца была любимая шутка: "Армяне – это легальные евреи"). Странно, но ему ни разу не вспомнили ни арестованного родного брата, ни расстрелянных братьев жены…

На последнем собрании в "Огоньке" (после него "персональное дело Мержанова" должно было перейти на бюро райкома партии) все его друзья и коллеги: Яша Гик (он был секретарем партбюро "Огонька"), Василий Кудреватых и другие говорили, качая головами: "Мартын, ты не прав, какой-то ты не бдительный". Папа спросил на партсобрании: "А каким образом я мог узнать, что это было сионистское сборище, а не банкет?" Представительница райкома ответила вопросом на вопрос: "А вы что, русского человека от еврея отличить не можете?"

Но папу в "Огоньке" любили и собрание шло к тому, чтобы не исключать его из партии, а вынести "строгий выговор с занесением".

Но тут встал Яша Фоменко, разъездной корреспондент, папа с ним встречался на фронте, но домой он к нам не приходил и друзьями они с папой не были. Он встал и говорит: "Прошу мои слова занести в протокол. Мержанов чистый и честный человек. Он доказал это на фронте, всей своей работой до и после войны. Мы все его знаем. Предлагаю объявить ему простой выговор".

Все онемели, но…быстренько проголосовали за это предложение. Представительница райкома встала и сказала: "Мы разберемся не только с Мержановым, но и со всей вашей парторганизацией".

- Разобрались? Чем окончилось "дело Мержанова"?

- Наступил март 1953 года. Заболел и умер "отец народов". Все замерли – не знали, что будет. Но через какое-то время партийные органы пришли в себя, вспомнили, что у них еще остались недоделанные "дела", и всех проходивших по ним людей стали вызывать на бюро райкома.

Первым вызвали Давида Заславского. У того была сложная биография – меньшевик, "бундовец" (о нем очень резко отзывался Ленин), после революции он перешел к большевикам. Да тут еще молодая жена, маленький сын…

Давид Заславский сознался быстро и во всем – в том, что он террорист, что у него руки по локоть в крови, что он отравил Жданова, Щербакова…

Его отправили в коридор – ждать решения своей судьбы. В это время (а дело было в апреле-мае) вернулся первый секретарь райкома. В этот день всех первых секретарей московских райкомов партии зачем-то срочно вызвали в горком. Первый спросил: "Ну, что решили с Заславским?" – Он во всем сознался. Будем исключать из партии.

Первый сказал: "Пригласите Заславского". Вошел Давид Заславский. "Дело ясное, - произнес первый секретарь райкома, - мы должны извиниться перед товарищем Заславским. Произошла ошибка. Идите домой, товарищ Заславский".

Товарищ Заславский домой не пошел. Товарищ Заславский рухнул на пол…

… А папе уже молча, без лишних слов, вернули отобранный партбилет. В 1960 году он основал и стал первым редактором легендарного еженедельника "Футбол". Но об этом мы уже с вами говорили...

- Большое спасибо.

 

Фото из архива Ольги Мартыновны Мержановой




*    *    *


 

КНИГА ВЛАДИМИРА ХАНЕЛИСА


«РОДИЛИСЬ И УЧИЛИСЬ В ОДЕССЕ»
(Материалы к энциклопедическому словарю)

(ВТОРОЕ, ДОПОЛНЕННОЕ ИЗДАНИЕ)
570 стр. большого формата,
около 5.000 персоналий.

Стоимость книги:
в Израиле - 99 шек.;
в Европе, США и странах СНГ - $34.99;
в Австралии - 39.99 ам. долл.
(В цену входит пересылка).

Для заказа обращаться:

V.Hanelis, 11, Livorno str, apt.31, Bat-Yam, Israel, 5964433, tei,\fax, +972-3-551-39-65,
e-mail - vhanelis@gmail.com
Количество обращений к статье - 1566
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (2)
Самуил. Кирьят -Моцкин. | 04.08.2014 07:13
Помню время, когда появился "Футбол",помню очереди в киоски за этой газетой. Хорошая статья. Спасибо автору!
Владимир Р.,Беэр - Шева. | 01.08.2014 17:43
Спасибо за очень интересную статью о Мартыне Мержанове!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com