Logo
8-18 марта 2019



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19
06 Апр 19












RedTram – новостная поисковая система

Взгляд
Birkenstock
Александра Свиридова, Нью-Йорк

У меня с математикой плохо, но это сосчитать я могу: к 51 прибавить 8, чтобы узнать, сколько тебе было, когда мы встретились. Я родилась в пятьдесят первом, а ты – за восемь лет до начала века. Тебе исполнилось 59, когда я появилась на свет. Я не знаю, как ты выглядишь в это время, я узнаю тебя на ощупь, по запаху. Твоё лицо, глаза я разгляжу впервые только на фотографии, где мне пять, и мы сидим рядом - снимаемся на память у фотографа на Суворовской. Он накрывается черной тряпкой, прячет голову за деревянной треногой, так, что фотоаппарат не виден, и кричит из-под тряпки про птичку…



Это наверняка дорогое удовольствие, но ты должна всем послать карточку – показать, какая я вымахала. Сестре Наташе в Москву, другу Пете в ссылку. Отец, наверняка, тоже просит прислать ему фото. Я лопаюсь от гордости, что мы сидим на одном диванчике, и я достаю тебе головой до плеча. И еще потому, что тебя обожает город, а я могу тебя отобрать у всех, стоит мне крикнуть: «Баба!».

Когда я увижу твои башмаки – не помню. Наверное, в ту зиму, когда мы с тобой врали друг другу так, словно состязались, кто кого переврёт. Ангелы-летописцы, что хранят нашу переписку, должны были отметить, что я достойна тебя. Ты - в кои веки! - выбралась зимой в Москву повидать Наташу. Почему вы потащились из Останкино гулять в Сокольники, ума не приложу. У Наташи прямо перед домом ворота Ботанического сада, а уж до пруда и усадьбы Шереметьевых совсем два шага. Можно было и там подышать воздухом. Но там делал круг трамвай, что шел в Сокольники. Вы сели и поехали. Ты сослепу не разглядела белую лыжню на белом снегу, ступила на неё, поскользнулась, упала, сломала ключицу и загремела в институт Склифосовского. Тебя остригли там, потому что одной рукой ты уже не могла заплетать свою тощую косичку – «мышиный хвост». Со стрижкой было удобнее, но ты не любила ее.

…Я потом поняла, почему, - когда нашла твоё лагерное фото – с номером зэка на кармашке рабочей тужурки: ты стриженная на нем.

…Ты лежала в Склифе, или, скорее, сидела, - ты не любила «залеживаться», и, наверняка, даже с одной рукой ухитрялась помогать соседям по палате, сестрам и нянечкам. Но когда выдавалась минута, ты писала мне длиннющие письма о том, как вы гуляли по Третьяковке. С подробным описанием картин, художников, и маленьких, никому не известных тайн из жизни тех и других. Я так и не узнала, была ты на самом деле в Третьяковке, или письма были фантазией, но запомнила навсегда, что картина Пименова со счастливой женщиной в открытой машине, называется «Москва, май 1937-го». И потом уж, стоя перед этим полотном, недоумевала: как же он мог, если жив остался, не переименовать? Или специально оставил - чтоб знали, что у некоторых тридцать седьмой был счастливым, умытым майским дождем, с сиренью…

Я читала твои каракули у Матвеевых на Забалке, и слезы закипали от досады: ты там, как барыня, разгуливаешь, а мы тут!.. Но правду писать было запрещено, да я бы и сама не написала, если бы разрешили, потому что в свои двенадцать понимала, что ты тут же примчишься, а девать тебя было некуда: наш дом сгорел.

…Данилевские так растопили печь, что наша общая с ними стена прогорела насквозь. Пламя вздыбилось, вышибло потолок, а четыре стены нашей комнаты уцелели. В дырку в крыше было видно небо. Мы спали несколько ночей с мамой под этим небом. Вместе - от холода. Потом в дырку пошел дождь, и мама подставила медный таз, в котором ты летом варила вишневое варенье с розовой пенкой, а дальше повалил снег. Пожарники боялись, что балки посыплются, и нас выселили. Маме выделили коечку в общежитии в порту, где жили моряки в ожидании навигации. Я приходила к ней и видела, как она хотела, чтобы наш ремонт никогда не кончался.

А меня забрали Матвеевы. Как её зимой сорок первого. Даже буфет показали: сверху – чашки-блюдца, как у людей, а внизу, если крупы раздвинуть, - лаз в другую комнату. Оттуда - в сарай, а уж из него - через доски в стене - прямиком в балку, в овраг. Маму там прятали в войну, а меня – в пожар. Ты отдала ее Пете и Шурочке, гимназическим своим друзьям. Уступила: они сами за ней пришли, когда молодежь стали угонять в Германию. Матвеевы замотали ее в тряпье, под старую бабу, и увели. Она рассказала мне это потом - перед смертью.

Я помню, как печатными буквами дописывала своей рукой в каждой поздравительной открытке деду Пете «целую». И возмущалась, что ты не даешь мне листок, а заставляешь мучиться на открытке, умещая большие буквы на маленьком лоскутке.

- Письма перлюстрируются, - говорила ты чудное длинное слово. – А открытка – потому и открытка, что открытой идет. Пусть смотрят…

И первую строку отдавала мне тоже: «Дорогой дедушка Петя»…

Они показали мне эти открытки. Петя сказал, что ты единственная, кто не боялся писать ему в ссылку. Ну, и я – с тобой. Когда детской рукой цветными карандашами начало и конец – в середину можно было вместить новости про Шурочку и детей…

Я сидела у них на Забалке у маленького окна на уровне тротуара, смотрела на ноги-ноги-ноги за занавеской, и писала тебе. Спросила у Пети, зачем построили такой низкий дом, и дед Петя сказал, что дом ставили лет сто тому, и он был высокий, а тротуар поднимался потом – из-за щебня, который сыпали, сыпали…

Я слушала шарканье ног по тротуару, и сочиняла, как мы гуляем с Иркой – Петиной и Шуриной внучкой. Как ходили в театр, на ёлку, в парк на каток. Я выходила читать афишу на тумбе, что стояла напротив их дома, пузатая, круглая. Старательно списывала с неё, где, кто, когда на гастролях – в филармонии, в Доме офицеров, в ДК судостроителей. Я никогда столько не гуляла в своей жизни, сколько наврала тебе в письмах.

Потом тротуары расчистили от снега, и крышу заделали к твоему приезду. Штукатурка ещё не просохла на потолке с лепниной, когда ты сошла с поезда. Стриженная, с рукой на перевязи, которая никогда уже не двигалась так, как раньше.

- Неправильно срослось, а ломать заново было жалко, - сказала ты, словно оправдываясь, что уже не можешь ею легко взмахнуть.

А я прижалась к твоему боку – со стороны здоровой руки, чтоб тебе было чем меня погладить, и стыдно стало, что я злилась на твою Третьяковку. - Лучше бы ты по правде в неё ходила, Баба моя…

Потом тротуар подсох - наступила весна. Мы собрались к Матвеевым в гости. Тогда ты и попросила меня впервые помочь тебе застегнуть башмаки…

Если мне за 10 перевалило, значит, год был 62-63-й. Башмакам лет 20 исполнилось. Они выглядели, как новые. Черные, тупорылые, с белым рантом, на толстой подметке, широком невысоком каблуке, с металлической пряжкой сбоку. Ты их очень любила потому, что удобные, по лужам идешь сухой, и каблук устойчивый – не проваливается в щели между плитками тротуара. Но что-то неприятное в них тоже было: у тебя как-то немного кривилось лицо, когда я застегивала эту пряжку. Ты любила их, но как хлористый кальций: и пить противно, и надо, потому что на пользу…

Только после перелома ты и попросила: - Драгоценная моя, застегни мне туфли. Там такой ремешок с пряжечкой.

Я присела подле тебя на корточки, и застегнула. Мы проверили: туго – не туго. Они были совершенно ужасные – эти полуботинки, как ты их называла. С живыми бульдожьими тупыми мордами.

Когда я доросла до этих туфель, не знаю. Не помню, когда нога стала подходить под те самые 37-38, и ты тихонечко предложила: - Померяй, они хорошие. Натуральная кожа, непромокаемые. А то ходишь в этом барахле, еще ревматизм себе наживешь. Нельзя с мокрыми ногами…

Безногий сапожник, что ездил мимо нашего крыльца на дощечке на четырех подшипниках, сделал тебе новые набойки. Он тебя очень любил. Все солдаты-инвалиды тебя любили – помнили по военному госпиталю, где ты работала медсестрой.

- Да никогда, - с ужасом оттолкнула я башмаки. Мне казалось, что стоит их примерить, как я стану старой. Что-то стыдное было в их надежности.
- Они тебе еще послужат верой и правдой. Им сносу нет…

Наверное, тогда ты и сказала, что они из Германии. Хотя нет. Тетя Галя, что удочерила Анечку, которую прятала, когда ее родителей угнали в гетто, первая сказала мне, что ты была в Германии, в лагере – сказала только после твоей смерти.

- Никогда, – повторила я.
- Никогда не говори «никогда», - глухо сказала ты и спрятала башмаки назад в коробку, погладив их, как живые, - чтоб они не обижались, что я их отталкиваю.

Ты была права. Очень вскоре после того, как тебя не стало, настала такая осень, когда мне совсем нечего было обуть. Я нашла их, влезла в них, и подивилась, какими удобными оказались они. Крепкими, устойчивыми – после всех «лодочек» на каблуках.

Безногого сапожника уже не было на углу, и у кого-то другого я набила косячки на его набойки. Я очень уверенно стояла в них на земле. И мордатые носки, если смотреть сверху, были не такими бульдожьими, как казались. В них была тупая бычья надежность, упорство какое-то, что-то похожее на «как дам!», если кто подойдет. Я никого никогда не била ногами. Хотеть – хотела, но ударить – не ударила. Но глядя на этот широкий тупой носок, мысль эта пришла и подарила бесстрашие на долгие годы бродяжничанья по незнакомым городам в неурочное время. Как долго я в них ходила – не знаю. Знаю, что сменила несколько городов. А потом кто-то скривился: - Что это на тебе? – и я их сняла. Этот кто-то, наверное, был важен в тот момент. Имени теперь не вспомню. И куда они делись – твои башмаки - не знаю. Кому-то оставила, наверняка.

Сегодня сорок лет моему сиротству, Ба.
Я в Нью-Йорке включила компьютер и по интернету вышла на сайт немецкого производителя твоих башмаков. Я узнала их - ремешочек и пряжечку. И купила себе первые настоящие Биркен, так их зовут. Мне их пришлют из Германии. Я не знаю, Ба, как я могла не видеть, как они прекрасны. Это вопрос оптики: я не видела гору на другом берегу реки, пока мне не одели очки. Я не понимала, как ты можешь есть эту гадость – вареный лук и фаршированную рыбу. С сыром я, правда, врала. Но так убедительно, что ты, слава Богу, верила.

- Я его терпеть не могу, - плевалась я, только бы он весь тебе достался – этот крошечный ломтик голландского сыра. Грамм двести на месяц. Больше ты не могла себе позволить на нашу с тобой пенсию.
- Это за свет, за квартиру, за воду, на проезд…

И дальше – «разврат»: две пачки «Севера» по четырнадцать копеек и ломтик сыра. Я видела, как ты размачивала в чае пересохшие корочки сыра. Не было у тебя любимее лакомства и денег на него не было.

Лет 20 после твоей смерти я дотронуться до него не могла. Потом не то, чтобы выросла, но как-то поняла, что я должна с этим что-то делать, должна приучить себя к тому, что тебя нет. Я купила сыру. Твердого, жёлтого, со «слезой», ровно твои двести грамм. Села и принялась им давиться: я заталкивала его в себя и не могла проглотить - душили слёзы. Потому что если есть сыр, и ем его я, - значит, тебя нет.

Они самые красивые, эти туфли. И доктор советует, – в них такая стелька, которая снимет мне боль в ступне. Я доходилась до артрита в том «барахле», ты была права. Я стала старая, Ба. Мне сегодня столько, сколько было тебе, когда я родилась. Какие же они красивые, твои башмаки. Я знаю, что ты пришла в них из Германии. Тебе их выдали в лагере, или ты сама их купила, выменяла, уже не узнать. Главное, - всё так, как ты хотела: я в твоих тупорылых, мордатых, самых надежных полуботинках.

И что с того, что мой сын с ужасом спрашивает: - Что это на тебе?
Я их уже не сниму. Осталось дождаться внучки, которой скажу:
- Драгоценная моя, застегни бабе пряжечку…

Сент. 2010

От автора – Леониду Школьнику

Дорогой Ленечка,
я хочу тебя не поздравить, а поблагодарить - за то, что долгие десять лет ты держишь на плаву корабль, где мы все танцуем на палубе... Я не знаю, как ты это делаешь. Даже не пытаюсь представить. Но обнаружила, что зажмуриваюсь, когда говорю о том, что ты готовишь пятисотый номер. Зажмуриваюсь инстинктивно - равно от ужаса и от восхищения. И когда пытаюсь себе назвать то, что ты делаешь, то в пределах знакомых образов вспоминаю только "Последний бой майора Пугачева" В.Шаламова. Там человек, прошедший до Берлина всю войну, бежит из зоны. На Колыме бежать некуда - даже если нет погони. А за ним идут по следу с собаками. И он отстреливается до последнего патрона... И умирает все-таки на свободе - вне колючки по периметру. У меня дух захватывало, когда я читала это впервые в недрах архива.
Ты так же встал в одиночку, делая своё издание. Выйдя за колючку, заплыв за все буйки, прорвав флажки. А по следу идут. Теперь их элегантно зовут "хакерами", а по сути - та же вохра. Ничего нового. Только не голодно и не холодно, если сравнивать с Колымой реальной, а не патетической.
Будь здоров, дорогой. Держи штурвал.
Количество обращений к статье - 1542
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (5)
Гость И. | 27.07.2015 02:40
Сашенька, у этой очаровательной девочки на фотографии Ваши глаза, Ваша улыбка . Вы –« родом из детства», потому так интересно читать все, что Вы пишете. Спасибо. И.М
Гуля | 20.07.2015 07:58
Замечательный, проникновенный рассказ. Спасибо, Александра.
Tara Levin, NY | 20.07.2015 01:12
Дорогая Саша, не перестаю восхищаться - до чего Вы богаты душой. Вы так красиво и бережно несете память обо всех тех, о ком этот трогательный рассказ... А ведь их так много! СПАСИБО, от души хочется поклониться Вам.
Абрам , Иерусалим | 18.07.2015 15:50
Александра, да будет Ваша память о бабушке светлой: она внучкой наверняка гордилась бы.
miron | 18.07.2015 06:24
Можно я Вам пожелаю:"... быть в этих "башмачках" на свадьбе Вашей внучки"?

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com