Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

На еврейской улице
РАССКАЗИКИ-9
Марат Баскин, Нью-Йорк

СТИХОТВОРЕНИЕ

Он был мастером спорта по самбо. Как все самбисты, был невысокий, плотный, кряжистый. В его взгляде были уверенность и спокойствие, как у человека, знающего себе цену. Кажется, что еще человеку надо? Но Фиме этого было мало. Ему надо было обязательно напечатать стихотворение в областной газете. Потому что этого хотела Лилька, дочка директора стадиона, в которую Фима был влюблен. Фима был городской, могилёвский парень, король местных хулиганов, а я был приезжим, жил в общежитии. Наши пути никак не должны были пересечься. Но встретились благодаря желанию Лильки, которую я никогда в глаза не видел.

Я буквально с первого курса начал печататься в областной газете. Как и большинство начинающих литераторов, начал со стихов. К тому времени, когда встретился с Фимой, я уже перешел на прозу и первые мои рассказы стали появляться в республиканских журналах. Но Фима знал меня по первым стихам в областной газете. Для него я был поэт. Я не знаю, как он меня нашел, но нашел. И пришел ко мне в общежитие. Сразу, без обиняков, сказал, что поэтом быть не хочет, но Лилька говорит, что ради нее он должен сделать невозможное: напечатать стихотворение в областной газете. Я впервые слышал о таком странном доказательстве любви, но чего в жизни не бывает!..

- Я ей говорю, - давай кого-нибудь побью, - рассказывал он мне свою грустную историю. - А она говорит: я знаю, что ты это запросто можешь сделать. А вот сделай невозможное: напиши и напечатай стихотворение! – Фима вздохнул и протянул мне листок бумаги со своим творением: - Вот смотри, что я накалякал!

Даже первого взгляда вполне хватило, чтобы понять, что передо мной не стихотворение, а неизвестно что. Но передо мной стоял человек, который может просто так побить любого, и я начал лихорадочно думать, что ему сказать, чтобы не обидеть. Но выдумывать мне ничего не пришлось: по моему лицу он понял, что его произведение стихами назвать трудно.

- Чепуха? - понимающе сказал он.
Я кивнул. И хотел успокаивающе сказать, что я уже год, как не пишу стихи и поэтому могу ошибиться в оценке. Но сам не знаю, почему вместо этого предложил ему написать стихотворение и даже напечатать его в областной газете под его именем. Правда, добавив:
- Если, конечно, оно понравится редактору. Но только одно!
- Мне больше не надо, - обрадовался он. - Пусть увидит Лилька и, главное, увидит ее мамаша. А то она говорит, что у того, у кого спорт в голове, для остального места больше нет! Для доказательства мне больше одного стихотворения не надо! А дальше я ей скажу – видали? И больше не приставайте ко мне с поэзией! И они успокоятся. Одно стихотворения - и я тебе буду обязан на всю жизнь! За мной не пропадет!

И то, что за ним не пропадет, я познал буквально через несколько минут после этих слов. Нас в комнате жило четверо: четыре кровати вплотную у стенок и посредине стол и один стул. Трое были, как и я, после школы, а четвертый - после армии (мы его втайне звали между собой Боцманом). Кто его знает, служил он на флоте до института или придумал это для нас, ибо морской лексикон у него был какой-то наносной, а не изнутри, как у настоящих морских волков. Так я думаю сейчас, а тогда, на втором курсе института, я думал иначе. И мы считали его настоящим матросом. Он был во много раз сильнее всех нас троих и как-то сразу подчинил нас, сделав из нас беспрекословных рабов, салабонов, как он говорил по-флотски. Институт был молодой. В первый год у него вообще не было общежития и все студенты жили по квартирам. И мы, впервые оказавшись в общежитии, не привыкшие к коллективной жизни, были раздавлены и подавлены боцманом: мы убирали в комнате, готовили еду, переписывали за него конспекты, чертили ему чертежи и убирались из комнаты, когда он являлся с очередной кралей, как он называл своих одноразовых подруг. Надо сказать, что убирались мы не на час или два, а чаще всего на всю ночь, ютясь у знакомых в соседних комнатах. Появляясь на пороге с кралей, он сразу объявлял:
- Салабоны, по каютам, офицеры отдыхают! – и мы, чем бы ни были заняты в эту минуту, молча выходили из комнаты.

Сначала шли в читальный зал, и там торчали до его закрытия, а потом разбредались, кто куда в поисках ночлега. Иногда он демонстрировал перед кралями свое превосходство над нами. И тогда прежде, чем отправить нас из комнаты, он заставлял нас готовить еду и наводить чистоту в комнате, драя полы, которые до этого утром были уже вымыты.

Когда ко мне пришел Фима, нас в комнате было двое: я и чукча Иван, спокойный добрый парень, который учился в институте по направлению, как представитель народов Крайнего Севера. Для чего там понадобились инженеры, Иван сам не знал, но приехал, так как послали. Когда пришел Фима, Иван поднялся и хотел уйти, но я его остановил, и он тихонько уткнулся в учебник физики, готовясь к зачету, а мы с Фимой вышли в коридор и там шел весь наш разговор. В конце его мы опять вернулись в комнату, чтобы записать Фимин адрес: стихотворение без адреса я не мог отдать в редакцию. И буквально вслед за нами в комнату вошел наш матрос с очередной дамой. Окинув, как всегда полупустым взглядом из-под густых брежневских бровей всех нас, он на мгновение остановил взгляд на Фиме, но, решив, что это такой же салага, как и мы, решил продемонстрировать свое превосходство над нами и, лениво поддев ногой коврик, лежащий у входа, сказал мне:
- Быстренько помой палубу, чтобы блестела, как у кота яйца. И чтобы быстрее было, подключи к работе своего друга. А то я вижу, у него руки к заднице приросли! Надо их развивать, как говорил наш боцман! - и повернувшись к Ивану, выдал новый приказ: - А ты, чукча, сваргань яичницу! Только не перепутай свои и куриные яйца!- сравнивание с яйцами было верхом его остроумия.

Краля от этих слов кавалера прыснула:
- Витек, ну ты даешь!

Витек хотел что-то в том же духе ответить ей, но не успел. Фима резко повернул его к себе и молниеносным движением ткнул кулаком в живот, после которого матрос согнулся и, хватая воздух ртом, осел на пол.

- Ой! - вскрикнула краля и замерла, широко раскрыв глаза, как кукла, посаженная на самоварную трубу.

Матрос попробовал приподняться, но Фима ногой прижал его к полу и тихо сказал:
- С этой минуты будешь, Витек, ежедневно драить пол в этой комнате и выполнять все указания старших плавсостава! За исполнением я буду следить!

Потом он презрительно отвел ногу, протер подошву ботинка, соприкасавшегося с матросом, краем пиджака поверженного врага, и совсем, как герой голливудского вестерна, добавил:
- Приказ вступает в силу с этой минуты! Вставай и принимайся за уборку!

С этой минуты власть матроса в нашей комнате кончилась. Два дня он еще пожил с нами, а потом перебрался в другую комнату, каким-то образом уговорив нашу комендантшу. А к нам подселили веселого парня из Горловки.

Стихотворение я, конечно, написал. Далось оно мне нелегко - я уже год не писал стихов. Но отступать было некуда. Долго улучшал его, переделывал несколько раз, пока решился отнести редактору. Но на удивление мне редактору оно понравилось сразу. В отличие от моих прежних стихов, которые я правил с его помощью. Стихотворение напечатали в очередном выпуске литературной страницы. И даже с портретом Фимы. Редактор очень хотел встретиться с автором. Часто спрашивал меня о нем. Но автор не приходил, и новых стихов от него тоже не было. И я, пожав плечами, говорил, что сам его давно не вижу. И добавлял, что вроде его исключили из института. Редактор, большой белорусский поэт, вздыхал и сокрушенно говорил:
- Мог бы получиться хороший поэт. А не вышло. Жизнь иной раз так скрутит, что не до поэзии человеку. А жалко. Хорошее было начало…

ОПЯТЬ ДВОЙКА


Каждое утро возле почтового киоска образовывался маленький базар. Торговали здесь ягодами, грибами, молодой картошкой и разной зеленью с огородов. В основном, торговали женщины из ближайших к местечку деревень, но и местные, местечковые, не отказывались от таких приработков.

Два раза в неделю бабушка ходила со мной покупать ягоды. Чаще всего покупала мне чернику, так как считала эту ягоду самой полезной. Но иногда баловала меня и малиной. Покупала бабушка ягоды всегда у тети Геси. Жила тетя Геся без мужа, с дочкой, которую, как говорили в местечке, нагуляла в эвакуации. Сама тетя Геся говорила, что Галя ее от летчика, что лечился в госпитале, в котором всю войну Геся работала нянечкой и уборщицей. И долго по возвращении из эвакуации всех уверяла, что скоро этот летчик приедет за ней. Но сначала он не приезжал, потому что его перевели на японский фронт, потом послали учиться на генерала, а потом о нем Геся перестала говорить. И никто ее не спрашивал о дальнейшей судьбе пилота. В Краснополье Геся работала уборщицей в больнице. Деньги, конечно, были маленькие, и она подрабатывала, как могла: летом торговала ягодами, а зимой всякими зимними припасами, готовить которые она была мастерицей: солеными огурцами, квашеной капустой, сушеными грибами, мочеными яблоками. Галя с раскосыми восточными глазами была первой красавицей в местечке. Была она лет на пять старше меня, но и мы, малышня, заглядывались на нее. Геся, всю жизнь проработавшая в больницах, мечтала, выучить дочь на доктора. Всем она говорила, что главное ее счастье в том, чтобы Галя стала доктором. И больше ей ничего не надо!

Покупала бабушка у тети Геси всегда один стакан ягод и иногда корзину на варенье. Стакан ягод стоил десять тогдашних копеек, а корзина обходилась в несколько рублей. Геся отмеривала стакан для бабушки всегда с верхом, потом ставила его рядом с собой и из старой школьной тетрадки Гали вырывала листок, сворачивала из него кулек, насыпала туда ягоды и вручала его мне:
- Кушай на здоровье! Гешмак! Вкусно!

Я, конечно, готов был сразу начать кушать, но бабушка не разрешала. Дома она пересыпала ягоды в миску, и долго их мыла, пока они попадали в мою тарелку. Ягоды она давала мне с белым хлебом и молоком.

А листок, из которого был сделан кулек, я забирал у бабушки сразу, как только она высыпала из него ягоды. И долго рассматривал его. Был ли этот листок из тетрадки по математике, или по языку, не имело для меня особого значения. Он всегда был испещрен красными пометками, и внизу стояла большая жирная красная двойка. Другой отметки я в этих листочках не встречал. - Опять двойка? – спрашивала бабушка, видя, как я внимательно рассматриваю листок.
- Опять, - говорил я и тяжело вздыхал, как будто эту двойку получил я сам.
- А клог цу мир! Что за жизнь? – вздыхала бабушка. – Геся всю жизнь ей отдает! И что имеет? Кто ее с такими отметками возьмет в мединститут? Да еще еврейку! Будет уборщицей, когда Геся на пенсию пойдет!

Но Галя уборщицей не стала, а окончила медицинский институт и стала врачом-ардиологом. А потом защитила кандидатскую диссертацию и стала преподавать в Воронежском медицинском институте. И через много лет после этой истории я оказался в Воронеже в командировке. И, конечно, заглянул к Гале в гости. За хлебосольным столом мы вспоминали Краснополье, местные мелочи, и я, смеясь, вспомнил тети Гесины кульки из тетрадок. Услышав про них, Галя долго смеялась, а потом сказала:
- А это мама, прежде чем брать мою тетрадку на базар, красным карандашом исчеркивала все страница и исправляла мои пятерки на двойки! И знаешь, для чего? – Галя хитро посмотрела на меня и голосом тети Геси сказала, путая еврейские и белорусские слова: - Каб не сурочыли гутэ ойгн! Чтоб не сглазили хорошими глазами!
Количество обращений к статье - 2418
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (2)
Гость | 03.09.2014 15:03
Я очень люблю рассказы Марата Баскина.
От них всегда тепло на душе.
Морис Собакин | 02.09.2014 20:44
Неплохие рассказики! Спасибо автору!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com