Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Наша история
Холодный Пурим 53-го
Зиси Вейцман, Беэр-Шева

О том , что скончался «наш великий вождь и учитель» товарищ Сталин, родителям сообщила хромая Эня, разносившая по еврейским домам нашего городка свежий хлеб в огромной холщовой торбе. Эти круглые, пышные, еще теплые буханки, точнее, караваи с "косичкой" посередине, сделанные из белой муки, тайком выпекали, пользуясь перебоями с хлебом в госторговле, предприимчивые евреи где- то на отшибе Бельц. Я отколупывал от каравая румяную "косичку" и тут же съедал. Вкусней того хлеба я больше никогда в жизни не пробовал.

Черная тарелка под низким потолком, которую бабушка называла "грагэр" ("тарахтелка"), потому что эта радиоточка в доме никогда не выключалась и бодрствовала от утреннего до полуночного исполнения гимна страны, уже несколько дней как в рот воды набрала. Даже наш дворовый умелец, студент Фима Тумаркин, колдовавший накануне над ней, ничего не смог сделать. Наверное, сказал Фима, «тарелка» отслужила свой срок, и многозначительно поднял указательный палец к потолку. На стене рядом с радио висел в рамке двойной портрет родителей, сделанный фотографом Филером в своем ателье возле старого кинотеатра "Люкс" в тот день, когда они поженились за несколько лет до войны. Ростом мама была чуть выше папы, она рассказывала, что в момент съемки фотограф Филер пошел на маленькую хитрость - велел отцу встать на детский стульчик, которого все равно было не видать, но зато на снимке папа, как и положено мужчине, выглядел гораздо выше мамы.

Два моих младших брата шумно возились возле теплой печки, не поделив найденные вчера во дворе пустые жестяные коробочки из-под обувной мази, от которых еще исходил специфический запах.

Весть, которую вместе с хлебом хромая Эня принесла в наш дом, притулившийся к самой старой акации общего двора, аккурат через несколько дней после праздника Пурим, стала действительно шокирующей. До моих ушей донеслись слова тети Эни, сказанные на идиш: "Его еще ударило на Пурим..."


Осиротевший без вождя народ...
Накануне праздника в доме стоял кавардак: мама с бабушкой готовили в жаркой духовке угощенья - оменташн и флудн (вафли, начиненные медом и орехами). На следующий день, как велела мама, я с братьями отнес эти сладкие гостинцы - "шалахмунэс" - в соседский дом, семье Юсим - тете Ите и дяде Нислу. С их дочкой, которая была старше меня на год, я дружил. Маня обладала большими синими глазами и белокурыми косичками. Она уже ходила в школу и поэтому считала своим долгом всячески меня опекать. Ее родители, получив праздничные сладости, вручили мне как старшему из братьев трехрублевую купюру. На всех, конечно. На эти деньги можно было купить три порции мороженого, но в нашем городе это лакомство продавали только летом, и я отдал деньги маме.

Бабушка прикрикнула на расшумевшихся братьев, зачем-то достала с этажерки свой потрепанный, испещренный пометками молитвенник и, не раскрывая его, обратилась к маме:
- Аф а бэсэрн мэйлэх тор мэн нит бэйтн, бэсэр вэт нит зайн (Лучшего царя желать не следует, лучше не будет).

Летом 1940 года, когда в Бессарабию пришла новая власть и изгнала румынских бояр, жандармов и чинуш, этот "лучший царь" отобрал у несчастной вдовы крошечный виноградник. Бабушка жила тогда в Теленештах, откуда была родом, благословенном большом местечке между Кишиневом и нашими Бельцами. Из Теленешт был родом и ее отец - мой прадедушка, значит. Но я его не знал, потому что он умер, когда бабушка была еще ребенком. Тогда же у бабушки заодно с виноградником отобрали и приглядевшийся Советам аккуратный домик из лампача (небольших саманных блоков – смеси глины с соломой), в котором она пребывала в одиночестве после смерти мужа, благочестивого Бурэха, и приспособили под фельдшерско-акушерский пункт, чему местечковая голытьба была несказанно рада, потому что доктор Котлярчик наблюдал теперь их болячки не в белоснежном кабинете собственного дома, а аккурат в той комнате, где они жили с мужем. Причем, доктор лечил теперь не за леи, которые отменили, и не за диковинные советские рубли, а совершенно бесплатно. Еще не старая бабушка, которая тогда не была моей бабкой, потому что меня еще не было на свете, искренне радовалась такому раскладу судьбы. Других, к примеру, как соседа Тудора Кожокару, сослали вон аж куда - в Сибирь! Объявили "кулаком" за то, что двух дойных коров и лошадь с подпругой в колхоз отдавать не захотел, так его, бедолагу, с женой, малыми детьми и матерью-старухой, как выражаются евреи, "тиф ин дэр эрд фартрибн" (" глубоко в землю загнали").

Через год, как только немцы с румынами приблизились к Молдавии, отца сразу взяли на фронт, но не не отозвали потом в трудармию или в тыл, как поступили со многими другими бессарабцами, потому как не было у новой власти доверия к тому, кто прежде служил в армии румынского королевства. Прослужить все четыре года в пехоте, быть раненным всего лишь раз, а в конце войны - контуженным, лежать безнадежным в медсанбате и, вопреки "еврейскому счастью", остаться в живых, чтобы после победы встретиться в родном городке с приехавшей из эвакуации мамой и прозвести меня на свет Божий, а затем и младших братьев - это ж как надо было стараться выжить! Как и другие бойцы, отец бросался в атаку с именем вождя на устах. Не то, чтобы он трепетал перед ним, он просто признавал в нем хозяина, как до него - русского царя, затем - румынского короля. Ведь должен же кто- то управлять страной, как правит, например, всем сущим Властелин Вселенной. Об этом еще в хедере своим сопливым ученикам драчливый ребе Элиэзер Котик часто напоминал.

Из кармана широченных галифе отец вытащил белый платок и аккуратно протер стеклянную рамку с заключенной в ней боевой грамотой с профилем Сталина. На медном примусе в пузатом казанке медленно варилась фасоль и, приподняв крышку, мама ложкой достала фасолину, попробовала на вкус и произнесла: "Готово". Мама собралась к "модистке" - так она называла портниху Рухл, которая за недорого шила, а чаще перелицовывала кое-что из старой одежды. Рухл была вдовой, ее муж в последний год войны умер от малярии в эвакуации, в кишлаке под Самаркандом. Додик, ее сын,родившийся в этом же кишлаке, был старше меня на три года, учился в школе и еще играл на аккордеоне; мне же до учебы оставалось еще шесть месяцев, и я мечтал, чтобы это время быстрей наступило – хотелось, как Додик, иметь холщовую сумку с учебниками, тетрадками и длинным пеналом.

Мама натянула на меня пальто, перешитое той же портнихой Рухл из отцовской шинели, с воротником , переделанным из старой меховой муфты. Особенно я гордился золотистыми, с большими звездами, пуговицами, пришитыми к пальто.

Во дворе у дома мадам Гершензон, акушерки, принимавшей участие в появлении на свет, наверное, половины детворы нашего города, двое дядек, приставив к стене деревянную лестницу, прикрепили над входом красный флаг с черной лентой. Такой же флаг уже висел на фронтоне дома Тумаркиных. Наш домик со скособоченным крыльцом дядьки обошли стороной, видимо, потому, что он был ниже соседских, а мне так хотелось, чтобы и над нашей крышей реяло алое полотнище, пусть и с черной лентой.

На улице, как обычно в этом месяце года, было сыро и слякотно, у прохожих - сплошь хмурые лица. На зданиях школы, банка и гастронома трепыхались траурные флаги. Стояла мрачная тишина, и только блаженный нищий по имени Алекса – городская достопримечательность, которого дразнила несмышленная ребятня, размахивал длинной сучковатой палкой, служившей ему и посохом, и средством защиты от бродячих собак и назойливых мальчишек. Алекса громко матерился по-молдавски, но на юродивого никто внимания не обращал. Почти всю витрину дежурной аптеки, куда мы по пути зашли с мамой, занимал портрет вождя, обрамленный черным бархатом. В этой "фармачии" - так на румынский лад родители называли аптеку - еще со старых времен служил провизором наш сосед, дядя Миша, муж акушерки Адели Гершензон, часто снабжавший маму и бабушку нужными лекарствами.

Когда мы пришли к Рухл, ее сын Додик растягивал на своем немецком аккордеоне басы незнакомой мелодии. Мне она не понравилась, потому что была очень грустной, а я привык слушать по радио веселые, задорные песни. Через много-много лет я узнал щемящие звуки этой мелодии, которая из глубины столетий вместе с молитвой пришла в тот мартовский день. "Авину малкейну" ("Отец наш, Царь наш!") - еврейская молитва, имеющая отношение лишь к одному Отцу - небесному. В тот день все так удивительно совпало... - Всё, довольно! - сказала Рухл сыну, - одевайся потеплей - на улице холодный ветер. Забирай гостя с собой и поиграйте во дворе.

Рухл была ровесницей моей мамы, ей было тоже чуть больше тридцати. Как я уже заметил, чтобы прокормить себя и сына, она занималась шитьем. Вот и сейчас , ожидая, пока Додик оденется, я увидал пришедшую к ней клиентку - рыжеволосую, худую женщину. Ничуть меня не стесняясь, она расстегнула блузку, примерила на себе готовый бюстгальтер. Глядя на меня в упор, женщина улыбнулась и даже подмигнула. Мама помогла ей сзади застегнуть бюстгальтер.

Когда мы возвращались домой, мама рассказала, что рыжеволосую женщину зовут "Фейгэ - ди ройтэ" ( рыжая Фейга), и у нее двое малышей - мальчик и девочка, тоже рыжие, и что недавно от нее ушел муж, а потому теперь ее дети - сиротки при живом отце. Мне стало жалко рыжую Фейгу, брошенных отцом детишек, и я впервые за целый день расплакался.
Количество обращений к статье - 2567
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (7)
Гость Светлана Зосим. Калараш | 05.03.2015 08:07
Спасибо за то, что поделились своими воспоминаниям. Прочитаем статью с детьми на уроке истории, потому что такой материал - дороже всех учебников, вместе взятых...
Лина, Иерусалим | 04.03.2015 15:57
Зиси, браво! Так здорово, вкусно описано.В этой зарисовке Вы достойный наследник наших великих. Восхищена, радуюсь Вашей удаче.
Абрам , Иерусалим | 04.03.2015 14:20
Я родом с того же Юго-Запада империи, с Волыни. Я был постарше, учился в 6 классе, но общее есть. Помню, мама моя, фармацевт, тоже говорила, что следующий "царь" будет хуже, потому что "там, наверху, все антисемиты, и только Сталин их удерживал". Это потом оказалось, что всё наоборот. А вообще прекрасный рассказ.
ГостьЯков Ашдод | 02.03.2015 05:11
Я тоже помню смерть вождя. Только тогда я был чуть старше, и в Ростове-на - Дону происходило все иначе.
мириям рубин | 28.02.2015 14:06
с удовольствием прочла статью.время было тяжелое послевоенное. но нам детям было привольно и свбодно играть во дворах или выбегать на улицу. читать и вспоминать интересно. спасибо.
Д. Я. | 28.02.2015 11:02
Какая сочная проза!
Владимир, Хабаровск | 28.02.2015 00:49
Оказывается, мы с автором земляки не только по Приамурью, но и по западу былой страны. Читаю с грустью и большим интересом. Удачи и новых публикаций, мой друг Зиси!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com