Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Наша история
Алэф, бэт, гимэл, ч.2
Захар Гельман, Реховот

Мы переехали в отдельную квартиру в 1961 году. Кажется, в июле месяце. Может быть, в августе. Я обращаю внимание на месяц, потому что в июне родители послали меня в пионерский лагерь, располагавшийся под Москвой, недалеко от станции Бронницы Казанской железной дороги. И без приключений там не обошлось. Попал я в подростковый отряд, в который подобрались мальчики, переходившие в 6-8-е классы. Пионервожатым определили к нам некого Володю. Ему было лет 27-28, и, помнится, он собирался жениться.

Соплеметание и «велосипедик»

Постоять за себя пришлось уже в автобусе. Я сидел в середине салона, а кто-то сзади, сильно сморканувшись, не брезгуя, непосредственно рукой, бросил в меня огромную соплю. Идиот промахнулся и сопля шлепнулась в автобусное оконное стекло, рядом со мной. Все засмеялись. Даже мальчики, сидевшие впереди и рядом, при том, что сопля вполне могла угодить в них. Обернувшись, я увидел здоровенного пацана лет пятнадцати, который откровенно хохотал и не думал скрывать свое мерзкое деяние. Пионервожатый Володя, находившийся с нами в автобусе, сидел с закрытыми глазами, делая вид, что спит. Еще когда мы только рассаживались в автобусе, я услышал прозвище моего будущего обидчика. Его называли Чомбе. Если кто помнит, тогда, в начале 60-х годов прошлого века, в бывшем Бельгийском Конго разгорелся кровавый конфликт между центральным правительством и главарями провинций. Центральную власть, которую поддерживал Советский Союз, возглавлял вскоре убитый Патрис Лумумба. А в самой богатой провинции, Катанге, отказавшейся подчиняться Лумумбе, заправлял Чомбе. Понятно, что о Чомбе советская печать отзывалась откровенно враждебно. Карикатур на него рисовалось много. И надо сказать, вспоминаная тогдашние карикатуры, что Чомбе, оказавшийся в одном автобусе со мной, а затем и в одном и том же отряде, внешностью действительно напоминал лидера Катанги. Особенно зубами при оскаливании улыбкой.

Почему Чомбе целился соплей именно в меня, до сих пор с уверенностью сказать не могу. Предполагаю, что ему не понравилось, что в лагерь меня провожали родители, с которыми я обнимался при прощании. Его же никто не провожал.

Я не сомневался, что Володя видел неточное соплеметание Чомбе, но вмешиваться не хотел. Может быть, он даже пожалел, что соплеметатель промахнулся. Что же касается меня, то начинать свою пионерлагерную жизнь с претерпевания унижения от какого-то Чомбе, врага великой Советской страны, я позволить себе не мог. Никак не мог! Ведь я же был пионером!

Мне ничего не оставалось делать, как встать со своего места и двинуться к сидению, на котором вальяжно развалился Чомбе. Довольно проворно достигнув его кресла, я вмазал ему по первое число. Ну что тут сказать? Вероятно, я переборщил. Потому что врезал «по-измайловски» - три раза в челюсть. А ведь вполне мог ограничиться одним ударом. Рука у меня тяжелая. У соплеметателя оказались разбиты губа и нос. Пошла кровь. Сейчас я думаю, что не ограничился одним ударом, потому что Чомбе пытался перехватить мою руку, а когда ему этот финт не удался, укусил в плечо. С моей стороны получилось вроде как «превышение мер необходимой обороны». Этот «приговор» мне немедленно выдал вожатый Володя, сделавший вид, что проснулся. Перед вынесением «приговора» Володя несколько раз крепко матюкнулся, несмотря на присутствие в салоне автобуса как мальчиков, так и девочек.

Мои сестры. Справа от меня – Вита (родилась в 1945-м с родовой травмой), слева - младшая сестра Розалия (Инна), родилась в 1951-м; на втором снимке - моя самая старшая сестра (по отцу) Александра Гельман (Гильденгорн). Родилась в 1926 году. Снимок, вероятно, сделан в начале 50-х г.г.

Автобусное приключение было только началом того ужаса, который мне довелось пережить в этом пионерском лагере. Там были своего рода «старожилы», проводившие под Бронницами уже не первое свое каникулярное лето. «Представление» началось в первую же ночь. В палате (так именовались в те времена, а может быть, именуются и сейчас лагерные комнаты) я впервые увидел так назывемый «велосипедик». Смысл этого «представления» заключается в следующем: спящему мальчику – обычно тому, кто первым засыпает - засовывают между пальцами ног обрывки газеты, а потом их поджигают. Еще не проснувшись, «поджигаемый» инстинктивно, корчась от боли, начинает дрыгать ногами... Участники этой экзекуции и не заснувшие зрители обычно смеются. Но «велосипедная программа» - всего лишь цветочки, ягодки я увидел через пару ночей.

Пионерии того времени промывали мозги весьма профессионально, а события в Бельгийском Конго занимали много места даже в такой газете, как «Пионерская правда». Поэтому не стоит удивляться тому, что еще одного шпанистого пионера в нашем отряде кликали Мобуту. Настоящий Мобуту в том самом Конго вначале обозначил себя в качестве последователя и друга Лумумбы, а потом - его заклятого врага и даже организатора убийства. Этот самый настоящий Мобуту в итоге занял пост президента Конго. Но этот факт относится уже к иному времени, когда Бельгийское Конго переименовали в Республику Заир.

Замечу, что заправилой в нашем отряде стал не Чомбе, а как раз Мобуту. Здоровенный Чомбе оказался на подхвате. Мобуту тоже сидел в автобусе, доставившим нас в лагерь. Он видел, что произошло между мной и Чомбе. Лично на меня он, как говорится, не наезжал ни тогда, ни после, ибо понимал, что в противном случае драки не миновать. В отряде были ребята и помладше, и послабее. Над ними издеваться было намного безопаснее. Несомненно, измывательский «фокус», о котором я сейчас расскажу , уже проделывался лагерными «старожилами». Опыт у них поднакопился. Они знали, что шестиклассник Миша Ел-нок, также приписанный к нашему отряду, в прошлые лагерные смены ночью мог сходить в постель по малой нужде. Не просыпаясь! Некоторые дети страдают таким недержанием мочи и в подростковом возрасте.

И вот где-то в середине ночи я, всегда спавший чутко, услышал шушукание и смешки. Трое мальчишек стояли у постели Миши и в нее мочились. В палате было кроватей двенадцать. Моя отстояла от Мишиной довольно далеко, но я видел, что «писуны» отливали в постель малолетки с трех сторон. И самое поразительное, что этих ребят я не знал. Они были не из нашего отряда.

Побег

Утром Миша Ел-нок обнаружил «непорядок» со своей простыней. Ребенок лет одиннадцати –двенадцати, несомненно, грешивший ночным недержанием, решил, что и в эту ночь сам этот «непорядок» и сотворил. Запах мочи в палате поначалу не чувствовался, но когда Миша встал с кровати, то в воздухе повеяло чем-то «подозрительным». Мальчишка хотел незаметно стянуть вонючую простынь с видавшего виды матрасика, который тоже не благоухал. Стянуть простынь ему удалось. Но ситуацию этот факт его лагерной биографии не изменил. Потому что мочой продолжало вонять, да и без простыни его кровать выделялась на общем фоне. Ведь в те времена (а может быть и сейчас, точно не знаю) простыня была еще и покрывалом. И потом совершенно обескураженный шестиклассник не совсем представлял себе, что делать со сдернутой с кровати простыней. Бежать к умывальникам, которые в нашем лагере были представлены опрокинутыми бидончиками с дыркой внизу, из которых торчал штырь, похожий на гвоздь с затупленым концом. Нажимаешь пальцем на этот штырь-гвоздь, и пока палец удерживаешь, из бидончика течет вода. Наполнялись умывальники вручную, из приносимых ведер, в которые вода зачерпывалась из колодца. Постирать носки под таким умывальником было неимоверной проблемой, хотя кто в летнем лагере носил носки?!

Так что утром Ел-нка с легкостью разоблачили – «Мальчик описался!». Причем, большой мальчик! Но, к удивлению, вероятно, самого Миши, насмехаться над ним особенно не стали. Точнее, не позволили. Неожиданно на его защиту встал Мобуту. «Это не он обоссался, - громко на всю палату произнес отрядный лидер, - тут «вольники» ночью побывали, они ему в кровать и набрызгали...». Оказывается, я просто не заметил, что Мобуту тоже наблюдал, как трое ночных пришельцев помочились в постель шестиклассника. И хотя Мобуту считался лидером, бесстрашным он не был и «вольников» побаивался. А кто их из лагерной братии не боялся - тех, которые получили право режим не соблюдать? Не было таких. Ведь в «вольниках» состояли дети обслуживающего персонала, они жили в домиках с обоими родителями или, по крайней мере, с одним из них. Никакой режим они не соблюдали, на линейку не строились, просыпались, когда хотели.

Весь день эти «сливки» пионерлагеря проводили или у реки, или оккупировали спортивную площадку. И потом в столовую они могли позволить себе придти в любое время. И вообще вели себя по-хамски. Особенно неприятным парнем был один, лет четырнадцати, высокий, симпатичный, но сильно косивший на один глаз. Звали его, если мне не изменяет память, Саша. Самое поразительное, что одна из вожатых младших ребят, восемнадцатилетняя Наташа, стала его подружкой. Вспоминая тот пионерлагерь, думаю, что эта Наташа среди «вольников» и верховодила.

На спортплощадке был турник. Утренняя зарядка в лагере предусмотрена не была. По крайней мере, помню только утреннюю и вечернюю линейки. Спорту вообще внимание не уделялось. Мне же не хотелось терять навык гимнастических упражнений, которыми овладел под влиянием папы в измайловском дворе. Поэтому я часто, иногда по несколько раз в день, подходил к турнику, чтобы подтянуться. Вожатый Володя называл мои подтягивания «дрыганием ногами». Хотя, наоборот, я подтягивался, так сказать по классической схеме, которая «дрыгания» не предусматривала. Володе в принципе мои подходы к турнику не одобрял.

Повторюсь –это важно! - я подтягивался нормально, по-спортивному. И еще я мог «крутить солнышко», что вызывало зависть многих ребят, находившихся в этот момент на площадке. Но больше пары раз «крутануться» у меня не получалось. Ладони рук начинали «гореть». Вероятно, нужно было пользоваться тальком (специальным порошком) или просто надевать перчатки. Но ни талька, ни перчаток в моем распоряжении не было. И вот однажды, когда я только собирался на турнике «крутануть солнышко», на площадке появился тот самый Саша с подругой-вожатой Наташей. На свою беду, я не обратил внимание на палку, которую он держал в руках. Но именно эту палку он поставил в пролет турника, когда я «крутанул солнышко». От неожиданности я упал. Точнее, не очень удачно соскочил с турника. Сильно не ударился, ничего не поломал, нос не расквасил, но обидно было ужасно. Многие из присутствовавших, в том числе и пионервожатая Наташа, засмеялись. Поднявшись после падения, я мгновенно подскочил к моему обидчику и вмазал ему в физиономию. И надо же такому случиться: оказавшийся в это самое время на спортплощадке Чомбе тут же вмешался. Он напал на меня сзади, прыгнув на плечи. Но я не упал, а перекинул его через себя. Если бы косоглазый Саша не успел встать после моего удара, то перекинутый Чомбе шлепнулся бы прямо на него. Но Саша встал чуть раньше, и Чомбе шлепнулся рядом с ним. Наташа бросила своему ухажеру лежавшую на земле ту самую палку, которой он и огрел меня по голове., чуть повыше лба. Хлестанувшая кровь застлала мне глаза. Я успел схватиться с косоглазым и его рубашка стала не менее окровавленной, чем моя. Разнял нас прибежавший на шум тот самый вожатый Володя.

У меня болела голова, шла кровь, и Володя доставил меня в медпункт, в котором работала очень красивая медсестра. В лагере все знали, что ее муж, пострадавший в автомобильной катастрофе, остался инвалидом. Его привозили в лагерь к жене и сыну-дошкольнику, отдыхавшему под присмотром матери. Муж никогда не оставался на ночь и этим... воспользовался Володя. Не помню, как звали медсестру, но помню, что, когда она, перевязывала мне голову, болтавшийся рядом Володя не то невзначай не то в шутку время от времени хватал ее за грудь и поглаживал коленку. Медсестра только улыбалась...

И вот опять ночь. И вновь долгие разговоры, прежде чем в палате все угомонятся и заснут. Но вдруг открывается дверь и входят трое ребят. Двоих ребят я узнал сразу – это был Саша Косой и еще один, по имени, кажется, Борис, сын заместителя начальника лагеря. Борис запомнился мне по отличной футбольной форме, в которой щеголял по лагерю, хотя играющим в футбол я его видел только однажды. Никто из отдыхавших в лагере ребят вообще не имел никакой спортивной формы, а тут особая, футбольная. Но не в форме дело. Этот самый Борис, не успев перешагнуть порог палаты, подскочил к моей кровати. Уставившись на меня, он задал мне вопрос, в котором использовал слово, значение которого я тогда не очень понимал. Он спросил: «Это ты на Наташку дрочишь?». Ожидание ответа им не предусматривалось. Он тут же с размаха ударил меня кулаком в лицо. Опять же, могу поклясться, что тогда я не знал значение слова «дрочить». Наверное, эта компашка «вольников» просто искала развлечение и придумала повод для избиения.

К счастью, я сразу оценил обстановку, точнее говоря, просто напрягся, когда четверка вошла в палату. Полностью от удара Бориса я увернуться не смог, но головой все-таки мотнуть в сторону успел, поэтому его удар получился смазанным. Не прочувственная доселе жгучая обида, почти бешенство, заполонила всего меня. Я вскочил в кровати во весь свой подростковый рост и ногой вмазал Борису в лицо. Но на босу ногу удара получиться не может. И у меня не получилось! А тут еще сбоку подскочил ко мне косоглазый Саша. В руках у него была палка. Ну что я мог сделать? Именно тогда единственный раз в жизни мне в голову ударила мысль: «Убивают!». В те времена – да, наверное, и сейчас - в пионерских палатах у всех, так сказать, спальных мест стояли прикроватные тумбочки. У меня была старая разбитая тумбочка, с неприбитой крышкой, просто прикрывавшая верхний ящик. Я схватил эту крышку и, размахивая ею, как последним оружием смертника, пошел в атаку на Сашу в надежде трахнуть этим оружием по его безмозглой башке раньше, чем он меня достанет своей чертовой палкой. Тем более, что именно от этой палки я уже пострадал, когда он подложил ее в проем турника во время моего «кручения солнышка»... Представляю тогдашний свой видок – подросток с перебинтованной головой сражается за свою жизнь...

По правде говоря, не думаю. что «вольняшки» изначально шли меня убивать. От безделья у них, как говорили во времена моего детства и юности, «ум за разум зашел». Драку прекратил ворвавшийся в палату на шум физрук, имя которого совершенно стерлось из памяти. Запомнилось только его возмущенное выражение, состоявшее из одного слова, которым он именовал не понравившиеся ему деяния. И слово это – «ошакалели!». Больше я этого слова никогда в жизни не слышал. Но к фигуре физрука позже еще вернусь.

Итак, физрук разборку прекратил, но произошедшее навело меня на грустные мысли. Я понял, что сопротивление с крышкой от тумбочки в руках даром мне не пройдет. Я решил бежать. Но отправляться одному в далекий путь, на поиск станции, о местоположении которой мне точно известно не было, совсем не хотелось. Предполагал, что она, станция, находится в километрах двенадцати. И позже мое предположение подтвердилось. В напарники на побег я подбил того самого Мишу Ел-нока, в постель которому в первую же ночь «вольняшки» справили малую нужду. На голодный желудок бежать не хотелось, и потом надо было улучить момент...

После завтрака началось шатание пионеров по лагерю с заходом в ближайший лес. В этот момент мы и дали деру. До станции шли часа два с половиной, постоянно выспрашивая дорогу. Потом пригородный поезд, метро с пересадкой, минут двадцать пешего хода от станции метро «Первомайская» и вот он - мой измайловский дом на 6-й Парковой. Ввиду того, что побег пришелся на воскресение, родители были дома. Я был в полной уверенности, что после рассказанного мной лагерного ужаса, и, видя перебинтованную голову, родители ни в коем случае не захотят, чтобы их сын продолжил свой отдых в том самом пионерлагере под Бронницами. Но не тут –то было. Мама и папа, понимая, что там, в лагере, нас с Ел-ноком давно хватились, вместе со мной помчались назад.

Возвращение

По дороге назад мама мне внушала, насколько важно «доотдыхать» именно в этом лагере. Да что там мне - всей нашей семье грозят неприятности, если я там «не доотдыхаю». По словам мамы, здравотдел Пролетарского района города Москвы планирует выделить на ее имя квартиру на всю нашу семью, а я своим побегом демонстрирую совершенно «непионерское» поведение и, таким образом, ставлю на карту возможность получения нашей семьей отдельной квартиры.

Моя мама, Соя Захаровна Трейберман, - врач летнего пионерского лагеря. Московская область. Лето 1952 или 1953-го

Правда, когда я понял, что возвращение в лагерь неизбежно, я незаметно взял из ящика своего письменного стола перочинный ножичек. Так, на всякий случай. Однако где-то внутри меня немедленно поселилось чувство опасности владения этим предметом. Несомненно, насмотревшись и прочувствовав разное за дни и особенно ночи, проведенные в лагере, я немного повзрослел. Да что говорить, я четко осознал, что с учетом моего характера, в случае нового нападения этот предмет может сыграть в принципе не предназначенную ему роль. Поэтому, после родительского водворения моей персоны в лагерь, ножичек я по собственной воле передал на хранение начальнице лагеря и ее заместительнице. Предварительно эти две на тот момент женщины средних лет пытались сурово со мной поговорить: у них дети были среди «вольняшек». Неудивительно, что мой ножичек они хорошо припрятали.

И спальное место мне отвели новое, не в подростковом отряде, а для маленьких – первоклашек и второклашек. Это был другой корпус и мою кровать поставили впритык к стене, за которой находилась комната медсестры. И тут я не могу не вспомнить физрука. Того самого, который орал: «Ошакалели!». Несколько раз я слышал за стенкой его воздыхания по отношению к медсестре, которые, как я понимал в силу своего тогдашнего возраста, ей не очень нравились. Но когда вожатый Володя, несомненно бывший ее любовником, уезжал в Москву проведать невесту, то медсестра и физрук как-то договаривались.

Во время отлучки Володи его замещал старший брат одного из отдыхающих пионеров. Замещавшему было лет 18, но у него уже был взрослый разряд по боксу. Он казался мне славным парнем, намного лучше Володи. Но только до одного случая. Как-то во время линейки один из малолеток начал кривляться и выбиваться из строя. И «славный парень», занявший место пионервожатого, подойдя к хулиганистому малолетке вплотную и крепко схватив за руку, пытался образумить его такими словами: «Кончай вести себя как еврей!». Моему разочарованию боксером не было предела!

Меня предупреждали, что несколько бывших моих однопалатников-подростков собираются сделать «темную». Не то мне одному, не то мне и Ел-ноку. Но за Ел-ноком за пару дней до окончания смены приехали на своей машине родители и увезли домой. Получалось, что «темную» могли сделать только мне. Про «темную», своего рода обряд наказания «плохих» мальчиков и реже девочек своими же товарищами, совершаемый обычно в туалете в конце лагерных смен, я знал лишь по наслышке. По своему детскому недомыслию и превратно понимаемой смелости, а, если говорить без экивоков, полнейшему идиотизму, мне захотелось на личном опыте узнать, что же это такое. Я понимал, что ножичек начальница лагеря и ее заместительница мне вернут только в автобусе по дороге в Москву, поэтому в качестве «оружия» я приспособил большой гвоздь.

Когда прощальный костер подходил к завершению, ко мне подошел какой-то мальчишка, с которым я и знаком-то был не очень, и с ухмылкой, не предвещавшей ничего хорошего, медленно промямлил: «С тобой хотят поговорить!». И тут я вспомнил, что в туалет в тот вечер ни разу не отлучался. Потому что на поляне, где костер и устраивался таковой отсутствовал, да и, наверное, просто не хотелось. «Вызов» мальчишки, выполнившего роль «шестерки», я принял с некоторым волнением. Но нащупав в кармане гвоздь, успокоился и пошел вслед за «шестеркой». Отойдя на десяток метров в сторону начинавшейся лесной полосы, я почувствовал на своей спине какой-то груз, который тут же со спины упал. В ту же секунду кто-то ударил меня в правую скулу. Я немедленно ответил ударом на удар. Но так как я бил правой рукой, в которой и был зажат гвоздь, то напавший справа получил, как позже оказалось, еще и довольно глубокую царапину. Вероятно кто-то должен был ударить и слева. Этот кто-то там и стоял, но услышав дикий крик получившего удар гвоздем, замешкался или решил просто не бить. Но я-то ничего этого не знал. Поэтому и ударил наобум влево. И попал в Чомбе. Он грохнулся, не проронив ни звука. Тут же я увидел свет фонарика Володи и физрука. Они оба держали меня за руки. Но вскоре отпустили. У меня зачесалось в носу, я поднес палец к верхней губе, но в свете фонаря увидел, что из обоих ноздрей хлещет кровь. Значит, кто-то и мне успел вмазать. Кто? В запале «темной» я сильного удара не почувствовал.

Только в автобусе, когда на следующий день мы возвращались в Москву, Чомбе, решивший со мной, как он выразился, «замириться», признался, что удар мне нанес Володя.

Мой дом - «салон новобрачных»

В конце лета 1961 года мы переехали на 3-ю Кожуховскую улицу, недалеко от станции метро «Автозаводская». Квартира - типичная трехкомнатная «хрущевка» -«распашонка» с совмещенным с ванной туалетом, низкими потолками, на последнем этаже восьмиэтажки. На шестерых ( родители, бабушка, сестра-инвалид и младшая сестра) - отнюдь не хоромы, но после комнаты с соседями, с которыми дружбы не водили, считали себя, поселившимися едва ли не в райских кущах. Мне больше всего нравились две особенности новой квартиры. Во-первых, из окна одной из комнат была видна Москва-река. Во-вторых, в нашем доме вскоре на первом этаже открылся «салон для новобрачных. В те годы всеобщего и всяческого дефицита, невестам и женихам выдавали в загсах специальные талоны, по которым в «салонах новобрачных» можно было более или менее прилично приодеться. Вскоре улицу переименовали, и мы стали жить на улице Трофимова. В 8-й класс я пошел уже в школу № 506.

Почти «старая» Москва. Вид из окна нашей квартиры на улице Трофимова, 13. Слева моя школа № 506. Полагаю, что это зима 1962 года...

Во дворе нашего дома были две школы - № 495 и № 506. Мама, работавшая врачом в поликлинике № 104, относившейся к тому же Пролетарскому району, узнала, что именно в школе № 506 работает замечательный учитель математики, районный методист Ефим Григорьевич Крейдлин. И хотя, в отличие от папы, в отношении математики и вообще точных дисциплин я «дышал ровно», меня записали именно в школу № 506. И этот факт был моей несомненной жизненной удачей, потому что Е.Г.Крейдлин стал для меня образцом учителя. Здесь же замечу, что, когда через много лет я оказался на профессиональной учительской стезе, опыт моего общения с Ефимом Григорьевичем, - пусть как ученика и учителя, - оказался весьма востребованным. И вообще в моей жизни три человека сыграли роли главных учителей: в школе № 646 - учительница русского языка и литературы Галина Ивановна Баранова, в школе № 506 - Григорий Ефимович Крейдлин, а в становлении меня как профессионального историка науки - Георгий Владимирович Быков.

Не могу здесь же не вспомнить Сашу (Александра Дмитриевича) Латышева, моего друга, ныне покойного, с которым просидел на одной парте в школе № 506 с 8-го по 11-й классы. Он был старше меня примерно на полтора года. В юности такое старшинство имеет значение. Прямо скажу: на момент нашего знакомства Саша был намного начитаннее меня. Да что там меня – среди моих знакомых, даже далеко не школьников, не было таких, которые могли сравниться с 15-летним Сашей по количеству прочитанных книг. В шесть лет, еще дошкольником, он прочел «Спартака» Рафаэлло Джованьоли. Я тоже много читал, но в свои 15 Саша прочитал всего Ромена Роллана. Этот факт бесспорен. Читать целыми собраниями сочинений я так никогда и не научился.

О, эта фотография - шедевр подростковой бравады. Хотя кто-скажет: не бравады, а идиотизма. Я сижу, склонив голову на плечо своего лучшего школьного друга Саши Латышева, а на парте лежит другой мой друг - Сережа Самохин.
Его судьба мне неизвестна...


Саша писал прекрасные сочинения. Именно в 8-м классе меня, Сашу и еще одного нашего одноклассника Костю Гаврикова рекомендовали в юнкоры заводской многотиражной газеты «Московский автозаводец». Костя как-то не влился в наш юнкоровский коллектив, а мы с Сашей еженедельно писали заметки в эту славную газету. Главным редактором там был Николашин, нами занимался некто Ромашов (ни имен, ни отчеств этих замечательных людей, к сожалению, не помню). Нам сразу же дали корреспондентские удостоверения, по которым мы беспрепятственно проходили во Дворец культуры завода имени Лихачева. А это здание и в самом деле было дворцом - с десятками. залов, которые нам казались безразмерными, кабинетами, большими и малыми комнатами, какими-то закоулками. После года нашей юнкоровской деятельности мы получили подарки. Мне достались два тома поэта Алексея Кольцова с благодарственной надписью редактора и редакционной печатью.

Вообще во время учебы в 8-м классе у меня произошло немало событий, в определенном смысле связанных с печатным словом. При этом Саша Латышев всегда был рядом. Так, нас неожиданно пригласили на литературный семинар в газету «Пионерская правда». Как в газете прознали о нас, кто нас рекомендовал, - история об этом умалчивает. Но поразительно, что приглашены были только трое школьников. Правильнее сказать, «не приглашены были трое», а в тот день прибыли только трое. Кроме меня и Саши, присутствовал еще один незнакомый девятиклассник. Этот незнакомец, развитый не по годам, когда мы покидали редакцию, так объяснил нашу «тройственность»: «В России все делается на троих и поминается по матери». И хотя «мать» в тамошнем контексте была вроде как «ни к селу, ни к городу», «метафоричность мышления» этого школьника я и Саша высоко оценили.

Как говорил незабвенный Ефим Григорьевич Крейдлин, «краснознаменный 11 «б», выпуск 1965 года

Организатором семинара была Л. Уралова (ни точного имени, ни отчества ее не помню), работавшая, вероятно, редактором «по связям с юными дарованиями» . На первой же встрече известный писатель и сценарист Александр Григорьевич Хмелик, автор пьесы «Друг мой, Колька», по которой позже сняли фильм, попросил нас троих написать небольшие рассказы. Через неделю мы встретились вновь и прочитали свои творения Ураловой и Хмелику. Напрочь стерлось из памяти, что написал я, но почему-то запомнил начало Сашиного рассказа: парень сидел на скамье и вырезал имя понравившейся ему девушки. Наверняка, и я, и тот, незнакомый нам «продвинутый» девятиклассник, написали что-то на ту же любовную тему. О чем еще мы могли написать! Хмелик и Уралова наши литературные потуги похвалили, но в газете ничего не напечатали. Продолжения семинаров в «Пионерке» не последовало.

Потом меня и Сашу рекомендовали на литературный факультет одного из существовавших тогда во множестве народных университетов культуры. Занятия проходили в том же ДК завода им. Лихачева. Конечно, я понимал, что, несмотря на звонкое название, подобные университеты – учреждения просветительские, общенародные, а отнюдь не образовательные в серьезном смысле этого слова. Ведь никаких экзаменов мы не сдавали, да и зачетов у нас в помине не было. И все-таки получить в 15 лет «университетский диплом» (взял в кавычки, но этот документ именно так и назывался) мне в те годы казалось немалым достижением.

(Продолжение следует)
Количество обращений к статье - 2851
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (11)
Евгений | 09.04.2019 17:29
А есть ли фотки большого разрешения?
Особенно с фоткой школы (там виден мой дом - 2-х этажный барак, где я родился) и фото класса - там знакомые учителя.
Сам учился в школе с 1965 года
Захар Гельман Галине | 30.08.2018 21:22
Рад "встрече"! Не ожидал! Маргариту Владимировну Гуревич не знал. Помню из математиков Лидию Геннадьевну и Непотерина. Учительницу географии Широкову.Конечно, директора Юрия Николаевича Светлова. Его однофамильца Евгения Ивановича, учителя физкультуры и Майю Леонидовну, учительницу математики. Когда Ваш брат закончил школу №506? Кого Вы еще помните?
Галина | 29.08.2018 18:03
Б-же, какие воспоминания!
Мы переехали в Кожухово из Таганки в 1962 году. И мой братик заканчивал ту же 506 школу, тоже учился у Крейдлина. А я училась у его ученицы, Маргариты Владимировны Гуревич.
Мир тесен...
Гость | 14.03.2016 15:14
Очень интересно. Вполне подходит для сценария.
Захар Гельман | 01.12.2015 23:51
Валентина!Рад встретить, пусть виртуально, соученицу по школе. Вы жили в доме Ефима Григорьевича? Гавриков жил в Вашем доме? Лялю Кушнир не помню. В 1966 году школу окончили Саша Архипов и Гена Подкантер. Они учились годом позже. Кого еще Вы помните? Выпуск 1967 года совсем не знаю.
Валентина | 01.12.2015 16:08
Я тоже ученица Ефима Григорьевича. Выпуск 1967 года.
По сей день вспоминаю его с благодарностью. Жили мы в соседнем доме №11.В вашем доме жила девочка из нашего класса Ляля Кушнир. Большое вам спасибо за фото и память о нашей школе.
Валерий, 73 года. Набережные Челны | 13.01.2015 15:47
На вопрос, почему автор не пошел в литинститут, ответ простой. Зачем? Напрасная трата времени для талантливого человека. И потом сомневаюсь, что без суперблата приняли бы с такой фамилией. У моего друга такая же фамилия, он - русский немец,о его дяде, расстреляном физике, есть даже статья в Энциклопедии, но тоже парню в советские времена морочили голову.
ГостьMihail Svoisky | 07.01.2015 12:44
Zahar! Spasibo! Kak vsegda -talantlivo!
Борис | 06.01.2015 20:58
Хорошим языком написано.Читается легко.Чувствуется, что автор в пятнадцать лет получил "университетский диплом". А почему не пошел после школы в Литературный институт? Ведь соответствовал вполне.
Анатолий | 05.01.2015 05:50
Где можно прочесть 1 часть?
_____________

В 415-м номере "МЗ". Админ сайта
Александр Гордон, Хайфа | 03.01.2015 16:09
Дорогой Захар!
Прочёл с большим интересом! Жду продолжения. Спасибо.
Страницы: 1, 2  След.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com